Сахар в чёрном кофе

Идиллия, как и следовало ожидать, не могла длиться вечно. Не потому, что их чувства ослабели, а потому, что жизнь – это не только рассветы на пляже и страстные ночи. Это еще и работа, стресс, усталость. У Юнги начался новый проект. Не просто сложный, а проклятый. Продюсером снова оказался Джехван, который, наученный горьким опытом, не лез к Чимину, но с лихвой компенсировал это саботажем на профессиональном уровне. Бюджет урезали в последний момент, ключевой актер–альфа внезапно сломал ногу, а погода на натурных съемках решила устроить непрерывный двухнедельный ливень. Все это выливалось на голову Юнги тоннами проблем, бессонных ночей и леденящей ярости. Он возвращался домой поздно, часто за полночь, пахнущий дождем, холодным кофе и раздражением. Его обычно сдержанная холодность теперь превратилась в ледяную стену. Он почти не разговаривал, отмахивался от заботы Чимина, а его прикосновения, если они вообще были, стали короткими, формальными, как будто он боялся заразить его своим плохим настроением. – Не надо сейчас, Чимин, – отрезал он, когда тот попытался помассировать ему нахмуренный лоб. – Ужин в духовке, – тихо говорил Чимин, отступая, будто обожженный. – Не голоден, – бросал Юнги, проходя мимо на кухню, чтобы налить себе виски. Чимин старался не принимать это на свой счет. Он понимал – работа, стресс. Он помнил Юнги на съемках, помнил его ярость и концентрацию. Но тогда он был рядом, полезен. А сейчас… сейчас он чувствовал себя лишним. Ненужным грузом в и без того перегруженной жизни альфы. Его собственное сердце сжималось от боли каждый раз, когда Юнги отворачивался или отвечал односложно. А потом пришли странности в его собственном теле. Легкая, но постоянная тошнота по утрам. Необычная сонливость в середине дня. И странная, тянущая чувствительность в груди. Сначала он списывал это на переживания, на стресс от холодности Юнги. Но когда однажды утром запах любимого кофе, который он готовил для Юнги, вызвал у него такой приступ рвоты, что пришлось бежать в ванную, страх поселился в его душе ледяным комом. Он купил тест в аптеке по дороге с работы, крадучись, как преступник. Сделал его в одиночестве, пока Юнги еще не вернулся. Две яркие, недвусмысленные полоски проявились почти мгновенно, уставившись на него с пластикового корпуса, как приговор. Беременен. Слово отдалось в его ушах оглушительным звоном. Он опустился на пол в ванной, прижав тест к груди, и его тело охватила мелкая, неконтролируемая дрожь. Ребенок. Их ребенок. Часть его и часть Юнги, росла внутри него. И первое, что пришло в голову после шока и странной, щемящей нежности, был ледяной голос Юнги из прошлого: «Сейчас я просто хочу наслаждаться тобой. Только тобой». И его собственное лицо в последние дни – усталое, раздраженное, закрытое. Юнги был на пределе. Его мир рушился из–за работы. А теперь… теперь Чимин принесет ему еще одну проблему. Незапланированную, не вовремя, от которой нельзя просто отмахнуться. Ужас сковал его. Он представил, как говорит Юнги. Видит, как его темные глаза, и без того холодные, становятся совсем пустыми. Слышит его резкий, раздраженный голос: «Ты что, не мог быть осторожнее? Сейчас? Ты знаешь, что у меня сейчас творится?» Нет. Он не выдержит этого. Не сможет увидеть разочарование или злость в глазах человека, которого любил больше жизни. Эта мысль была страшнее всего. Чимин спрятал тест на дно своего ящика с носками, подальше от глаз. Он старался вести себя как обычно, но внутри его разрывало на части. Он готовил ужин, и его тошнило от запаха пищи. Он улыбался, когда Юнги наконец–то бросал на него беглый взгляд, а внутри плакал. Он ложился спать рядом с ним, чувствуя, как огромная, непреодолимая стена вырастает между их телами, даже когда они касались друг друга. Юнги, поглощенный своими демонами, почти не замечал перемен. Он видел, что Чимин бледнее обычного, тише, но списывал это на свою жестокость. И это заставляло его злиться на себя еще больше, что лишь усугубляло его раздражительность. Порочный круг. – Ты заболел? – резко спросил он как–то утром, заметив, как Чимин, позеленев, отодвигает тарелку с яичницей. – Нет, просто… не хочется, – соврал Чимин, глядя в стол. – Тебе надо есть, – проворчал Юнги, не глядя на него. – Ты и так как тростинка. Не добавляй мне забот. Эти слова «добавь забот» вонзились в сердце Чимина, как нож. Он едва сдержал слезы. Дни тянулись, становясь невыносимыми. Чимин чувствовал, как его тайна растет внутри него, тяжелеет, становится все реальнее. Он уже не просто боялся реакции Юнги. Он боялся потерять его. Боялся, что Юнги увидит в этом ловушку, обузу, конец своей свободы и карьеры. Что он… отвернется. Однажды вечером, когда Юнги снова задержался на студии, Чимин не выдержал. Он достал тест, сел на пол в спальне, прижал его к животу и зарыдал. Тихими, безнадежными рыданиями, от которых болело все внутри. Он хотел этого ребенка. Уже хотел. Эта маленькая, тайная часть их обоих казалась ему чудом. Но цена этого чуда могла быть катастрофической. Он не услышал, как открылась дверь. Не услышал шагов. Услышал только ледяное, ошеломленное: «Что это?» Чимин вздрогнул, как от удара током, и поднял заплаканное лицо. Юнги стоял в дверном проеме, сняв куртку, его лицо было усталым, а в глазах – та самая холодная пустота, которой так боялся Чимин. Его взгляд был прикован к пластиковой палочке в дрожащих пальцах Чимина. Мир остановился. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Чимина. – Чимин, – голос Юнги был плоским, без интонаций. – Что у тебя в руках? Ответь. Чимин попытался что–то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук. Он протянул тест дрожащей рукой. Юнги медленно подошел, взял его. Его взгляд скользнул по двум полоскам, и что–то дрогнуло в его каменном выражении. Не радость. Не гнев. Шок. Чистейший, оглушающий шок. Он поднял глаза на Чимина. – Ты… беременен? Чимин мог только кивнуть, свесив голову, ожидая удара. Ожидая крика, упреков, ледяного молчания. Но удар не пришел. Вместо этого он услышал тяжелый, сдавленный вздох. Потом – звук, как тест упал на ковер. И вдруг перед ним опустились на колени. Большие, теплые руки осторожно взяли его за лицо и заставили поднять голову. – Посмотри на меня, – прозвучало тихо, и в голосе Юнги уже не было льда. Там была… паника? Боль? – Сколько? Когда ты узнал? Почему… почему молчал? Слезы хлынули из глаз Чимина с новой силой. – Я… я боялся. Ты был такой злой, такой уставший… ты говорил, что… что сейчас только меня… а я… я добавил тебе забот… – он говорил сбивчиво, сквозь рыдания, не в силах остановиться. – Я не хотел тебя расстраивать… не хотел, чтобы ты злился на меня… – Боже, Чимин, – вырвалось у Юнги, и его голос дрогнул. Он притянул его к себе, крепко, почти болезненно обнимая, пряча лицо в его розовых волосах. – Идиот. Маленький, глупый идиот. Как ты мог… как ты мог так думать? Как ты мог бояться мне сказать? – Ты же был против… говорил, рано… – всхлипнул Чимин, вжавшись в его объятия, как в последнее убежище. Юнги отстранился, держа его за плечи, и заглянул в глаза. Его собственные глаза были яркими, влажными, в них бушевала буря из вины, страха, удивления и чего–то еще, огромного и невыразимого. – Я говорил, что сейчас хочу наслаждаться тобой. Что сейчас – не время планировать. Но это… – он жестом указал на его еще плоский живот, – это не план, Чимин. Это факт. Наш факт. И ты… ты думал, я могу на тебя злиться за это? Ты думал, я могу тебя отвергнуть? В его голосе прозвучала такая боль, такое недоумение, что Чимин наконец осмелился взглянуть на него по–настоящему. И увидел не гнев. Не раздражение. А абсолютную, всепоглощающую растерянность и… ответственность. Тяжелую, как скала, но принятую безоговорочно. – Я… я не знал, что думать, – прошептал Чимин. – Ты был так далеко… – О Боже, – Юнги снова прижал его к себе, и его тело слегка дрожало. – Это я… это моя вина. Я ушел в себя. Я позволил работе, этому аду… я позволил всему этому встать между нами. Я отпугнул тебя. Заставил тебя бояться меня. – Он говорил это в его волосы, и каждое слово было полным искреннего ужаса. – Чимин, прости. Прости меня, пожалуйста. Я… я не знал. Я был слеп и глуп. Он отстранился снова, теперь уже полностью сосредоточившись на нем. Его руки осторожно легли на живот Чимина, большой, теплые ладони, которые дрожали. – Здесь? Наш ребенок? Чимин кивнул, наконец позволяя надежде просочиться сквозь лед страха. – Да. Наш. Юнги закрыл глаза, сделал глубокий, прерывистый вдох. Когда он открыл их снова, в них была решимость. Твердая, как гранит. – Слушай меня. Сейчас и всегда. Никогда. Слышишь? Никогда больше не бойся сказать мне что–то. Никогда не думай, что ты – обуза, проблема или «добавленная забота». Ты – самое важное, что есть в моей жизни. А это… – он снова посмотрел на его живот, и его голос стал тише, благоговейнее, – это часть тебя. Часть нас. Это… это невероятно. Он наклонился и очень осторожно, как будто боялся сломать, поцеловал его в живот поверх одежды. Потом поднялся и поцеловал его в губы – долго, нежно, с такой облегченной нежностью, что у Чимина снова потекли слезы, но теперь это были слезы счастья. – Все будет хорошо, – прошептал Юнги, прижимая его лоб к своему. – Я обещаю. Я разберусь с работой. Я улажу все. Но ты и ребенок – вы теперь мой главный проект. Мой единственный по–настоящему важный проект. Я буду рядом. На каждом шагу. Понял? Чимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших его чувств. Он обнял Юнги, прижался к его крепкой, надежной груди и впервые за долгие дни почувствовал, как лед внутри него тает, сменяясь теплым, всепобеждающим светом. Он не ошибся. Его альфа, его Юнги, был его домом. И каким бы ни был шторм снаружи, внутри этого дома всегда будет безопасно. Для него. И для их маленького, еще даже не рожденного чуда.