49%

Шарлю четырнадцать, когда аккурат перед предпоследним заездом в европейском чемпионате приходят результаты анализов. Отец разворачивает листок бумаги, пробегает по печатному тексту глазами и тут же с облегчением улыбается, радостно хлопая Шарля по плечу, прежде чем отойти ещё раз проверить карт. — Отлично, Шарли, сможем сосредоточиться на гонках. Станешь чемпионом. Шарль выхватывает бумажку, что тут же мнется в его влажных от волнения руках, — хоть не порвал самый определяющий документ в своей жизни, уже успех, — и сразу находит нужные числа глазами. Оказывается, что Шарлю до альфы как до Луны и даже не обратно — в первой строке красуется пустой ноль. Почти как оскорбление. От этого к горлу подкатывает ком, а и так перегруженный волнениями мозг уже прикидывает варианты насмешек от других детей в паддоке. Да быть того не может. У него Лоренцо альфа на 80 процентов, а Жюль так вообще… Вон у того же едва перешагнувшего десяток Артура уже вовсю начинают вытягиваться эталонные альфачьи клыки. Он спускается глазами ниже и наверняка бледнеет — чувствует, как сердце пропускает удар: 49 процентов омеги и 51 беты. Это, должно быть, какая-то ошибка. Не поймите его неправильно, он рад, что не омега. К ним вечно какое-то особое внимание, что в школе от учителей, что в паддоках всего мира — Шарль считает, что многого насмотрелся, мотаясь по картингам Европы. И относятся к ним как-то… снисходительно. В старших сериях, если омега выигрывает гонку, всегда добавляется едкое «несмотря на…», и Шарлю даже с экрана телевизора видно, как меняются их лица. К тому же выигрывали они не часто, что Шарлю совершенно не подходило, а вот пропадали «по семейным обстоятельствам» с завидной регулярностью. Шарль знает, Шарль не дурак, он, когда бывает в школе, внимательно следит за старшими — там разница всегда видна невооруженным глазом. Он лишь чуть-чуть омегам завидует. Они могут школу прогуливать. Шарль все за это отдал бы. Быть бетой не сложно, но быть бетой — значит быть обычным. И прикладывать чуть больше усилий, чтобы тебя заметили. Шарлю четырнадцать, и он уже прочувствовал это на себе: мама с папой не говорят ему, но он подслушивает разговоры — даже Жюлю пришлось подключиться, чтобы он мог спокойно отгонять в этом году, а родители не искали вторую работу. Ему ещё не говорят, что дальше будет сложнее, но Шарль чует этот усиливающийся ветерок перемен. — Не рассчитывай, что догонишь меня сегодня, Леклер, — знакомый высокий голос со странным акцентом вырывает его из мыслей, и Шарль тут же встряхивается, напрягаясь. Ну конечно, кто бы это ещё мог быть. Макс Ферстаппен стоит прямо в его гараже в уже застегнутом комбезе и с этим своим напускным высокомерием на раскрасневшемся круглом лице. Шарль хорошо знает, как быстро слетает эта маска, когда в поле зрения появлялся его отец. Что ж, в этот раз Йос явно не собирается Шарлю помогать, и в любой другой день он незамысловато от Макса отмахнулся бы, но теперь… С этой бумажкой в руках все вдруг становится чем-то новым — неизведанным и опасным. Переброситься с Ферстаппеном парой колкостей уже стало своего рода традицией, но не сегодня. Сегодня хотелось скалиться от досады, да только толку, чертов Макс вот уже как две недели был альфой. Шарль не завидует, нет. Просто быть омегой — значит быть очень осторожным, бетой — меркнуть на фоне остальных, а быть альфой — это искры из глаз, постоянный заряд энергии, харизмы и клыки. Длинные такие, как у Макса, чуть выглядывающие из-под губы, ещё не слишком заостренные, но скоро. Шарль не завидует. Просто хочется двинуть кулаком по этому самоуверенному лицу, — которое было таким почему-то только рядом с Шарлем, — лишь бы не видеть этого яркого белоснежного блеска. — Мы как раз перебрали движок, поэтому я тебе помашу с финиша. Макс усмехается ещё шире, да чертов боже, ну он их затачивает, что ли? — Я лучше тебя на влажной трассе, а там сплошь лужи. Шарль не злится, нет. Просто бумага в руках все же сминается, а воздух вокруг вдруг густеет, когда он шумно его втягивает. Последождевую свежесть все равно перебивает знакомый запах резины и жженого бензина, но ещё сильнее разит от Макса — каким-то властным спокойствием и издевательским весельем. Шарль и не помнит толком, когда Макса впервые встретил, они как начали гоняться, так теперь и сталкиваются на трассах то тут, то там, никак он не может от него отделаться. А теперь ещё сильнее хочется надрать ему зад: всё-то у Ферстаппена получается: и альфой он уже прослыл первоклассным (за чертовы две недели), и отец в Формуле-1 ездил, и с Михаэлем Шумахером на ужины ходил, а так хорош он по мокрой дороге, только потому что в Нидерландах вечная тьма и ливни. Шарль за ним гонится как оголтелый, но каждый раз чего-то не хватает, постоянно на полкорпуса позади, а теперь ещё и это. Бета. И проценты эти — у его жизни шутки совсем не смешные. Шарль не злится, но клянется себе, что в этот раз Макса точно обойдет, даже несмотря на то, что стартует на позицию ниже. Жаль, что до конца трассы они так и не доезжают. Но видеть Макса мокрым в грязной луже чертовски приятно.

***

Как Шарль не помнит, когда и где они с Максом впервые пересеклись, так и не вполне осознает, когда между ними все так сильно изменилось. Отрефлексировав Австрию девятнадцатого года в двадцать два, он вдруг понимает, что при всем желании не может обижаться, злиться и даже соперничать с Максом так, как раньше. Как это всегда происходило во времена картинга. Ненависть — если она вообще была — изживает себя, а может, они оба просто из нее вырастают. Может, помогают постоянные упоминания Макса от интервьюеров, а может, длинная совместная гоночная история действительно делает их так хорошо читаемыми друг для друга, раз на трассе это выливается в самые увлекательные обгоны и защиты позиций. Но почему-то видя только красного быка — перед собой или в зеркалах, — Шарль ловит себя на мысли, что вот поэтому он и гоняется. Потому что, пока на трассе есть такие водители, как Макс, это всегда будет очаровательно. А ещё Макса, оказывается, очень сложно игнорировать. Во времена картинга у них никогда не оставалось много времени на поболтать: разные страны, разные подходы к тренировкам и даже менталитеты — Макс в целом не слишком-то сближался с другими детьми паддока. Шарль старался не задумываться о причинах. Зато видел, как Макс будто бы пытался наверстать упущенное теперь — стоило начать с ним диалог, как остановить его было сложно. Особенно, если это были разговоры о прошедшей гонке. Особенно, когда это был Шарль. — Шины сегодня вообще ни к черту, как ты добрался без третьего пит-стопа? — голос Макса чуть приглушенный из-за маски, но он всем корпусом поворачивается к нему в комнате отдыха после просмотра короткого повтора 50 круга. — Чудом, — хмыкает Шарль. Из-за ограничений им приходится держать дистанцию и задыхаться в этих плотных защитных масках. В кокпите, в балаклаве и шлеме и то проще. А еще Макса буквально окрикивал менеджер, когда тот по привычке дернулся поздравлять Шарля с третьим местом после гонки. Никаких контактов, сказали им. Шарлю мерещилось недовольство этим в голубых холодных глазах. — Это было рискованно, но здорово, что сработало, — поддерживает Льюис, вытирая с шеи пот полотенцем. Все они ждали награждения, но, бегло глянув на еще одного альфу в комнате, Шарль вдруг понял для себя одну забавную вещь. Дурацкие маски действительно мешали. Но если на Льюиса смотреть без нее его не тянуло, то, сталкиваясь всякий раз глазами с Максом, так и хотелось стянуть ее собственными руками и опустить взгляд ниже. У него с возрастом клыки реально заострились. Самые что ни на есть альфачьи. Шарль старается не думать слишком часто о том, как Макс ими вообще не режется. Зато с завидной регулярностью напоминает себе, что не для его шеи они вообще-то росли. Быть бетой в двадцать два — это полностью сосредотачиваться на гонках, строить свой имидж и заводить полезные знакомства в медиа-сфере, пока альфы запускают счетчики по количеству перепихонов на квадратный метр ближайшего клуба, а омеги хвастаются весом кошельков ухажеров. Быть бетой в Формуле-1 в целом даже плюс: не надо думать о подавителях, не надо планировать течки и гоны на перерывы в сезоне, можно просто спокойно заняться своим делом. Жаль только, что залипать на соперника вроде как в планы Шарля не входило. По правде говоря, так часто проигрывать, будучи в Феррари, он тоже не планировал, но надеется, что дело только во втором его сезоне по счету. У него еще есть все время мира. Но эти чертовы клыки… Он их даже не видит, но знает, что они есть, и само их существование раздражает Шарля с детства. Как будто мало ему напоминаний, что Макс всегда на шаг впереди. На награждении Макс улыбается, вокруг глаз лучащимся весельем собираются морщинки, когда он, соблюдая дистанцию, изо всех сил старается залить Шарля шампанским. Шарль яростно размахивает бутылкой в ответ, но в итоге альфы всё равно его зажимают, и эта издевательская ирония жизни начинает ему надоедать. Он не хочет верить в статистику, но гоняться на болиде — априори зависеть от математических расчетов инженеров, поэтому тот факт, что большинство подиумов закреплены исключительно за альфами, Шарль воспринимает почти за оскорбление. И именно поэтому, думается ему, клыкастые его так задевают — не хочется быть очередным подтверждением правил. Шарль очень надеется быть исключением. — …я не смог догнать его даже на свежих софтах, — Макс уже знакомо бурчит над ухом, пока они спускаются с подиума, чтобы разойтись в гаражи и на пресс-конференции. У него чуть приглушенный, но все такой же взволнованный, наполненный энергией голос. Шарль не может не прислушиваться. — Не хватило времени. — Да, — камеры задержались на Льюисе, поэтому можно было устроить собственный послегоночный брифинг. Тем более что трасса в этот раз натурально плавилась под колесами. — Я тоже думаю, что, если бы не шины, Даниэль меня догнал бы. У него был хороший темп. Признавать это всегда было не просто, но Макс никогда не насмехался или принижал, лишь задумчиво кивал. — Хотелось бы послушать, что на это представители Pirelli скажут… Даниэль выплывает из-за поворота как раз вовремя, и хотя он сам скорее просто проходит мимо, устало расстегивая и приспуская комбез после взвешиваний, Шарль наблюдает вполне себе типичную для их мира картину. Макс запинается на полуслове, моментально от него отворачивается и устремляет все свое внимание на Дэна. В его теплом приветствии слышится улыбка, и Шарль не должен, не должен вообще на этом зацикливаться, но Макс приспускает маску, и хорошее настроение рушится окончательно. Шарлю такая честь, конечно, оказана не была, да и кто он такой, чтобы ради него нарушать правила. Вот с Даниэлем можно, с Даниэлем почти инстинкт, и Шарль не должен ничего испытывать по этому поводу, но всё равно злится. И не то чтобы на Макса, вот уж точно он такого права не имеет, тот с Даниэлем начинал карьеру. Даже не на Дэна — кто-кто, а тот всегда умел расположить к себе. Они бывшие товарищи по команде, в конце-то концов, Шарль все понимает. Правда, тогда получается, что он злится на самого себя, и это уже смотрится не слишком красиво. Просто Шарль резко перестает существовать в пространстве Макса на фоне Даниэля, и что это, если не пресловутое неравенство, с которым все вокруг так громогласно борются. Даниэль — омега, и Шарль продолжает свой путь к моторхоумам один, потому что этим все сказано. Ладно, возможно, у него старый-добрый недотрах. Он был сначала слишком расстроен смертью отца и Жюля, потом слишком сосредоточен на борьбе за переход в Формулу-1 и в итоге оказался слишком занят достижением лучших результатов, выступая за команду мечты. После пресс-конференции Шарль не без труда, но находит Пьера, потому что в голове неразборчивой дымкой клубится слишком много мыслей, а доверить их он может только такому же бете. В этой гонке Пьер даже заработал неплохие баллы, но тот не успевает об этом сообщить, после шаблонных поздравлений Шарль открывает рот первым: — Ты был когда-нибудь с альфой? Когда основное потрясение внезапностью вопроса с Пьера спадает, он пренебрежительно прыскает, скрещивая руки на груди. — Знаешь, зад подставлять ещё как-то не тянуло. Вообще-то Шарль тоже не то чтобы горит желанием, но вот шею да под клыки… — Думаешь, все так сложно? Пьер окидывает Шарля заинтересованным взглядом и пожимает плечами: — Так говорят. Возможно, ему стоит самому проверить. Но теперь уж после того, как отделается от назойливых вопросов Пьера в стиле: «А с чего вдруг ты спросил?» и «Кто он, я его знаю?». И однозначно после гребаной пандемии. И нет, дело определенно не в Максе, просто проснулся научный интерес.

***

В приближающиеся двадцать пять Шарль выкидывает всё лишнее и абсурдное из головы и сосредотачивается на победах. Он в Скудерии четвертый год и вообще-то никогда не планировал так долго идти к чемпионству. И несмотря на то, что подростковые розовые мечты улетучились давно и довольно быстро, к началу сезона он подходит с твердым ощущением: пора. Опыта достаточно, машина на тестах летает, и Макс получил своё чемпионство, а если верить их жизненной статистике — Шарль следующий. Поэтому он глубоко вздыхает и расправляет плечи. Этот год точно его. В Бахрейне он лишь ещё больше в этом убеждается: уверенно побеждает, контролируя Макса позади, пока тот не сходит вообще. Но, боже, что за чувство — быть наконец впереди него, верить в себя, верить в машину! В Джидде они борются, и Шарль чуть отступает, но от ощущения того, что они теперь гоняются друг за другом на равных, будто никого другого вокруг не существует, на загривке собираются мурашки и бегут по спине. Это опасно и интересно до дрожи — интригующее волнение подкатывает к горлу ещё и потому, что Шарль сам не понимает: больше ли он хочет быть пойманным или поймать самому. В Австралии перед гонкой они перекидываются почти понимающими взглядами — Макс не просто смотрит на него, он будто наконец воспринимает его как по-настоящему достойного соперника, и у Шарля от этого чувства внутри расползается странное удовлетворение. Побеждать, конечно, здорово, но побеждать Макса Ферстаппена под его пристальным вниманием — за гранью добра и зла. Что-то неуловимо меняется, словно они не просто гоняются, они танцуют, но ведет то один, то другой. И сам факт того, что Макс способен на это — взять и отступить, да, может быть, на чуть-чуть, но позволить почувствовать эту давящую силу позади, Шарля неожиданно беспокоит сильнее, чем должно. И чем дольше он начинает об этом задумываться, тем сильнее это ощущается правильным и совсем не в гоночном смысле. До тех пор, пока красный бык на синем фоне не сходит, переставая маячить у Шарля в зеркалах. Пустота в груди не должна перебивать облегчение, которое пытается донести до его сознания выстроенный на гонках мозг, но Шарль всё равно уточняет по радио, всё ли с Максом в порядке, а оставшиеся круги доезжает едва ли не на автомате. И он и рад бы забыть обо всех странных ощущениях, когда Макс оказывается рядом… Он почти делает это после поздравлений с победой и общения с прессой, а потом до него внезапно доходят обрывки разговора, когда он возвращается в свой моторхоум, прокладывая путь совершенно случайно мимо рэд булловского: — …плевать, Кристиан! Я не смогу совершать чудо каждый раз, если машина просто загорается посреди трассы. Голос Макса звенит между панельных стен, отскакивает прямо в сторону Шарля, который позорно замирает, не решаясь выйти из-за поворота. Оттуда разит густой, такой альфачьей злостью, и вообще-то она должна сбивать его с ног, но неожиданно притягивает. Хочется сразу что-нибудь сделать, как по команде, и это тоже ненормально, боже, о чём Шарль вообще думает — лезть к альфе в разгар стычки. Он же пока не настолько двинулся умом? Голос Кристиана в ответ чуть ниже, Шарль почти не разбирает слов, но тот тоже напряжен. Для беты не переходить границы — дело нехитрое, это у альф всё вокруг должно искрить, если уж они сами начали, но Хорнер тот ещё павлин. Он явно хорошо понимает, как альфачьими загонами управлять, он вставляет в резкие реплики Макса что-то более рациональное, чем эмоции, парирует сухими фактами, и их разговор довольно быстро сбавляет тональность. Именно в этот момент Шарль наконец приходит в себя, вдыхает поглубже остатки свежего вечернего австралийского воздуха — всё равно чуть морщится от металлического негодования, исходящего от Макса, — и безапелляционно являет себя. Мозг на секунду кричит ему остановиться, но кто вообще слушает эти первобытные инстинкты? Шарль и в четырнадцать-то плохо соображал, когда Макс на него бросал обвиняющие взгляды после гонок, а теперь чувствует неожиданное желание снова пощекотать себе нервы. Кристиан его энтузиазм не разделяет: сканирует взглядом на предмет промышленного шпионажа, но Шарлю так на него плевать, если честно, он в моменте чуть не спотыкается, когда видит Макса воочию. Взгляд цепляется за то, как чуть развеваются крылья его носа из-за злости и как от негодования инстинктивно приподнимается губа, являя то самое преимущество, что способны продемонстрировать только альфы. Небесного цвета глаза превратились в грозовые тучи, но клыки, по мнению Шарля, беспардонно весь этот угрожающий образ подпортили. Они ведь были созданы даже не для этого: ими не вспарывать бы глотки, а оставлять метки, чтобы потом любоваться снова и снова в зеркале, без слов напоминая миру: «Моё». И Шарль не то чтобы хочет кому-то принадлежать, просто, наверное, противные публичные правила о чистой коже уже приелись и хотелось бунтарства. А потом Макс приветственно протягивает ему руку, и образ рушится настолько оглушительно, что Шарль сначала моргает, чтобы разобраться, где он оказался, а потом мысленно молится, чтобы не покраснел. Кристиан аж выворачивает голову, удаляясь, разглядывая их как диких зверюшек. Шарль не сразу понимает почему, а потом Макс хлопает его по спине и шумно выдыхает поздравления с победой, как будто переключается по щелчку пальцев. У Шарля в голове крутятся шестеренки, и до болидной скорости им ещё далеко: во-первых, ну какие клыки, ничего подобного — просто родинка у Макса на губе всегда была достойна внимания (кто вообще рождается с родинками на губах?!), во-вторых, не мог же вид взвинченного Макса так сильно выбить его из колеи. Настолько, что он успел подзабыть, что к сердитым альфам лучше лишний раз не прикасаться. Но ещё реже они прикасаются сами. А вообще никогда — остывают так быстро. Шарль пару раз моргает, просто чтобы ощутить себя снова в пространстве. — Как ты уже понял, — ворчит всё ещё неспокойным голосом Макс. — Я ненавижу сходы. — Да кто ж их любит, — фыркает саркастично Шарль, а потом быстро осекается, когда скорее чувствует, чем видит, что Макс снова напрягается. Тонкий голосок в голове подключается редко, но говорит, что тактику он выбрал неправильную, если хочет… Чего бы он не хотел. С этим Шарль пока не разобрался. Но он силой воли заставляет себя расслабиться и подумать о чем-то хорошем, чтобы слова прозвучали чуть более мягко и поддерживающе: — Это всегда обидно и не вовремя. Макс встречается с ним взглядом, и в этой синей пелене гром и молнии постепенно отступают, возвращая мирную, теплую голубизну. Шарль в неё проваливается. — Ты подобрал слишком слабое описание, — выдыхает в итоге Макс, и кончик его губ дергается. Шарль не готов признаваться себе в том, что из-за этого намека на улыбку у него едва не подкосились ноги. Они молчат какое-то время, вслушиваясь в отдаленный шум сворачивающегося после гонки паддока. Шарль не совсем понимает, что он здесь делает. Общаться с Максом о заездах — просто, смотреть на Макса издалека — проще некуда, но сейчас слова вдруг заканчиваются, как и всякий раз, когда они пытаются перейти на более нейтральные темы. — На секунду показалось, что ты пах беспокойством. В голосе Макса вежливая бесстрастность, констатация факта, но Шарль на это лишь горько хмыкает, потому что не верит. Он не может пахнуть для Макса ничем, кроме своих дорогущих духов, и не должен испытывать по этому поводу горечь, но она сдавливает шею и перебивает дыхание. — Мне сказали, что у тебя загорелся болид, — честно отвечает Шарль и на всякий случай почти незаметно принюхивается тоже, но от Макса, как и всегда, отходит легкий шлейф чего-то терпкого и крепкого — Шарль понятия не имеет, что это может быть и есть ли у него вообще контракты с парфюмерными домами. Главное, что в воздухе больше не витает напряжение. — Я в порядке, — Макс вдруг улыбается по-настоящему, вполне реально, и Шарлю страшно от того, как легко тот считывает между строк. — Приятно, что ты беспокоишься. Шарль точно чувствует момент, когда щеки вспыхивают не то от непонятно откуда взявшегося волнения, не то от того, как Макс легко говорит об этом вслух. — Ну… Кто-то же должен маячить у меня в зеркалах. Он ожидает продолжения, едкой шуточки в ответ и попыток напомнить, кто из них действующий чемпион, но Макс снова поникает и отводит взгляд. От этого глубоко внутри зарождаются огоньки неприятия: неправильно, некрасиво, так просто не должно быть. Не в Шарлеву смену. Макс усталый и разом повзрослевший, а ведь им всего по двадцать четыре, у Макса лишь первый титул и пока только три гонки в начавшемся сезоне. Все это не может так сильно давить на его плечи. Иначе зачем такая сложная жизнь? — Ага, — язвительность в упавшем голосе бьет под дых, Шарль стискивает зубы на то, как Макс отводит взгляд и хочет отвернуться. — Как только мне дадут нормальную машину. Шарль ему не позволяет, хватает за синий рукав комбеза и тянет так резко, что Макс даже весь встряхивается, глядит пораженно. И Шарль в ответ лишь опасно сужает глаза. — Макс Ферстаппен, — они синхронно удивляются его угрожающему тону, но Шарль не дает себе остановиться. — И давно ты стал таким гребаным лузером? У Макса комично вытягивается лицо, и Шарль будет ещё долго перед сном прокручивать эту сцену у себя в голове в поисках ответов — точно ли он говорил про Макса, а не про себя, но на всякий случай, ну, чтобы было понятнее, он встряхивает его руку ещё раз. Макс покачивается, как придорожная надувная кукла, и, если бы не серьезность ситуации, Шарль ещё долго с этого хихикал бы, но он лишь хмурит брови сильнее: — Я хочу, чтобы ты, черт возьми, был на этой трассе, потому что я уверен, что смогу сделать тебя в этом году, — почти рычит Шарль. — Ты вообще в курсе, что это только начало сезона? Макс смотрит на него не отрываясь и даже не моргая пару долгих, бесконечных, на самом деле, секунд. А потом просто кивает. И не приезжает первым только в пяти этапах из оставшихся девятнадцати. В Абу-Даби они крутят парные пончики, жгут резину, и сквозь белесую дымку, сквозь плотный шлем, вопли ревущей толпы и взрывы фейерверков над головой, даже игнорируя воющий под собой двигатель, Шарль может слышать счастливый смех Макса. Между ними расстояние почти в два болида, между ними трассы и победы-поражения, но он просто знает, что Макс доволен и лыбится во все тридцать два. Он знает, потому что внутри тоже от остатков адреналина волнительно сжимаются органы, а щеки болят от растянутых в улыбке губ. Он должен быть недоволен, что упустил первое место в этой гонке. Он должен-должен-должен, но все вдруг становится неважным, когда Макс вылезает из кокпита и, не снимая шлем, несется в его сторону, протягивая руку. Шарлю бы поздравить Макса с победой, но он не успевает, тот притягивает в крепкие объятия и шепчет приглушенно через шлем: — Это было просто невероятно, Шарли, — его глаза светятся, отражают огни сотни прожекторов, вбирают в себя волшебство и блеск последнего заезда сезона. Он сам весь сияет, искрится энергией, которую только Шарль способен увидеть, — он чувствовал её всю гонку, — и сердце пропускает удар в тот самый момент, когда Макс произносит его имя чуть рычаще, но тепло. Вот-вот расплавит. — Спасибо за эту гонку. И, когда они с совместным усилием размыкают быстрые объятия, — Шарль обязательно попросит у своего фотографа лучшие кадры, — Макс добавляет всё с тем же торжественным трепетом: — Ты обязательно победишь в следующем году, так держать. Шарль сначала верит ему беспрекословно. Не задумываясь. А потом смотрит на Макса на подиуме, смотрит на празднующего Макса с командой, смотрит-смотрит-смотрит и не может поверить, как идут ему эти победы. Как он хорош, когда забирает свое, когда доминирует абсолютно и знает это. Шарль не завидует, нет. Он хочет откусить кусочек от этого торта, он хочет знать, какова на вкус эта пузырящаяся уверенность в себе, хочет потрогать её интенсивность пальцами, хочет почувствовать его запах. Ему кажется, что на мгновение даже удается: чужое ликование такое приторно-вязкое, обволакивает каждую клеточку тела, даже когда между ними расстояние на пресс-конференции. Макс пахнет восторгом и страстью, Шарль ни с чем этот запах сравнить не может — он перебивает духи и остатки пота с комбинезонов, он заполняет легкие, вытесняя даже необходимый воздух. Шарль купается в чужой радости как в своей собственной, заменяет Максовым присутствием кислород и понимает, что это не так уж и плохо — дышать им. И почему-то эта не-победа оказывается самой сладкой победой на вкус. «Черт, Шарль, — думается ему, когда он снова сталкивается с голубизной чужих глаз. — В каком же ты дерьме».

***

Следующий год возвращает на землю жестко и беспощадно — в следующем году он осознает, что до Макса ему ну никак не добраться. Не дотянуться и не дорасти. До летнего перерыва он не поднимается на первую ступеньку ни разу, да и сами подиумы становятся в его карьере редкими гостями, пока Макс на первом месте обживается, разве что вещички осталось перевезти. И нет-нет, но радость за него отходит на второй план — тут бы в своей машине разобраться, а потом уже с тем, что между ними происходит. И не то чтобы происходит многое… Просто Макс внимательный, хотя иногда это и переходит в раздражающую назойливость, но раз за разом он подходит после заездов и спрашивает, все ли хорошо. А Шарль уже запутался, Шарлю говорили, что бетам повезло больше других: они спокойные, собранные — никаких гормональных взрывов, а обычные эмоции можно научиться контролировать. Холодный расчет и рациональность вкупе с большой проделанной работой — вот рецепт успеха. Шарлю говорили, что беты — оплоты стабильности. Никто не сказал ему, что он будет стабильно плох. Он разваливается по всем фронтам и не понимает, где ошибся сам, а где от него отвернулась судьба. И может ли он вообще позволить себе думать, что не способен что-то контролировать. Он желает поговорить обо всем хоть с кем-нибудь, но Пьер не кажется подходящим человеком в этот раз, а братьям и родителям не хочется навязываться. Он даже не знает, с чего начать: с гонок или с Макса. И с тем, и с другим становится все сложнее, а когда происходят редкие просветления, вроде третьего места на Гран-при Бельгии или летнего перерыва, он снова откладывает тревожные мысли в долгий ящик и убирает на полку до следующих провалов. А пока он просто наслаждается каждым летним днём в солнечном Монако. Они играют в падел, и уже вечереет; команда собирается прямо-таки разношерстная: Ландо пригласил Карлоса и Макса, а Карлос потащил за собой товарища по команде. Или это был Макс… Шарль был слишком взволнован, чтобы запомнить, они оба написали ему почти одновременно (сообщение Карлоса так и осталось в непрочитанных). Но теперь они яростно потели, краснели и забились на оплату прохладительных напитков от проигравшей команды. И в целом, это был отличный вечер. Они с Карлосом боролись так же отчаянно, как и на трассе, с той лишь разницей, что противоположную команду тащил в основном Ландо, пока Макс, будучи едва ли не впервые на корте, исполнял забавные пируэты, размахивая ракеткой и просто очаровательно дуясь на всех разом. Ландо раз за разом напоминал, что не всегда и не везде же ему выигрывать. Они уже выходили с территории клуба, посвежевшие после душа, когда Шарль сквозь акцент Карлоса услышал, как Макс тихо ругнулся себе под нос. Больше инстинктивно он оборачивается, интерес вперемешку с легким волнением толкает его быть внимательнее, поэтому Шарль считывает смущение Макса почти мгновенно. Тот, быстро блокируя телефон, вскидывает взгляд куда-то в сторону. Это странно, Шарль, конечно, всё чаще замечает того смущенным и чуть зажатым в их обычных разговорах, но боится списывать это на заметно потеплевшие отношения. Он пока наблюдает со стороны, прикидывает, боясь ошибиться, — всё как на трассе: одна оплошность, и ты целуешь кокпитом заграждение. — Отлично сыграли, парни, — его искусственно бодрый тон выкручивает настороженность на максимум. — Но в ресторане я с вами не посижу, есть другие дела. Шарль уже открывает рот для вопроса, но Ландо на одну сотую оказывается быстрее, хлопая Макса по спине и нагло так, понимающе улыбаясь. — Я забыл, кстати, как там зовут твои дела? Шарль переводит взгляд с одного на другого, пытаясь уловить нить разговора, но она ускользает, и ему это не нравится, он чует подвох даже не интуитивно, он чует, как Макс внезапно начинает волноваться. Это тонкий аромат с едва заметной кислинкой, но Шарль уже даже не удивляется, он его впитывает и изучает, собирает, как коллекцию: он знает, как Макс себя ведет, будучи воодушевленным — это всегда с ним перед гонкой, — знает, как он радуется и даже грустит, как беснуется и успокаивается. Шарль не возмущается этой возможности, не ищет ответы — да, беты должны быть к запахам почти не восприимчивы, Шарль — бета на пятьдесят один процент. А цифры не всегда решают. — Джо, — бубнит Макс, пока Ландо тут же извиняется, что снова забыл. «Что, блять, забыл», — хочется спросить Шарлю, но на парковку аккуратно подъезжает здоровая черная ауди, которую невозможно не заметить. Не тогда, когда на ней красуются номера 339V, которые только и кричат о том, кто её обладатель. Лихо завернув на ближайшее свободное парковочное место — почти идеально ровно, Шарлю о такой парковке остается только мечтать, — из опустившегося водительского окна их компании машет тонкая омежья рука. До него наконец доходит. Не сразу, но доходит. — Ого, — медленно тянет Шарль. — Не знал, что ты в отношениях. Макс хмыкает, и его улыбка идеально отражает зарождающуюся черную дыру у Шарля в груди. Он, правда, этого не замечает, ему мерещится лишь довольный собственнический оскал, полыхнувшие закатным пламенем клыки и запах разочарования. Видимо, его собственный. — Да, эм, — коротко бросает Макс. — Стабильные отношения полезны для имиджа и все такое. Всё такое. Черт. Чёрт. Он должен был понимать, что ему ничего не светит, он должен был помнить причину, но потерял бдительность, расслабился и позволил себе помечтать. И ладно бы он хоть немного сдвинулся с места и начал действовать, нет, он просто грезил и воображал себе то, чего никогда не было. Правда заключалась в том, что ему ничего не светило изначально, и это, оказывается, ломало даже сильнее и больнее недостойных мест, что он занимал в гонках в этом году. Потому что на свою карьеру он имеет какое-никакое, но влияние. Он может и должен прикладывать усилия. С Максом все было решено за него и заранее, с гребаного рождения, и подписано в четырнадцать лет. Шарль был бетой, ему всегда требовалось быть чуть настойчивее. Но как и всё, к чему он относился слишком пренебрежительно в своей жизни, оно его догнало и напомнило, почему не стоило об этом забывать.

***

— Я заглянул в твои анализы, — так не вовремя вспоминаются слова Андреа с начала сезона. — Мне не нравится эта повышенная активность гормонов. Шарль тогда зевнул, потому что это была утренняя тренировка, и лениво, не слишком-то заинтересованно протянул: — И что, их процентное содержание как-то изменилось? — Нет, но… После этих слов суть дальнейшего диалога совершенно вылетела из его головы и восстанавливаться не хотела. Может, оно действительно не имело смысла, может, он просто до сих пор не отошел ни от Монако, ни от Монцы, поэтому его второй подряд уикенд потряхивало, бросало то в жар, то в холод даже под теплыми струями воды в душевой кабине. У него совсем немного времени на то, чтобы привести себя в порядок после душа из шампанского на подиуме, собраться с мыслями перед пресс-конференцией, но он как будто не может вернуть себя, преступно пропуская момент, когда теряет все трезвые мысли. Сезон получался смешанным, как катание на американских гонках: пара громких побед, периодические третьи места и поражения на уровне «не хватило совсем чуть-чуть» — ни рыба, ни мясо. Ему бы думать о своих задачах, да хотя бы об ответах журналистским акулам из Остина, но мысли ускользают за чужой ворот комбеза, что плотным ошейником охватывает мощную шею, воспроизводя раз за разом стекающую по блестящей коже капельку шампанского. Она так и просилась наплевать на все и слизнуть, наслаждаясь чужим шоком, но-о-о… Но. Он даже порадоваться ещё одной своей победе не может, он смотрит на кислое лицо Макса с поникшими уголками рта, и всё удовлетворение от гонки гаснет автоматически. К сожалению, его недовольная рожа не отменяет того, что она красивая, желанная даже, и Шарль, изнемогая от усталости и обезвоживания, все равно быстро передергивает в душе. Его это нервирует ещё больше, он всегда считал себя сдерживающим животные порывы человеком, в конце концов он гонщик, он должен контролировать и тренировать свое тело. Но рядом с Максом оно предает раз за разом, хотя Шарль уже пытался договориться с самим собой — все бессмысленно. Надо отпустить. Особенно теперь, когда Макс сверлит его взглядом, не моргая, пропуская все вопросы, как будто оглох, и дышит сбито, шумно — точно бычара с собственной ливреи, под которой гоняет. Шарлю страшно совсем немного, но ещё сильнее он хочет ответы, он хочет повернуться и рявкнуть, чтобы тот смотрел так на свою омегу, а не на него. Но Шарль исправно посещал все брифинги по медиа-этикету, поэтому занимается тем, чтобы строить кокетливое лицо и шутить с Карлосом шутки, закрывая Макса от прицельных вопросов. «Ходят слухи, Макс, что у вас сбился режим…» «Потеря стабильности во второй половине сезона может быть связана с проблемами со здоровьем?..» И Шарль впервые, впервые, готов с ними согласиться. Он почуял что-то неладное ещё в Монце: они пересеклись на короткое мгновение, учитывая ажиотаж тиффози, но Макс выглядел… Довольным. И это не могло быть реальностью, потому что Макс приехал только шестым, и Шарль знает, как он ненавидит проигрывать. Но между ними снова все запузырилось и заискрило — у Макса очень заразительная улыбка, она проникает прямо под кожу и копится солнечными зайчиками в районе груди. Между ними сгущается что-то непроговоренное, сладкое, как патока, но удушливое и вязкое. Шарль чувствует, как на языке приторность оседает так явно, что превращается в горечь, он видит, как голубые глаза стекленеют на мгновение и вспыхивают жадной необходимостью, и, прежде чем Макс берет себя в руки, до Шарля доходит. Гон, вот что маячит у Макса на периферии. Шарль раньше никогда таких многозначных запахов не слышал — оно и понятно. Но теперь, узнавая его, в горле всякий раз от воспоминаний собирается ком. Не на собственном опыте, но он знает, что гоны и течки контролируются жестко, а дозировки подавителей рассчитываются по межгоночным дням и часам, поэтому, когда происходят сбои, это всегда узнается. Может быть, не так сразу, как удается Шарлю, но Макс Ферстаппен, который после Австрии не поднимается на подиум в четырех гонках из восьми, а в остальных так и не берет победы — странное зрелище даже для самых тупых медиа. Это он ещё молодцом, что продержался три уикенда подряд в таком состоянии. Но Шарль всё ещё не понимает, при чем здесь он. Пусть бежит к своей Джо, — почему, черт возьми, он единственный об этом думает, — он даже не обязан спасать его на этой чертовой пресс-конференции, все это выходит неосознанно и на автомате. Он просто не может не прикрыть, как бы не скатились их постгоночные обсуждения в пару скупых предложений — да, Шарль пытается в дистанцию. Да, получается у него, мягко говоря, плохо. Но он бета. Он просто не может дать то, что Максу так нужно. Шарль задерживается на пресс-конференции, — очередное первое место все ещё для него самого невероятно и непривычно, — поэтому, когда возвращается в моторхоумы, он удивляется тому, кто выходит из соседнего. Демонстративно хлопая дверью, Ландо двигает прочь, в его резких движениях читается не то обида, не то полноценная злость, но, когда он поднимает голову, и из-под козырька оранжевой кепки натыкается на застывшего Шарля, тоже замирает статуей. У Ландо опасно сужаются глаза, и Шарль боится не то чтобы двинуться, боится издать лишний звук. — Ты! Шарль шумно выдыхает поднакопившийся в легких воздух, ошарашенно моргая. — Я-я? — голос по-идиотски скачет и запинается, он не может решить, что беспокоит его ускорившее сердцебиение больше: тот факт, что Ландо почему-то на него злится, или тонкий омежий запах, на который наложился густой, терпкий запах альфы в гоне. Запах Макса, конечно. Против воли руки сжимаются в кулаки. — Ты, — Ландо поджимает губы так, будто Шарль его лично оскорбил, и закатывает глаза. — Мне надоело это выслушивать. — Чт… Ландо протягивает руку и хватает его прямо за красный ворот командной футболки, протаскивая ровно к двери в Максовы комнаты. Шарль даже не успевает удивиться силе его отчаяния, которая позволяет переместить чужое тело с такой легкостью. — Разбирайтесь дальше без меня. Он распахивает дверь, толкает Шарля в спину так, что он едва не валится, в последний момент замечая ступень, пока позади захлопывается дверь с той же интенсивностью, отрезая от внешнего мира. На мгновение все затихает до страшной такой, напряженной тишины, пока Шарль пытается осознать себя в пространстве. В пространстве, которое, кажется, полыхает, стоит вдохнуть поглубже густой, насыщенный резкими феромонами воздух. Они обжигают слизистую, собираясь в дикую смесь, — это как разом вдохнуть мороз и смолу деревьев, — они оседают на языке так явно, что Шарль может попробовать жажду и усиливающуюся похоть на вкус. Все его тело обволакивает опьяняющий аромат Макса — словно обнимает за плечи, забирается под футболку и джинсы, оставляя после себя дорожки мурашек и скручивающиеся мышцы живота. Тут уже больше инстинкты, чем мозги: запах манит его, зовет и упрашивает, Шарль просто не умеет такому сопротивляться. Ему дурно с каждой проведенной в этом замкнутом пространстве секундой. На периферии мелькает движение, и Шарль наконец оборачивается, собираясь с мыслями. Он понятия не имеет, что он здесь делает. Он смотрит на прижимающегося плечом к косяку двери спальни Макса, и от одного его вида в простой футболке и спортивных штанах горло пересыхает окончательно. Часть его песчаных волос задралась к потолку, потемнев от пота, — видно кривые рядки, по которым он проводил влажными руками, что теперь скрещенными покоились на груди, и… Эта грудь. Подкаченная, особенно выделяющаяся впадинка из-за прижатых рук, на которых тоже наливались бицепсы. Шарль чувствует острое желание облизнуться. — Ты не должен быть здесь, — хриплый голос Макса заставляет вернуть взгляд повыше. Глаза, Шарль, просто смотри в глаза. — Ландо… — К черту Ландо, — рыкает Макс, и от одного этого тона подгибаются ноги. Шарлю натурально приходится схватиться за первое попавшееся — небольшой пуфик у входа, — он ловит каждое судорожное движение кадыка, сокрушается на недовольно поджатые губы и хочет-хочет, сука, хочет до жара в собственном животе. У него заинтересованно дергается член, ему даже мерещится, что он и сам течет под одним только тяжелым потемневшим взглядом — невозможно, конечно, но он хочет вот прям до зачесавшейся от несуществующих укусов шеи. И он все равно не подходит, потому что все ещё может нарваться на ярость, может вообще все испортить своими дурацкими соперническими бета-феромонами. — Ладно, эм… — Шарль судорожно пытается собрать остатки трезвости в последнюю работающую извилину. Получается неважно. — Ты… Ты как? Макс прикрывает глаза на мгновение, и Шарль ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким идиотом. — Терпимо. Он вдруг осознает уровень своей глупости и ненужности в этом месте в это время. Очевидно, Максу нужна омега. Основные симптомы гона сбиваются одним хорошим долгим сексом, и они не маленькие, чтобы испытывать сложности со стыдом или неловкостью, честно признавая это. Шарль пытается попятиться, хотя внутри поднимается целая буря против, но столбенеет он не столько от неё, сколько из-за дергающегося в его сторону Макса, словно его тянут за ниточки. У него неестественный излом бровей на лице и рваные движения, он покачивается назад, обратно возвращая между ними пространство, но то, как он с собой борется… Шарль боится верить своим глазам. Он бета на 51 процент, и эта чертова единица стоит комом в горле. — Я… — Шарль снова чувствует себя четырнадцатилеткой, когда не может вспомнить нужные слова на нужном языке. — Я просто думал позвать кого-нибудь… Где, кстати, Джо? — Мы разошлись. Ой. — Я не знал, — выдавливает из себя Шарль, сглатывая загустевшую слюну. — Я просто хотел помочь… — Ты всегда помогаешь, Шарли, — выдыхает Макс, устало опуская голову. Его немного потряхивает, а клыки чуть выпирают из-под верхней губы, красивые и опасные, сулящие кучу меток, которые Шарль тоже хочет, но… — В этом и проблема. Это тяжело и… — Тяжело? — Шарль выпячивает нижнюю губу от того, как поднимается в груди злость, толкая вперед. Они и на гриде всегда такими были: проход с ДРС на прямой, овертейк в повороте, и вот уже диктор в трансляции говорит, что только Шарль знает, как танцевать с Максом. — Да ты с самого Монако на меня зверем смотришь и ведешь себя так, будто я виноват в твоем состоянии! Тяжело — это прикрывать твою задницу перед журналистами и играть в угадайку: «Сожрет меня сегодня Макс Ферстаппен или нет?» Как назло, Макс облизывает губу, будто дает себе паузу на подбор слов. От этого становится ещё хуже, Шарля ведет, перед глазами плывет, и все вокруг — скудная обстановка стандартного командного моторхоума, мир за дверями — превращается в фоновый шум. И среди всего этого шума Макс сияет удивительно ярко, даже если это просто лихорадочный пот на его лбу переливается под тусклым освещением. — А если сожру? Трезвое сознание врывается в его тело так резко, что возвращается и зрение, и осязание, и даже противное ощущение влажности. — Прости? — Шарль, — у Макса, очевидно, сдают нервы. Он приближается грозной скалой и нависает так, что со стороны может показаться угрожающим. Шарль этому не верит, потому что в его запахе нет ничего яростного, только грустное признание и освобождение. Это прогресс, потому что недомолвки Максу никогда не шли, бросать людям в лицо правду (вернее то, что он сам воспринимает за правду) — его конёк. — Ты мне нужен. Он прыскает, но скорее от нервов, потому что потряхивает их обоих почти на одной частоте. — Я так не думаю. Конечно, именно так ему и хочется думать. И это очевидно, стоит буквально опустить глаза чуть ниже, чтобы понять, насколько Максу нужен хоть кто-нибудь. Но, как они уже выяснили, Шарль правда хочет помочь. Просто вряд ли сможет. — Ты знаешь, что я бета. — Я знаю, — кивает Макс, и его голубая радужка теряется в черноте зрачка, когда он показательно втягивает носом воздух. — Но, Шарль, ты пахнешь. Из горла вырывается не то стон, не то всхлип. Звучит это слишком хорошо, чтобы быть правдой, в конце концов, Макс из года в год говорил ему и то, что Шарль в этот раз точно возьмет титул, но, как и во всех тех случаях, в этот раз не было причин ему не верить. Не тогда, когда Макс протягивает руку и кладет её аккуратно на щеку, прижимаясь лоб в лоб. Шарль мог бы посчитать количество родинок на его лице, но останавливает свой взгляд только на одной — самой интересной и притягательной, расположенной аккурат на кончике губ. — Мне всегда что-то такое цепляющее в тебе мерещилось, но в этом сезоне… — лихорадочно продолжает Макс, обжигая лицо Шарля своим горячим дыханием. Они друг другом дышат и надышаться не могут совершенно. — Не уверен, что смогу ещё терпеть. Что ж, Шарль может считать себя сколько угодно рациональным человеком, но, когда Макс ловит его губы своими, все сомнения превращаются в один огромный оголенный провод, который искрит и дымится, оставляя после себя лишь похоть. Макс жадный с самого первого прикосновения, и Шарль пытается ему соответствовать: языком обводит клыки, доводя самого себя до дрожи от остроты резцов, стонет, не сдерживаясь, и прикусывает, оттягивая верхнюю губу, — дорвался таки. Родинка на вкус как чертов «Ред Булл», но Шарль тащится и от сладости с кофейными нотками, и от их смешавшихся запахов. — Ма-акси, — выдыхает беспомощно Шарль, когда крепкие большие руки с обалденно выделяющимися венами — господи, облизать бы эти пальцы — медленно проводят по шее ниже и сразу бесцеремонно лезут под футболку, под плотные джинсы, и ложатся прямо на ягодицы, игнорируя даже боксеры. В то же мгновение становится понятно, что им там самое место. — Снимай футболку, — Шарль едва разбирает слова, голос Макса приглушен в его шее, кожу покалывает в местах, где он целует и прикусывает, и хотя это ещё не метки, но Шарль все равно теряет себя где-то между «очень хорошо» и «только не останавливайся». Тем не менее, он послушно берется за края футболки. — Мои красные метки будут смотреться на тебе лучше. Футболка летит на пол в два раза быстрее, чем он обычно жмет на педаль газа, когда на трассе гаснут огни, потому что Шарль не намерен терпеть ни минуты отсутствия этого бесстыжего языка на своей коже. Не тогда, когда он умудряется поддеть его любимую скудерию даже в такой момент. У Макса срывается дыхание, когда их губы снова встречаются, запах альфы в активном гоне действует как самый крепкий алкоголь, и ничего важнее их объятий больше не остается: Макс притягивает его к себе вплотную, пока Шарль впивается ногтями в широкие плечи. Они одного роста, и колом стоящие члены сквозь джинсы трутся идеально, на грани самой приятной боли от натяжения. Шарль мозгами ещё на перепутье: от «нихуя себе, я целуюсь с Максом» до имен их общих детей примерно пятьдесят шесть кругов под палящим солнцем Остина, но главное — это что они наконец равняются корпусами и синхронно едут в одной точке. Но его тело для Макса — один большой пульт с чувствительной настройкой, и Шарль отзывается на каждое касание, каждую проведенную губами полоску, на каждую сжатую в руках мышцу. Шарля ведет так, что они оба отступают к ближайшей опоре, лишь бы не свалиться — столкновение лопатками с холодной дверью в спальную комнату ничуть не отрезвляет, только пускает по коже мурашки от контраста, на что Макс ухмыляется и щекочет кожу на оголенном плече своей отрастающей щетиной. Хорошо до одури. А ведь они ещё не дошли до самого вкусного. — Макс, — Шарль пытается вспомнить, как это — говорить, а не стонать и мычать, получается зажеванная «с» в конце, потому что Макс утягивает его в очередной глубокий поцелуй. Шарль понимает, тоже держится из последних сил, но кажется, они не дообсудили… — Нужна смазка. Тот все же отрывается, от этого становится немного пусто, и Шарль едва не жалеет, но Макс смотрит так осоловело, выглядит как полная катастрофа — Шарль навел ещё больший беспорядок у него на голове, а вокруг орлиного носа покраснели от разгоряченности щеки, но этот вид… Едва не сбивает с мысли. — Зачем? — глупенько моргает Макс. Шарль уже было открывает рот для публичных объяснений, потому что опыт с альфой уже имеется, и как бы Макса он не хотел — физиология беспощадная стерва, но Макс чуть наклоняется, заламывается, и одна его ладонь в джинсах соскальзывает ещё дальше, глубже, пока Шарля не выгибает от ощущения пары пальцев прямо у входа. Вполне себе влажного и готового к любому исходу вечера. Макс толкается один раз, два, пока Шарль не скулит, зажмуриваясь до побеления перед глазами. — Ладно, ладно, я понял. — Мне прекратить? — вкрадчиво шепчет Макс, оказываясь прямо у него над ухом. Тело сводит от его дыхания на чувствительном месте, Шарль больше не различает, где он и что, — он знает только Макса, его талантливые длинные пальцы и жгучий запах их общего желания. — Merde, Макс, не вздумай! И Максу однозначно стоит сменить профессию на палача, потому что испытывает он его до сладкой дрожи в коленках, когда прикусывает мочку и оттягивает кожу. Шарль плавится весь, уже подается навстречу пальцам и изнывает в этих чертовых джинсах — спасибо, что не скинни. Макс его желание то ли считывает, то ли не выдерживает сам — синхронными движениями они вваливаются в небольшую комнатку с большой кроватью и приглушенным светом — это всё, что Шарль успевает подметить, прежде чем видит потолок, заваливаясь на мягкий матрас. Макс освобождает его от джинсов не без труда, тем более что Шарль и правда взмок, хотя все ещё отказывается углубляться в смысл этого даже теперь, когда появляется мгновение перевести дух. À cheval donné и все такое. Макс расправляется со своей собственной одеждой, и, пока Шарль наблюдает за этим приятным действом снизу вверх, ноги разъезжаются автоматически. Макс подхватывает лодыжки, притягивает ближе, и Шарль возмущенно вскрикивает, проезжаясь голой влажной задницей по простыням, пока тот внезапно не наклоняется и медленно, осторожно целует острую костяшку, перекрывая воздух в легких. Шарль впервые, впервые за ночь чувствует настоящее смущение. Это гораздо интимнее всего, что он делал раньше, это неожиданно мягко и нежно — совсем не то, что ожидаешь от альфы в гоне, совсем не то, к чему можно подготовиться. Этот Макс другой, он смотрит из-под полуопущенных ресниц со смесью обожания и восхищения, он целует его как хрупкую драгоценность, поднимаясь выше до колена и подбираясь к бедрам. Такой Макс выглядит прирученным и довольным своим положением — у Шарля глубоко в груди поднимается незнакомое раньше, но такое обжигающе горячее собственничество. Управлять болидом на скорости триста, входя в крутой поворот, конечно, хорошо и рискованно до поджимающихся кончиков пальцев, до разгоняющегося по организму адреналина. Но иметь в своем распоряжении трехкратного чемпиона — это облизывать победу языком, чувствовать её на вкус и впиваться, грызть до покрасневших от напора губ. И брать-брать-брать, пока хватит сил. Тем более что у него уже вот-вот маячит четвертый титул. — О чем ты думаешь? — шумно выдыхает Макс, подбираясь к его члену. Его горячее дыхание и быстрый дразнящий поцелуй прямо в головку вырубает напрочь все мысли, как будто дернули переключатель скоростей (по направлению сразу в космос), Шарль развязно стонет и дергается — ноги не подбрасывает только потому, что Макс их себе предусмотрительно закидывает на шею. А потом, словно желая добить, он наконец равняется с ним лицом, накрывая собой все тело Шарля, и впивается глаза в глаза этими темными грозовыми тучами — самый очаровательный и многообещающий в мире шторм. — Я так долго тебя хотел, — выпаливает Шарль, чтобы в голове осталась только блаженная пустота. Она впервые не давит, не пугает и не зудит, наоборот, заполняется всеми-всеми воспоминаниями и знаниями, что связаны с Максом, с самой мелочи. От цвета его потертых детских картинговых перчаток до количества вздутых вен на руках. — Мой хор-о-оший, — глубоким низким тоном выдыхает Макс, когда наконец медленно входит в него. Шарль сам впивается в чужую подставленную шею, ощущая внутри нарастающее давление, от которого ещё больше кружит голову, а тело натягивается, как струна. Макс снаружи — соль пота и горечь кожи, но внутри — бесконечный жар и грубая, на грани с болью совместимость. Его бы забрать себе раньше, думается Шарлю с толикой отчаяния. Макс его выбивает одним резким толчком. Комната дергается и заваливается вперед-назад, Шарлю даже лучше, чем от самого крепкого алкоголя, пока Макс трахает его беспощадно и со знанием дела, и это, блять, даже лучше их стычек на гриде. Здесь никаких преград и кожа к коже, вокруг только их смешавшийся запах и крепкие руки, что впиваются пальцами в бедра до синяков. Шарль в долгу не остается — выцеловывает каждый доступный сантиметр, сосет активнее кожу и позволяет себе посильнее прикусить — он мечтал об этом, оказывается, дольше, чем сам себя помнил. Просто понимает это только теперь, вырисовывает общую картинку, и этот 51 процент, который с Максом не имеет значения, и разница в возрасте их двухнедельная, да даже детская жизнь и разные пути в Формуле-1 — минус там, минус здесь, и вот они наконец примагнитились. И становится так плевать, кто он там на самом деле, если честно. Он с Максом срывает горло и выгибается под страшными углами, ощущая каждый пульсирующий в себе дюйм. Ощущая так много, что трудно ухватить что-то одно, поэтому Шарль просто шумно дышит, перебирает мягкие золотистые копны волос и выхватывает губами редкие поцелуи, что под резкими толчками словно целительный глоток нежности. У Макса не глаза, а озера, и Шарль тонет-тонет-тонет, проваливается так глубоко, что не с первого раза слышит, как тот выстанывает вопрос — сначала чувствует замедление над собой и внутри, а потом наконец понимает. — Шарли-и, ну-у, — видимо, не в первый раз Макс так тянет его имя. Шарль мычит и сам подается навстречу до громкого шлепка кожи о кожу и хлюпанья, от которого уже поздно смущаться. — Сколько в тебе от омеги? — Сорок девять, — Шарль ёрзает и ещё громче скулит от этого. Он чувствует, чувствует, и на глаза почти наворачиваются слезы… — Я так не думаю, — звучит как гром среди ясного неба, как приговор и благословение, потому что Макс толкается ещё раз, снова и снова, пока у Шарля не темнеет в глазах от прошившего насквозь удовольствия. Оно проходится по каждой клеточке тела, осушает хлеще жаркого Сингапура и выходит с криком и дрожью. А потом Шарль чувствует его. Узел. Цепкий, как сам Макс, распирающий и не оставляющий никаких больше вопросов. И прежде, чем провалиться в безумное животное беспамятство, Шарль думает, что, в общем-то, так, наверное, и ощущается первое чемпионство. Как собравшийся в единый смысл пазл — наконец понятный и правильный.

***

Шарль приходит в себя от того, что накрывшую его тяжесть уже невозможно игнорировать. Это, конечно, Макс шумно дышит ему прямо на ухо и бог знает каким по счету узлом зажимает между подушками и собой. Тело ноет и приятно проваливается в мягкость кровати, живот тянет от заполненности, но Шарль чувствует себя легким и окрыленным, почти невесомым. И когда в голове наступает просветление, реальность наваливается на него комом организационных вопросов. — Который вообще час? — голос предает его неожиданно и оказывается сиплым, потусторонним почти. Шарль было хочет удивиться, а потом вспоминает, как стонал и… Просто надеется, что картонные стены мотохоумов выдержали. Макс мычит что-то несуразное, полусонно трется о него, как прирученная хищная кошка, легонько царапая щетиной. Шарль с удивлением понимает, что любит и этот его кусочек, даже несмотря на пульсирующие раздражением нежные губы. — Скорее, который день? Юмор у Макса всегда на грани фола, он даже не веселит, скорее агрессивно насмехается, но Шарль вроде как пытается вернуться в эту реальность (чтобы не пропустить остальные Гран-При, он ведь даже не уверен, что ближайшие пару дней сможет сидеть в кокпите), поэтому пытается сделать тон посерьезнее. Насколько это возможно, когда связки охрипли от стонов. — Меня наверняка потеряли. Когда сворачивается паддок? Шарль чувствует, как Макс приподнимается — становится чуть легче дышать, — а потом целует его невесомо, на пробу, в лопатки. Сначала с одной стороны, потом с другой, проезжаясь кончиком носа по позвоночнику. По спине расходятся дорожки мурашек, а вкупе со спадающим узлом становится вдруг так спокойно и неважно до всего остального… Шарлю лишь немного не по себе от такой откровенной нежности, но он уже чувствует, как быстро и крепко привыкает. И вдруг больше не хочется думать ни о внешних проблемах, ни о внутренних — просто потеряться в этой постели окончательно. — Мм… — обвиняюще не получается совершенно. — Ты меня отвлекаешь. — В этом и смысл, — будь у Макса воля — замурчал бы, Шарль чувствует его довольную улыбку на своей коже. — Ты с самого Монако как натянутая струна. Когда Макс выскальзывает из него окончательно, Шарль наконец позволяет себе чуть встряхнуться и уложить его напротив, разглядывая заспанное лицо с сыто сверкающими небесными топазами глаз. Красивый до одури, и как Шарль себя вообще сдерживал все эти годы? — Так это из-за тебя, — уголки губ расплываются в нервной улыбке. — Я уже тогда почуял твой приближающийся гон. Макс улыбается во все тридцать два, напоминая Шарлю, по какой причине он здесь, — между прочим, эти клыки так ему и не пробили кожу, не оставили настоящую метку, — шея ноет, конечно, но от парочки хороших засосов. «Ну что за джентльмен», — почти закатывает глаза Шарль. Он не был так осторожен, поэтому шею и плечи Макса обвивают наливающиеся синяки его языка и зубов. Кому-то придется искать в гардеробе водолазку. — Я… — Макс вдруг отводит взгляд и проводит пальцем за ухом, убирая воображаемую прядку, — крохотный жест, который Шарль все равно знает и замечает. У него в голове много таких картинок в отдельной комнате имени Макса Ферстаппена. — Думал, мой гон тоже из-за тебя. Ты после Монако просто взорвался. Шарль прикрывает глаза. Он знает эти ощущения, он ведь сам много раз их испытывал с огромным количеством побед Макса. Но сейчас ему слишком тяжело думать о причинно-следственных связях — леность и приятная посторгазменная нега захватывают каждую мышцу, а тепло Макса рядом убаюкивает окончательно. — Сорок девять процентов, — неверяще хмыкает он. Ну кто бы мог подумать, что для оставшихся двух ему нужен был Макс. Когда Шарль получал свои анализы в четырнадцать, никто не выдавал ему инструкций на случай, если его организм вдруг решит передумать и стать омегой. — Точно, — голос Макса совершенно счастливый, и Шарль не может его за это осуждать. Быть омегой не так уж и плохо, когда в объятия притягивает крепкое тело, и вы оба решаете послать весь мир к черту хотя бы на один вечер. Макс сплетается с ним конечностями, утыкается носом в щеку и щурится на приглушенный свет ночника у Шарля за спиной. Быть омегой — это чувствовать себя любимым и нужным, и как бы Шарль не гнался за чемпионством — оно все равно меркнет на фоне их зарождавшегося будущего. И, может быть, это слишком эгоистично — добавлять ложку дегтя в вечно пузырящееся шампанское Макса Ферстаппена, разбавляя его удачу своими поражениями. Но, может быть, в этом и состоит их баланс. Шарль почти засыпает, убаюканный размеренным дыханием над ухом и уютным теплом. У него давно не было таких чутких, спокойных партнеров, у него давно не было хотя бы даже того, кто остался бы в постели после секса. Поэтому, когда Макс вдруг замирает посреди движения, аккуратно проводя Шарлю по лбу подушечкой пальца, убирая выбившуюся прядь волос, он сначала не обращает внимания. — Шарль? Он лишь вопросительно мычит, продолжая дрейфовать в их расслабленном коконе. — Раз ты теперь омега… Нам не нужно предохраняться? Шарль распахивает глаза так резко и широко, что становится больно. — Блять.