Академический зачет

— Нет! Все неправильно! Все мимо нот! — кричат профессор Бан, размахивая руками в разные стороны, пугая не только мальчишку напротив, но и уже повидавшего и не такое концертмейстера, — Где ваша интонация? Где позиция? Феликс, вы в рядах отстающих студентов! Через неделю академический зачет, а у вас даже нет уверенности в том, что поете. Это позор! За всю мою практику не было студентов хуже. Грозный голос преподавателя эхом разносился по просторному кабинету, по середине которого стоял черный рояль на коврике. Само пространство, где большую часть времени проводил Чан, было обделано черно-болотными обоями, и лишь люстра под высоким потолком не сильно освещала столь огромную площадь. Атмосфера здесь всегда была строгой, давящей, и этот кабинет, когда не был занят злым профессором, мало кто брал, чтобы позаниматься. Среди студентов даже ходили байки о том, что, взяв ключи от него, ты навлечешь на себя несчастье. Будто тут обитал дух Бан Чана, сразу же доставляющий весточку о нарушителе спокойствия в чужом творческом пространстве. И правда, уже середина ноября, и на следующей неделе первый курс сдает первые академические зачеты. У Феликса есть хорошая программа, которую он гоняет до дыр изо дня в день, и перед сегодняшним занятием он даже брал кабинет, где самостоятельно распелся, прогнал программу, и чувствовал себя увереннее некуда, учитывая еще то, что вчера вечером Кристофер заставлял его репетировать программу у себя в квартире, после чего грубо взял, склонив омежье тело над столом и припомнив каждую ошибку. Омега понуро опустил голову. Из глаз вот только хотели политься слезы, но он взял силы в кулак, тяжело вздохнул и пробормотал: — Простите, профессор Бан. Я… я обязательно выучу свои партии и буду готов к следующему занятию. — Конечно, вы все выучите, иначе я поставлю в деканате вопрос о вашем отчислении из института, — Кристофер берет деревянную линейку из органайзера с канцелярией, прищуривается и скептически вертит в руках, прощупывая текстуру кончиками пальцев. Он поворачивается к концертмейстеру и любезно протягивает, — Нам-сонсэнним, прошу, оставьте нас. «Мне конец» — начало молоточком звенеть в голове Феликса. Оставаться наедине с профессором Баном после всего, что между ними произошло за последний месяц категорически опасно. Тем более, когда он с ядовитой ухмылкой провожает концертмейстера и услужливо закрывает за ним дверь, запирая ее на ключ. Живот приятно тянет в предвкушении, а натура сабмиссива Феликса мурчит сладким голосом ему о том, что вот-вот эта прелестная тяжелая деревянная линейка будет оставлять кровавые красные полосы и синяки на заднице. Разумная же сторона перечит и сигнализирует о том, что лучше бы ему не показывать Крису свою взволнованность, чтобы случайно, учитывая удачливость омеги, не нарваться на реальное наказание. А ведь он может. Рука Чана перебирает свою тяжелую связку ключей, быстро находит нужный и подставляет к нижней шуфлядке, несколько раз проворачивая. Достает оттуда несколько шариков, которые с достаточно громким эхом ударяются об стол. Чёрт возьми. Феликс тяжело сглатывает. — Подойди, — пальцами, словно щенка, подзывает Крис. На негнущихся ногах омега идет к столу и встает напротив преподавателя, — Вытяни руки вперед ладонями вверх. Послушно принимает нужную позу и видит, как на его протянутые ладони кладут по два шарика. Они тяжелые. И их сложно держать в воздухе. Как же он влип. Затем Кристофер закатывает рукава свитера Феликса до локтей, невесомо прикасаясь пальцами к его нежной коже. — Ты получишь пятнадцать ударов по запястьям. Это именно столько раз, сколько ты ошибался в течение занятия. Тебе запрещается издавать громкие звуки и ронять шары. Если хоть один упадет — я начну наказание сначала. Понял? — Да, господин, — в горле адски сухо, тело дрожит, а в голове только судорожное «Пожалуйста, спасибо, извиняюсь, господин, накажите маня, господин» и прочие непотребные мысли. Руки от шариков уже изрядно пекло и хотелось сжать их ладонями и опустить запястья вниз, но этого делать было нельзя. Первый удар был резким, неожиданным. Таким, что Феликс дернулся и немного пискнул, однако не уронил грузы. Протяжная боль, разливающаяся по телу, доставляла удовольствие до такой степени, что зрачки его в глазах увеличились, словно он — наркоман. Второй и третий удары подряд. Никакой пощады. По кабинету эхом распыляется звук слияния деревянной линейки с бледной кожей, запястья которой уже красного цвета. — Цвет? — Зеленый. — Отлично. И так удар за ударом. С каждым разом красные отметины становились ярче, с кровоподтеками ближе к окончанию наказания, а шарики были на грани того, чтобы упасть на пол. С задачей переносить свою участь молча Феликс мог, однако его руки болели и тряслись, норовясь сдаться. Но эта боль была заслуженной, не доставляющей ему вреда, только удовольствие и любовь к своему доминанту. Пятнадцатый, финальный удар. Кристофер откладывает линейку на стол, забирает шарики из потных рук и говорит спокойное «Можешь опустить руки». Феликс подчиняется и чувствует, как мышцы расслабляются, тело пробирает дрожь. — Как себя чувствуешь? Готов продолжать? — заботливо интересуется доминант и массирует уставшие мышцы рук своего саба. Между ног было мокро, соприкосновение хлопковой ткани трусов о половые губы только раздражало. Хотелось получить разрядку любым способом. Омега сжимает бедра и пытается унять зудящую боль, и это не остается незамеченным. — Сними брюки и белье, сейчас же. Снимает, складывает его аккуратно на стол и подходит к Чану, сидящему на стуле, который без промедлений поднимает руку к чужой промежности и проводит пальцами по текущей сияющей от смазки дырочке. — Такая мокрая дрянь. Мерзко, — басит Бан и засовывает два пальца в узкое влагалище, — Не стыдно быть таким грязным? — Господин, — заикается Феликс, — Пожалуйста, мне нужно больше… — Молчать. Я не разрешал тебе открывать свой поганый рот, — подносит пальцы, испачканные в естественном лубриканте, ко рту саба, — Оближи. Послушно облизывает губами, пошло причмокивая, и задействует язык. — Ни на что непригодная блядь. Только и можешь, что вести себя, как проститутка, — Кристофер встает со стула, возвышаясь над Феликсом, и дает ему хлесткую пощечину, после которой на щеке остается розовый след. От этого во рту омеги активно начинает скапливаться слюна, а смазки начинает выделяться все больше, — Как же мерзко. Готов на все, чтобы тебя отпиздили. И правда, какой тебе академический зачет. Тебя нужно лишь трахать и пороть. Жалкий. Изо рта саба вырывается позорный скулеж. Он, словно щенок, пытается притереться к Чану, но в ответ лишь получает строгий, но любимый, взгляд, от которого подкашиваются коленки. О да, только от него уже хочется кончить без разрешения. Резкими точными движениями профессор сажает омегу на стол. — Подумать только… Не попасть в тонику, — большие мозолистые ладони садистски медленно раздвигают худые, покрытые россыпью веснушек, молочные бёдра, — никакой опоры, анкеровки и работы резонаторов. Как можно распевать малый мажорный септаккорд, чтобы получился уменьшенный-уменьшенный? —длинные пальцы поднимаются выше по внешней стороне бедра, плавно переходя на внутреннюю, в опасной близости и пульсирующей, истекающей природной смазкой киской. Левая рука альфы гладит немного выступающий живот омеги, а после залезает под свитер и перемещает ладонь на спину, крепко удерживая студента на месте. — Сколько раз ты терял контроль над собственным дыханием? Сколько раз ты грязно исполнял вокализы? Сколько ты уже обещаешь мне выучить слова арии? — свободная правая рука полностью ложится на киску, большим пальцем массируя чувствительный бугорок. В ответ на действия и слова доминанта, Феликс лишь громко застонал, — Именно так чисто, как твои стоны, ты должен исполнять свои произведения. Но я не разрешал издавать звуки. По половым губам саба резко, без предупреждения, ударила грубая ладонь. Она же, выпачканная в омежьих выделениях, оставила мокрую пощечину. — Цвет? — Желтый, господин. — Расстегни мои брюки, — не просьба. Приказ. Который Феликс судорожно выполняет. Его руки все еще трясутся, отходят от недавнего наказания, но все-таки у непослушных пальцев получается расстегнуть ремень, пуговицу и молнию, а также спустить одежду вместе с нижним бельем вниз, к щиколоткам. Омега сглатывает, когда видит налитый твердый член. Аккуратный, с выступающими венками, идеальный. Чан приставляет его ко входу во влагалище и одним движением заполняет пустоту, вырывая из уст Феликса протяжный стон. И начинает втрахивать. До слез, до темных кругов перед глазами, до головокружения. Омегу размазывает по столу. Все вокруг плывет, тело и разум сосредоточились лишь на ощущении толстого члена внутри киски. Крис делает четкие, ритмичные движения, выходя практически полностью и резко входя обратно в теплую узость, делая из саба лужу. Бану нравится видеть, как его омега расплывается в удовольствии, закатывает глаза, откровенно рыдает и просит дать большего. Его ненасытный мальчик. — Господин… Можно я кончу? Пожалуйста! — умоляет Феликс, крепко сжимая чужие венистые руки, чтобы не упасть. — Моей дряни не терпится кончить? Ты сделаешь это, как только я досчитаю до 10. Не успеешь — останешься без оргазмов. Уяснил? — Д-да, господин. — Цвет? — Зеленый, господин. — Один, два, — специально снижает темп, чем вырывает из Феликса жалобный скулеж, — Три, четыре, пять, — прислоняет большой палец к чувствительной горошинке клитора, — Шесть, семь, восемь, — прекращает стимуляцию, — Девять. Десять. Тело омеги принизывает оргазм. Сладкая нега растекается по венам. Самого саба потряхивает. Он дрожит, не в силах сказать ни слова, только хныкает от усталости. Вслед за ним на живот партнера кончает и сам Кристофер. — Я… Я выучу арию к пятнице. — Безусловно, выучишь. — Нас ведь слышали, верно? — как только Феликс приходит в сознание, его щеки заливаются румянцем от понимания того, что он полуголый лежит на столе профессора Бана — Может быть. Но лучше давай сейчас обработаем твои руки, — из того же ящика, из которого Чан доставал и шарики, он достает небольшую аптечку, из которой сразу же ставит на стол перекись водорода, вату и бинты, — Как себя чувствуешь? У меня больше нет занятий, поэтому можем поехать домой. Домой. К профессору Бану. Феликс протягивает руки, предплечья и запястья которых уже покрылись синяками и кровоподтеками, Кристоферу, а тот, аккуратно смочив вату перекисью, начинает обрабатывать раны, на что омега недовольно шипит. — Больно? — Да, — бурчит Феликс, но руки убирать не смеет, — И у меня тоже сегодня больше нет никаких планов. Так что, я согласен поехать к тебе. Бан заботливо дует на обработанные руки и целует их. — Ты большой молодец сегодня. Понравилось? Я не переборщил? — Нет, все было идеально. После таких сессий появляется большая мотивация для занятий вокалом и заучивания партий. — Вот как? То есть, чтобы ты выучил арию к следующей неделе, мне нужно почаще тебя пороть? Я запомнил, — хмыкает профессор, глядя с удовольствием на своего студента, чьи глаза мгновенно стали размером с монетку. — Я… Я не это имел ввиду, Чан! — Расскажешь об этом по пути домой, крошка.