Сахар в чёрном кофе

Известие о беременности стало тем самым ударом молотка, который вбил последний, самый важный клин в фундамент их отношений. Все сомнения, все невидимые трещины, все остатки неуверенности – разом испарились. Перед ними стоял факт, который нельзя было игнорировать, отодвинуть или замолчать: они создали новую жизнь. И это изменило все. Первые недели были временем притирки к новой реальности. Юнги превратился из раздраженного, отстраненного альфы в гиперопекающего, почти одержимого защитника. Он отменил все, что мог, на работе, передав часть полномочий Минхо. Его главной задачей теперь стало следить, чтобы Чимин вовремя ел, достаточно спал и ни в чем не нуждался. Он засыпал врачей вопросами, скупал книги о беременности омег и строго следил, чтобы в лофте всегда были нужные витамины и правильная еда. Чимин, в свою очередь, постепенно отпускал страх. Видя, как Юнги, несмотря на внешнюю суровость, трепетно заботится о нем, как он по ночам, думая, что Чимин спит, кладет руку на его еще плоский живот и что–то тихо шепчет, он понял – его худшие кошмары не сбылись. Юнги не видел в этом проблему. Он видел… миссию. Самую важную в жизни. Беременность, как и предупреждал врач, протекала у омеги не совсем так, как у женщин. Не было токсикоза в классическом понимании, но была обостренная чувствительность к запахам и невероятная, почти животная потребность в близости и защите. Чимин стал еще более «гнездовым» – он обожал находиться в окружении вещей, пахнущих Юнги, и мог подолгу просто сидеть, прижавшись к нему, вдыхая его альфа–запах, который действовал на него лучше любого успокоительного. А еще у него появилась странная, новая черта – он стал очень разборчив в еде, и его капризы были невероятно специфичны. Однажды в три часа ночи он разбудил Юнги, плача, потому что ему до боли захотелось соленых крекеров с клубничным джемом. Юнги, моргая от сна, без единого слова встал, оделся и поехал в круглосуточный супермаркет через весь город. Он вернулся с крекерами, джемом и еще парой банок соленых огурцов «на всякий случай». Чимин, счастливый и виноватый, съел свою странную закуску, а потом заснул, уткнувшись носом в шею Юнги, который просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя себя самым счастливым и самым растерянным человеком на планете. Постепенно живот начал округляться. Сначала это был едва заметный, мягкий выступ под свитерами. Потом – явная, не скрываемая выпуклость. Чимин сначала стеснялся, старался носить свободную одежду, но Юнги, наоборот, казалось, был очарован этим изменением. Он часто обнимал его сзади, кладя ладони на живот, и целовал в шею, шепча что–то на ухо. Иногда он просто стоял и смотрел, как Чимин, сосредоточенно хмурясь, пытается завязать шнурки, и его лицо озаряла такая нежная, глубокая улыбка, что Чимин забывал, зачем вообще нагибался. Их сексуальная жизнь тоже изменилась. Она не прекратилась – инстинкты омеги во время беременности, наоборот, могли становиться сильнее, требуя подтверждения связи и защиты от своего альфы. Но теперь это была другая близость. Более медленная, более нежная, полная благоговения. Юнги был невероятно осторожен, его прикосновения были легкими, как перышко, а позы он выбирал такие, чтобы никоим образом не давить на растущий живот. Чимин же, чье тело становилось все более чувствительным, часто плакал от переизбытка ощущений – не от боли, а от той вселенской нежности и близости, которую дарил ему Юнги, сливаясь с ним в темноте их спальни. Однажды вечером, лежа в ванной (Юнги установил огромную новую ванну, потому что Чимин жаловался на боли в спине), Чимин вдруг ахнул. – Что такое? – мгновенно насторожился Юнги, который сидел рядом на табуретке, читая ему вслух сценарий. – Движение, – прошептал Чимин, его глаза стали огромными. – Я почувствовал… как будто пузырь лопнул внутри. Или… бабочка. Юнги замер, отложив папку. – Правда? Позволь. Он осторожно опустился на колени рядом с ванной и положил свою большую, теплую ладонь на мокрый, округлый живот Чимина. Они оба затаили дыхание, ждали. Сначала – ничего. Потом – легкий, едва уловимый толчок изнутри, будто кто–то нежно ткнул пальцем из–под воды. Юнги вздрогнул так, как будто его ударили током. Его глаза встретились с глазами Чимина, и в них было что–то первобытное, потрясенное, благоговейное. – Он… он пинается, – прошептал он, и его голос сорвался. – Наш ребенок. Он живой. Он здесь. С этого момента ритуал «общения с животиком» стал их любимым занятием. Юнги разговаривал с ним, читал ему (обычно сухие технические описания съемочного процесса, от чего Чимин смеялся), пел под нос странные, придуманные на ходу мелодии. А малыш, казалось, узнавал его голос и голос Чимина – активнее всего он шевелился, когда они оба были рядом и разговаривали. Беременность сделала Чимина не только физически другим, но и как–то… мудрее. В его глазах появилась глубина, спокойная уверенность. Он меньше суетился, больше прислушивался к себе и к маленькому существу внутри. Он окончательно оставил работу в кофейне, но не сидел без дела – он начал вязать. Сначала неуклюжие, кривые салфетки, потом – крошечные пинетки и шапочки нежного, сиреневого цвета. Юнги, застав его за этим занятием, мог просто сесть рядом и молча наблюдать, как маленькие пальчики ловко управляются со спицами, и на его лице было выражение такого абсолютного мира, что казалось, весь внешний хаос ему больше не страшен. Конечно, были и трудности. У Чимина часто болела спина, отекали ноги, и по ночам его мучили судороги. Юнги каждый раз вскакивал, растирал ему икры, делал массаж, носил на руках в ванную, если нужно. Он ни разу не пожаловался, не выглядел раздраженным. Это была его обязанность, его священный долг, и он выполнял его с такой же безжалостной эффективностью, с какой когда–то руководил съемками. Однажды, на седьмом месяце, Чимин, разглядывая себя в зеркале в профиль, вдруг расплакался. – Я страшный, – всхлипывал он. – Как шар. И растяжки… Юнги, не говоря ни слова, подошел сзади, обнял его, положив руки на его большой, тяжелый живот. Он посмотрел на их отражение – на себя, высокого, серьезного, и на этого круглого, розовощекого, плачущего мальчика в его объятиях. – Ты прекрасен, – сказал он тихо, но так, что сомнений не оставалось. – Ты носишь в себе наше будущее. Ты – самое красивое, что я когда–либо видел. Эти растяжки – не шрамы. Это отметины храбрости. Моей храброй, маленькой омеги. Чимин перестал плакать, уткнулся лицом в его грудь и просто стоял так, пока Юнги нежно целовал его в голову. По мере того как рос живот, в лофте начали появляться детские вещи. Сначала осторожно, почти стыдливо – маленький комбинезон, купленный Юнги тайком. Потом – целая коробка подарков от Минхо и других членов съемочной группы, которые уже давно все поняли и теперь относились к Чимину с отеческой нежностью. Наконец, в гостевой комнате, которую теперь все называли детской, появилась кроватка, пеленальный столик и целый выводок плюшевых игрушек, большая часть которых была подарена самим Юнги, выбравшим самых уродливых и трогательных зверей, какие только смог найти. Они не знали пола. Не хотели знать. Для них это было чудо само по себе, и они с нетерпением ждали момента, когда смогут увидеть, кто же это – маленький альфа, бета или омега. Их ребенок. В последний месяц Юнги практически не отходил от Чимина. Он работал из дома, все дела решал по телефону. Его мир сузился до размеров их лофта, до этого круглого живота, до улыбки Чимина и его тихих разговоров с малышом. Как–то раз, сидя на диване (теперь специальном, ортопедическом), Чимин положил руку Юнги себе на живот, где в тот момент бушевала настоящая буря. – Он сегодня активный, – улыбнулся Чимин. – Она, – поправил его Юнги, глядя на то, как под его ладонью выпирает то коленка, то локоть. – Чувствую характер. Упрямый, как я. – Или чувствительный, как я, – парировал Чимин. – В любом случае, идеальный, – заключил Юнги и наклонился, чтобы поцеловать живот, а потом – его пухлые, ставшие еще слаще губы. Они сидели так, в тишине, слушая, как их ребенок устраивает футбольный матч у него внутри. За окном шел мягкий, весенний дождь – тот самый, что когда–то привел Чимина в его жизнь. Только теперь они были не под ним, а в тепле и безопасности их дома, их любви, их ожидания. Чимин посмотрел на Юнги, на его сильные руки, лежащие на его животе, на его сосредоточенное, серьезное лицо, и почувствовал волну такой всеобъемлющей любви, что ему показалось, сердце вот–вот выпрыгнет из груди. Он взял его руку и прижал к щеке. – Спасибо, – прошептал он. – За что? – не понимающе взглянул на него Юнги. – За все. За этот дождь. За этот дом. За… за него. За то, что ты мой. Юнги не ответил. Он просто притянул его к себе, насколько позволял живот, и крепко, молча обнял. В этом объятии было все. И прошлое, и настоящее, и будущее, которое вот–вот, с первым криком нового человека, начнется. И они были к нему готовы. Вместе. Как и всегда.