Сахар в чёрном кофе

После инцидента с Джехваном в поведении Юнги появилась новая, едва уловимая черта – сверхбдительность. Он не просто знал, где находится Чимин на площадке; он чувствовал его, как радар. Его взгляд, обычно прикованный к монитору, теперь периодически скользил по периметру, отмечая розовые волосы под кепкой, проверяя, не приближается ли к нему кто–то чересчур настойчиво. Он стал чаще отдавать приказы через Чимина, держа его рядом, в зоне прямой видимости. Чимин, в свою очередь, извлек из случившегося урок. Его наивность не исчезла, но покрылась тонким, почти невидимым слоем осторожности. Он научился уклоняться от слишком пристальных взглядов, отвечать на вопросы вежливо, но односложно, а в моменты тревоги его глаза автоматически искали Юнги – каменную стену в бушующем море. Съемки подходили к концу, и наступал период монтажа. Это означало долгие часы в затемненной монтажной, где царила особая, напряженная атмосфера. Именно здесь, в тесном, замкнутом пространстве, Юнги начал замечать кое–что еще. Он чувствовал усталость Чимина – не физическую, а нервную. Мальчик изо всех сил старался не отставать, но постоянное давление, необходимость быть начеку и просто гнетущая серьезность происходящего выматывали его. Иногда, сидя на стуле в углу, он незаметно для себя начинал клевать носом, а потом вздрагивал и выпрямлялся, полный вины. – Хватит, – сказал как–то Юнги, не отрываясь от экрана, где бежали кадры. – Иди домой. Ты здесь уже не нужен. – Но я могу помочь… – начал было Чимин. – Приказано, – отрезал Юнги, и в его голосе не было места для споров. – Ты мешаешь концентрации. Иди. Чимин ушел, огорченный, но послушный. Юнги же остался, чувствуя странную пустоту в комнате, где только что витал сладковатый запах. На следующий день он пришел домой позже обычного и застал неожиданную картину. Весь лофт был безупречно убран – не просто прибран, а вычищен до блеска. На кухонном столе под стеклянным колпаком красовался идеальный шоколадный торт. А на диване, свернувшись под сиреневым пледом, спал Чимин. Рядом, на полу, валялась книга по основам кинопроизводства, которую Юнги принес ему на прошлой неделе. На столике у дивана стоял Ёнди, а рядом с ним – новый, маленький суккулент в голубом горшке и еще одна записка: «Это Чучу. Он очень стеснительный. Ёнди присмотрит за ним». Юнги стоял и смотрел на спящего мальчика. На его разметавшиеся по подушке розовые волосы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, на пухлые, приоткрытые губы. В груди что–то сжалось – не тревогой, а чем–то теплым и щемящим. Он подошел, наклонился и поправил плед, который сполз на пол. Чимин что–то пробормотал во сне и уткнулся лицом в подушку. Именно в этот момент Юнги принял решение. Теоретическими объяснениями и защитой на расстоянии тут не обойтись. Нужны практические уроки. Жесткие, но необходимые. Он разбудил Чимина на следующее утро раньше обычного. Тот, сонный и помятый, смотрел на него вопросительно. – Сегодня тебя нет в графике у монтажеров, – заявил Юнги. – У нас свои дела. Одевайся. Попроще. Они сели в машину, и Юнги повез их не в сторону студии, а в другой район города – более оживленный, деловой. Он нашел платную парковку, вышел и, не объясняя ничего, повел Чимина по улице. – Первое упражнение, – сказал он, идя рядом с ним. – Идем через толпу. Твоя задача – не отставать от меня больше чем на полшага. Не смотреть по сторонам. Не реагировать на запахи. Фокусируйся на моей спине. Понял? Чимин кивнул, сжимая ремешок своей сумки. Они вошли в поток людей. Юнги шел быстро, уверенно, рассекая толпу. Чимин, мелко перебирая ногами, старался удержаться за ним. Мимо проходили альфы, бетты, омеги – какофония запахов, взглядов, энергий. Кто–то из альф, проходя мимо, обернулся, уловив сладкий шлейф. Чимин инстинктивно съежился. – Не опускай голову! – резко бросил Юнги через плечо, не замедляя шага. – Ты не жертва. Иди. Они прошли так несколько кварталов, потом Юнги свернул в относительно безлюдный переулок и остановился. – Нормально? – спросил он, оглядывая Чимина. Тот дышал чуть учащенно, но держался. – Нормально, – выдохнул Чимин. – Хорошо. Урок второй. – Юнги сложил руки на груди. – Я сейчас буду тобой. Наивным, глупым омегой. Ты – я. Холодный, уверенный в себе альфа. Подойди ко мне и скажи что–нибудь. Что угодно. Как Джехван. Попытайся напугать, соблазнить, запутать. Чимин смотрел на него с полным недоумением. – Я… я не могу. – Можешь, – холодно парировал Юнги. – Это игра. Но игра по серьезным правилам. Начинай. Он намеренно расслабил позу, сделал взгляд расплывчатым, чуть приоткрыл рот – пародия на беззащитность. Чимин подошел на шаг, потом на еще один. Он был явно в растерянности. – Эм… привет, – неуверенно начал он. – Слишком тихо, – оборвал его Юнги. – Уверенность. Власть. Ты альфа. Ты главный. Чимин сглотнул, выпрямил спину. – Привет. Ты… ты тут один? – Лучше. Но все еще слабо. Наглей. – Юнги сделал свое лицо еще глупее. – Я же милый, правда? Пахну вкусно? К его удивлению, Чимин вдруг нахмурился. Не от смущения, а от… отвращения? Он сделал шаг вперед, и его голос, хотя и тихий, зазвучал с неожиданной твердостью. – Отойди. У меня есть дела. В его тоне, в сжатых кулаках, в напряженной линии плеч было что–то от настоящего Юнги. Не копия, а отголосок. И это сработало. Юнги–«жертва» инстинктивно отступил на полшага. – Вот так, – сказал уже своим обычным голосом Юнги, и в его глазах мелькнуло одобрение. – Ты почувствовал разницу? Нельзя показывать страх. Даже если он есть. Страх – это приглашение. Уверенность – это стена. Запомни это. Они провели так еще час. Юнги ставил его в разные воображаемые ситуации, заставлял отвечать на грубость, на навязчивость, на лесть. Чимин сперва сбивался, краснел, терялся, но постепенно начал улавливать суть. Это была не агрессия. Это была защита. Спокойная, твердая, непререкаемая. – Последнее на сегодня, – сказал Юнги, когда они уже шли обратно к машине. – Запах. Ты не можешь его полностью контролировать, но можешь управлять тем, что его вызывает. Страх, паника, смущение – все это делает его сильнее, «вкуснее» для таких, как Джехван. Спокойствие, уверенность, даже легкое раздражение – это нейтральные состояния. Когда чувствуешь, что начинаешь паниковать – дыши. Вспоминай что–то нейтральное. Свой торт. Свой кактус. Мой… мой приказ тебе держаться. Что угодно. Но не давай страху взять верх. В машине по дороге домой Чимин сидел молча, переваривая все услышанное. Потом тихо спросил: – Юнги–хён… а почему вы все это делаете? Тратите на меня столько времени? Юнги какое–то время молчал, глядя на дорогу. – Потому что я не хочу, чтобы то, что случилось в коридоре, повторилось. Потому что я впустил тебя в свою жизнь и на свою территорию. И теперь твоя безопасность – это часть моей ответственности. А я свои обязанности выполняю. Всегда. Он сказал это сухо, почти по–деловому, но для Чимина эти слова значили больше любой нежности. Это была не сентиментальность, а факт. Железный и неоспоримый. – Я понял, – тихо сказал Чимин. – Спасибо. Я постараюсь… быть хорошей стеной. Впервые за весь день на лице Юнги дрогнуло что–то вроде улыбки. Очень сдержанной, почти невидимой. – Сначала научись быть крепкой дверью. Стена – это уже высший пилотаж. Вечером, когда Чимин, уставший, но довольный, уснул раньше обычного, Юнги остался в гостиной. Он подошел к подоконнику, где стояли два горшка. Ёнди, колючий и молчаливый, и Чучу, стеснительный, как гласила записка. Он тронул пальцем землю в горшке Чучу. Она была влажной. Полито. Он оглядел лофт. Сиреневый плед на диване. Книга по кинопроизводству на столике. Запах шоколадного торта, все еще витающий в воздухе. И тишину, которая больше не была пустотой. Она была наполнена присутствием. Мирным, спящим присутствием того, кого он сегодня учил выживать в мире, который сам Юнги так ненавидел за его жестокость и лицемерие. Он учил его быть сильным. Но, глядя на эти два горшка на подоконнике, Юнги понимал, что именно эта хрупкая, нежная сила Чимина уже успела сделать сильнее его самого. И в этом был самый неожиданный урок из всех.