Сахар в чёрном кофе

Это произошло в одно из тех редких утр, когда съемок не было, и оба могли позволить себе выспаться. Юнги проснулся от непривычной тишины – не было привычного шума кофемашины, не слышно было шагов на кухне. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, лежал на полу идеально прямой полосой. Слишком идеально. Тишина была слишком… плотной. Он нахмурился, поднялся с кровати и вышел в основное пространство. Лофт был пуст. На кухне – чистота и порядок. Даже сиреневый плед аккуратно сложен. Тревога, холодная и острая, кольнула его под ложечкой. Он уже собирался проверить комнату Чимина, когда заметил. На столике у дивана, рядом со спящим кактусом Ёнди, лежал предмет, которого там быть не должно. Маленькая, почти пустая пластиковая упаковка от пластыря–блокатора. Рядом – записка, написанная тем же округлым почерком, но буквы дрожали: «Юнги–хён, простите. У меня кончился. Я пошел в аптеку. Обещаю, быстро вернусь. Чимин». Юнги замер, медленно осмысливая написанное. Потом его взгляд упал на часы. Десять утра. Чимин ушел один. Без блокатора. В субботу, когда улицы полны людей. В район, который не был их обычным маршрутом. Чистая, белая ярость, смешанная с леденящим душу страхом, накрыла его с головой. Он даже не успел подумать, просто действовал на чистом инстинкте. Через тридцать секунд он уже был одет, с ключами от машины в руке, выбегая из квартиры. Он ехал, нарушая все правила, его мозг лихорадочно прокручивал возможные маршруты. Ближайшая круглосуточная аптека была в двух кварталах. Он припарковался на «аварийке» прямо перед входом и ворвался внутрь. – Розовые волосы, невысокий, мальчик, – его голос звучал как удар хлыста. – Видели? Продавец–бета, широко раскрыв глаза, лишь покачал головой. – Н–нет… никого такого… Юнги выбежал на улицу, оглядываясь по сторонам. Его сердце бешено колотилось, в ушах стучала кровь. Он попытался взять себя в руки, заставить мозг работать. Чимин не идиот. Он бы пошел по самому прямому, освещенному пути. Юнги бросился пешком по главной улице, его взгляд сканировал каждого прохожего, каждую боковую аллею. Именно в переулке между двумя кафе он его и нашел. Вернее, услышал. Тихий, сдавленный голос, полный паники: «– Отстаньте, пожалуйста…» Юнги свернул в переулок, и картина, открывшаяся ему, заставила кровь застыть в жилах. Чимин, прижавшись спиной к кирпичной стене, был окружен тремя молодыми альфами. Они не трогали его, но стояли слишком близко, образуя полукруг, перекрывая выход. Их позы, их ухмылки говорили сами за себя – это была стая, почуявшая легкую добычу. А запах… боже, запах. Даже отсюда, с нескольких метров, Юнги чувствовал его – чистый, ничем не приглушенный, сладкий и манящий аромат испуганного омеги. Он был как мед для мух. – Эй, малыш, не бойся, мы просто поболтать хотим, – тянул один из них, пытаясь дотронуться до пряди розовых волос. Чимин отшатнулся, его лицо было белым как мел, глаза – огромными от ужаса. Он пытался сделать то, чему его учили – держать спину прямо, но страх был сильнее. Юнги не кричал. Он просто пошел на них. Его шаги были тяжелыми, мерными, как шаги судьбы. Альфа–аура, которую он выпустил на свободу, была не просто угрозой. Она была обещанием боли. Неистовой, безжалостной. – Отойти. От него, – прозвучало тихо, но так, что у всех троих инстинктивно сжались животы. Они обернулись и замерли. Перед ними был не просто рассерженный альфа. Это было нечто первобытное. Взгляд Юнги был пустым и ледяным, как скала, но в нем читалась готовность разорвать всех на части. – Эй, мужик, не кипятись, мы ничего… – начал заводила, но голос его дрогнул. – Я сказал – отойти, – повторил Юнги. Он уже был рядом. Его глаза встретились с взглядом Чимина, и в них на миг промелькнуло что–то – нежность? облегчение? – прежде чем снова стать ледяными, обращенными к троим. – У вас три секунды. Потом я перестану быть вежливым. Инстинкт самосохранения сработал. Альфы, бормоча что–то невнятное, отступили, разомкнули круг и быстро зашагали прочь, оборачиваясь через плечо. Как только они скрылись из виду, броня Юнги треснула. Он рванулся к Чимину, схватил его за плечи, осматривая с головы до ног. – Тронули? Сделали что–то? Говори! Чимин лишь покачал головой, губы его дрожали, из глаз катились тихие, беззвучные слезы. Он был в шоке. Юнги не стал больше ничего спрашивать. Он снял с себя свой собственный темный кожаный пиджак, пахнущий его альфа–запахом – резким, дымным, властным – и накинул его на плечи Чимина, закутав его с головой, как в кокон. Потом обнял за плечи и повел к машине, почти неся его. Его движения были резкими, порывистыми, в них все еще кипела ярость, но прикосновения к Чимину – осторожными. Он усадил его на пассажирское сиденье, пристегнул, сам сел за руль и рванул с места. Всю дорогу он молчал, сжимая руль, а Чимин сидел, закутанный в пиджак, мелко дрожа и утирая слезы рукавом. В лофте Юнги первым делом запер дверь на все замки. Потом повернулся к Чимину, который все еще стоял посреди комнаты в его огромном пиджаке, похожий на потерянного ребенка. И тут терпение Юнги лопнуло. – Ты вообще думал?! – его голос грохнул, как удар грома, заставив Чимина вздрогнуть. – Ты что, настолько глуп, чтобы выйти один, без защиты, когда у тебя кончился блокатор?! Ты не мог сказать мне?! Ты не мог подождать?! Ты хоть представляешь, что могло случиться?! Эти ублюдки… Он не договорил, потому что Чимин наконец поднял на него глаза. И в этих глазах был не только страх. Было горькое, глубокое понимание собственной ошибки, стыд и… боль. Не физическая. Та, что пострашнее. – Я… я не хотел вас беспокоить, – прошептал он, и голос его сорвался. – Вы так много работаете… я подумал, это моя проблема, я сам… Вы говорили, что я должен быть сильнее… а я… я просто хотел новые блокаторы… Последние слова потонули в рыданиях. Он стоял и плакал, бессильно опустив руки, а огромные рукава пиджака свисали, как крылья сломанной птицы. Весь гнев Юнги разом выдохся, сменившись острой, мучительной нежностью и тем самым чувством вины, которое уже стало его постоянным спутником. Он подошел, и его руки, еще недавно сжимавшиеся в кулаки от ярости, сами собой потянулись к этому плачущему комочку. Он не обнял его. Он просто положил руки ему на плечи, чувствуя, как тот вздрагивает под каждым прикосновением. – Чимин, – его голос стал тихим, хриплым. – Слушай меня. Ты – не беспокойство. Ты – ответственность. Моя. Идиотская, нелепая, не вовремя свалившаяся на голову ответственность. Но моя. Понимаешь? Если у тебя кончается блокатор – ты говоришь мне. Если тебе страшно – ты говоришь мне. Если ты хочешь куда–то пойти один – ты говоришь мне, и мы решаем, как это сделать безопасно. Ты не «сам». Не в этом городе. Не со своим запахом. Пока ты здесь, под моей крышей, твоя безопасность – это моя забота. И я не потерплю, чтобы ты так рисковал. Никогда. Больше. Никогда. Он говорил это, глядя прямо в его заплаканные глаза, вкладывая в каждое слово весь свой вес, всю свою альфа–уверенность. Это не были слова любви. Это были слова закона. Его закона. И для Чимина, который искал в этом хаотичном мире хоть какую–то опору, они значили больше всяких нежностей. Чимин кивнул, вытирая лицо. – Простите. Я больше не буду. – Хорошо, – Юнги выдохнул, снял с него пиджак и повесил на спинку стула. Запах страха и слез все еще витал в воздухе, смешиваясь с его собственным. – Теперь иди, умойся. Прополощи лицо холодной водой. А потом… – он запнулся, – потом, если хочешь, приготовь нам чай. И… достань тот торт. Сегодня можно. Пока Чимин был в ванной, Юнги подошел к окну. Его руки все еще дрожали от выброса адреналина. Он смотрел на улицу, где всего полчаса назад его мальчик… его мальчик?.. Да, его. Сейчас он уже мог признать это. Его мальчик чуть не стал жертвой. Из–за простой, детской ошибки. Из–за желания быть самостоятельным. Он понял, что его уроки были лишь теорией. А реальность оказалась гораздо страшнее. И он должен быть лучше. Должен предвидеть больше. Должен закрыть каждую щель, через которую в их жизнь могло прорваться что–то враждебное. Чимин вернулся, с мокрыми волосами и покрасневшими глазами, но уже более спокойный. Они молча выпили чай и съели по куску вчерашнего торта. Тишина между ними была тяжелой, но не неловкой. Она была наполнена пониманием. Переломным моментом. Перед сном Юнги зашел в комнату Чимина. Тот уже лежал, укрывшись одеялом, и смотрел в потолок. – Завтра, – сказал Юнги, останавливаясь в дверном проеме, – мы купим блокаторы. С запасом. Большим. И я покажу тебе, как пользоваться экстренной кнопкой на телефоне. И впишу свой номер первым в списке контактов. Под именем «Юнги». Без «–хёна». Понятно? Чимин кивнул, и в темноте Юнги увидел слабую улыбку на его губах. – Понятно. Спокойной ночи, Юнги. – Спокойной ночи, Чимин. Юнги вышел, прикрыл дверь и прошелся по лофту. Его взгляд упал на свой пиджак, все еще висящий на стуле. Он подошел, взял его, собираясь убрать в шкаф. Но потом остановился, поднес к лицу и глубоко вдохнул. Там пахло страхом, слезами, сладкой ванилью… и им самим. Их запахи смешались воедино, создав новый, уникальный аромат – запах пережитой вместе опасности, страха и обретенного доверия. Он не стал убирать пиджак. Он повесил его на спинку кресла в гостиной, где тот и остался – немой страж, напоминание о том, как тонка грань между безопасностью и катастрофой. И о том, что отныне он, Мин Юнги, будет стоять на этой границе. Не потому что должен. А потому что не мог иначе.