He looks like an angel

— Аки, послушай, я понимаю, что это будет непросто пережить, — далёкий-далёкий голос Химено звучит из динамика смартфона, — но что в нашей жизни вообще просто? Ты сильный мальчик, всегда таким был. И что-то подобное происходит не в первый раз. Аки механически кивает, глядя в экран. На нём лицо Химено, не слишком-то отоспавшейся за праздники. Кажется, она всё это время пила и плакала. По нему. Аки от этого чувствует странную смесь стыда и благодарности. Но прогадала, выходит, Химено. Не по нему стоило плакать. — Ладно. — Она вскидывает свободную руку. — Это хуже, чем обычно. Это прямо полный пиздец, не буду преуменьшать. Дай себе время. Пройди стадии принятия. Аки прошёл их все за пару дней туда-обратно, точно так же, как исходил все окрестности. — Если что, я всегда рядом. Ты можешь на меня положиться. И не подавляй эмоций, просто дай им случиться. Сначала будет ужасно, но потом полегчает. Аки уверен, что пережил абсолютно весь спектр эмоций, на которые был способен его организм, и больше ему просто нечем переживать, потому что его нервные клетки выгорели, как Хиросима и Нагасаки после бомбардировки. Огненные смерчи и полный хаос. Аки почти чувствует вкус пепла во рту, когда произносит: — Спасибо, — голос тоже выходит невыразительный. Выгоревший. Химено нервным жестом оправляет волосы. — Как ты вообще? — Жить буду, — слова звучат странно, потому что Аки так и не может до конца в это поверить. Сначала его мозг отрицал то, что умрёт. Теперь отрицает то, что выжил. Заторможенность собственных реакций бесит, но тому виной поднявшаяся температура. — Это главное. — Она улыбается. — Ты главное не концентрируйся на плохом. Ну, по возможности. — Да чё вы тут дораму развели, — фыркает Пауэр где-то за гранью экрана. — Дораму, а не драму, дура! — орёт ей Дэндзи. — Сам придурок! Сказала дораму, значит, дораму! Из них бы правда вышел сюжет для слезливой дорамы, думает Аки. Но лучше бы для аниме, конечно. И чтобы MAPPA экранизировала. — Заткнулись оба! — кричит Химено. — И так уже… — она смотрит за пределы кадра. Морщится. — Это не драма, это артхаусный хоррор. Может, и не надо тебе это… — Химено, — вздыхает Аки, — переключи на основную камеру. — Видят боги, я предупреждала, — говорит она. И переключает камеру. Аки смотрит на нечто. Нечто, в котором начинает узнавать свою квартиру. То, что когда-то было его квартирой. Нервные клетки регенерируют с демонической скоростью, чтобы тут же сгореть в огне всепоглощающего гнева. Потому что… — Они, блядь, телевизором стену пробили?! — кричит Аки в экран. На всю палату. На всю больницу. На весь Саппоро. На весь Хоккайдо. На всю Японию, так что его крик достигает тут же прижавшихся к единственной целой стене Дэндзи и Пауэр. — Это же физически невозможно! — Физика не может остановить тех, кто её не знает, — хмыкает Химено, и тут же кричит в сторону: — Это не комплимент, придурки! — Почему духовка на балконе? — спрашивает Аки уже с обессиленной обречённостью. — И это, что кровь? Они кого-то убили? — Жаль, что не себя. — О, сейчас ещё покажу, — говорит Химено и распахивает дверь в соседнюю квартиру. Точнее, толкает, и та просто падает внутрь. Диван пробил стеклянную балконную дверь, на нём валяется пробитый в центре телевизор. Холодильник, поваленный набок, предсмертно мигает лампочкой. Духовка — видимо, в награду за то, что приготовила им вкусного гуся — не пострадала. А вот кухонные шкафы Аки угадывает только по обломкам дерева, как и кровать — по кускам матраса. Куда делись каркас от неё и шкаф? Вероятно, он уже никогда не узнает. — Я вырву вам печень и скормлю её кошкам! — кричит Ангел, отбирая у Аки смартфон. Сжимая его так сильно, что ещё чуть-чуть и по экрану трещины побегут. — Мне он больше нравился безэмоциональным, — хмыкает Дэндзи. — А мне ты больше нравился расчленённым! — возмущается Ангел, вскакивая со стула около кровати. Аки тут же хватает его, обнимая поперёк талии. — Ты куда собрался? Ангел очень решительно рвётся к двери, так что приходится приложить буквально все оставшиеся силы, чтобы удержать его. — Дай мне восемь часов, я убью их и вернусь! Теперь Аки может дать ему даже восемь лет, но не хочет расставаться и на восемь минут. Потому что мозг с его замедленным реагированием, так до конца и не поверил в то, что Ангел жив. Не исчезнет, стоит только на мгновение отвернуться. Аки совершенно необходимо не выпускать его из поля зрения, из зоны действия иллюзии контроля. Новогодняя ночь помнится смутно и обрывочно, как если бы была кошмаром, который кажется бесконечным в моменте, но на утро сознание, оберегая тебя, размывает образы. Впрочем, липкий ледяной ужас всё равно остаётся. Аки кажется, что переохлаждение и тяжёлую простуду получил именно из-за него. Он помнит, как разрывал зубами и ногтями собственные запястья, игнорируя боль, которая то вспыхивала, то гасла под волнами ужаса от осознания того, что Ангел умирает. Прижимает рану к его губам, но она текла слишком медленно. Тогда он сам впивался в плоть глубже, вытягивая кровь, поил ею Ангела изо рта в рот. И губы у Ангела были белые-белые и холодные-холодные. Их нашла девушка-администратор, даже крик не подняла, сразу вызвала скорую. Принесла Аки нож. Потом спросила, только ли человеческая кровь подойдёт. Вынесла целую миску с кровью, сказала, что вскрыла всех анадара, которых нашла на кухне. По собственной руке резанула тоже. Аки готов поставить рёкану столько звёзд, сколько есть на небе. Отличный сервис. Всем рекомендует. Скорая, как показалось Аки, добиралась к ним сотню лет. Машина застряла в снегу, доктора едва нашли их в темноте. Где-то ветра оборвали линию электропередачи, обесточив половину побережья. Потом была машина скорой помощи и больница в Саппоро. Аки твердил всем, что не нужно ему ничего зашивать, да у него кровь, а у Ангела крови недостаточно, несите вообще любую, плевать, главное больше. В какой-то момент его всё же поймали и отвели зашивать руку. Где-то по пути он потерял смартфон и сознание. Первый потом принесла медсестра уже в палату, второе вернулось само через двенадцать часов, когда Аки едва не подскочил на кровати, случайно вырвав из вены иглу капельницы. Ангел лежал на соседней кровати, всё ещё очень бледный, хрустально хрупкий, пугающе беззащитный без своих крыльев, но определённо живой. — Он просто спит, — успокоила его медсестра. — Демоны живучие, даже когда… — она бросила короткий взгляд на поблёскивающий нимб, — ну, ангелы. Просто спал Ангел четверо суток, Аки столько же спал не просто, а в бредовых температурных кошмарах, потому что, пока за окнами температура ночью падала до сумасшедших -39, у него до столь же сумасшедших +39 поднималась. Метели продолжали кутать Хоккайдо в белое одеяло, которое больше не казалось Аки похоронным саваном. Ангел проснулся где-то в середине четвёртого января. Сонно поморгал на него, обвёл взглядом палату, вернулся к Аки. Сказал: — Мне снилось, что ты меня поцеловал. — И улыбнулся. И вот сейчас вечером шестого января Ангел уже в полном порядке и готов убивать. Аки же готов проспать ещё несколько суток, несмотря на то, что температура доползла до приемлемых тридцати семи, и его обещают отпустить из больницы. Ангел всё-таки выкручивается из объятий. — Самолеты всё равно не летают! Метель ужасная, — пытается остановить его Аки. — Да стой ты! Он хватает Ангела за руку. Голой ладонью за голую ладонь. Тёплую и мягкую. Ангел оборачивается, смотрит на него нечитаемым взглядом. Идёт минута за минутой. — Не хочешь отпустить? — интересуется Ангел таким же нечитаемым, как и взгляд, тоном. — Нет, — честно говорит Аки. Ангел всё-таки выдёргивает ладонь. — Иногда мне кажется, что ты всё-таки не хочешь жить, — хмурится он. — Минус четыре месяца. — А сколько мне всего осталось? — Не скажу. — Можно поцеловать тебя на два года? — У меня что, поминутная тарификация? — теперь Ангел дуется. — Ну, — Аки понимает, что звучит так себе, но — выходит, да. Ангел скрещивает руки на груди. — Знаешь, ты как те люди, которые, резко разбогатев, начинают разбрасываться деньгами. — В его взгляде слишком явно читается: «Дурак». — Я трачу на жизненно важное. — Аки готовится к долгим дебатам. Подготавливает целый список аргументов на тему «Почему два года жизни стоят одного долгого и очень горячего поцелуя с Ангелом». Он бы мог выступить с этой темой на научной конференции. Получить грёбаную Нобелевскую премию, чтобы Пауэр обзавидовалась. И заслуженный, в бою добытый, поцелуй. Потому что Ангел вдруг наклоняется и прижимается губами к его губам. Это оказывается лучше, чем Аки себе представлял. Лучше, чем он мог бы себе представить. По сравнению с собственной температурой кожа Ангела кажется чуть прохладнее, его дыхание — тёплым, когда он немного неуверенно приоткрывает рот, позволяя Аки коснуться языком его языка. И Аки ответственно заявляет, он готов поклясться перед законом, судом, богами и блюстителям морали, ему абсолютно всё равно, сколько раз в этом рту бывала человеческая плоть, главное, что сейчас в нём язык Аки, который Ангел определённо не собирается откусывать. Он собирается позволить Аки целовать себя, зарываться пальцами в рыжие волосы и обнимать другой рукой за талию, притягивая к себе ближе, заставляя едва ли не замурчать от удовольствия. Отстраняясь, Ангел слегка прикусывает Аки губу. — Два года, — говорит он, садясь на кровать рядом. — Лучшие два года в моей жизни, — Аки даже не врёт. — Пиздец у тебя жизнь. — И с этим не поспоришь. — Не ври, что не понравилось. — Так и у меня жизнь — пиздец. — Ангел коротко усмехается. Касается губ кончиками пальцев, отчего сердце Аки подскакивает, ударяясь куда-то в горло. — Мне понравилось. Очень. Аки хочется сказать: «А теперь давай на четыре». Но молчит, понимая, что он так растратит всё снова. Буквально промотает жизнь. Это будет приятно, безумно приятно, и всё же лучше прожить все эти годы рядом с Ангелом, чем израсходовать разом. — Я больше тебя об этом не попрошу, — обещает Аки. Ангел кивает. Смотрит на свои руки. — То есть тебе нормально прожить целую жизнь с тем, кого ты не сможешь коснуться без защиты? — Даже если бы я вообще не мог тебя коснуться, — отвечает Аки и снова ни капли не врёт. — Всё равно бы хотел быть с тобой. Ангел снова кивает. Продолжает рассматривать собственные руки. — Но всё-таки хорошо, что трогать можно. Потому что я планирую очень много тебя трогать, когда ты выздоровеешь, — задумчиво говорит он. И от его слов температура Аки разом взлетает до запредельных сорока.

***

Из Хоккайдо они не уезжают, даже когда Аки выписывают из больницы. Потому что ехать им особенно некуда, ведь в обоих квартирах полным ходом идëт ремонт, укрепление стен, улучшение звукоизоляции. Аки даже вникать в это не хочет, потому что оно на деньги правительства. Пусть там хоть флаг Японии во всю стену рисуют. Главное, чтобы не портрет императора рядом с кроватью, а то ему одного наблюдателя в лице демона будущего хватает. Они возвращаются в рëкан, из которого так и не выселились. Десять звëздочек из пяти. Приедем на следующий год, постараемся больше драматично не умирать на пороге. Не драматично и не на пороге тоже. Постараемся вообще не умирать. Станем даосами и уедем в горы постигать дао, дзен-буддизм и искать вечную жизнь. Ангелу понравится. Пока ему нравится лежать в горячих источниках, а после в горячей ванне. Аки подозревает, что ключевой фактор именно лежание. Но с искренним беспокойством спрашивает не собирается ли Ангел провариться. Ему самому, только выздоровевшему, пусть и чувствующему себя хорошо, перепады температур пока не рекомендовали. Аки думает, что надо бы доехать до Дзигокудани, с демоном Ангелом это будет вдвойне иронично. Примерно в этот момент из ванной раздаëтся сначала грохот, потом недовольное ворчание. — Ты там в порядке? — спрашивает Аки, на что получает очень недовольное: — Нет. Не могу это надеть. Аки усмехается, открывая дверь. Ещё один неочевидный факт о разумных демонах: им всегда всë надо, даже если они не знают, зачем и как пользоваться. Вот Ангелу была нужна юката с оби, хоть он и без понятия, как завязывать последний. Сейчас он стоит к Аки спиной в распахнутой юкате, держит концы пояса, переводит взгляд с левой руки на правую. Широкий ворот соскальзывает с узких плеч, открывая лопатки. И два розоватых шрама между ними. Аки прикусывает губу изнутри, но сдержать вопрос всë равно не удаëтся: — Тяжело без крыльев? — Одеваться легче, — отвечает Ангел, сводя и разводя концы оби. — В остальном не знаю. Пока не понял. В бою придëтся привыкать обходиться без них. Иногда они болят так, будто есть. Но это должно пройти, наверное. — Они не отрастут? — в вопросе слишком много наивной надежды. Ангел пожимает плечами, отчего юката соскальзывает ещё ниже, собираясь красивыми складками на сгибах локтей. Тëмная ткань ярко контрастирует с белой-белой кожей. — Это неважно, честно, — говорит Ангел, обернувшись через плечо. У него глаза глубокие и алые, как закатное небо. Как пролитая кровь, смешанная с морской водой. — Без тебя мне было бы тяжелее, чем без крыльев. Даже тяжелее, чем без рук. У Аки перехватывает дыхание, потому что никто не жертвовал ради него стольким. Не переживал столько боли. Стоит лишь на мгновение задуматься о том, как больно было, когда проклятие вырывало Ангелу крылья, как всю спину сводит фантомной болью. — Всë же постарайся сохранить руки при себе, — просит Аки. — Постараюсь, — очень серьёзно обещает Ангел. — Иначе чем я буду тебя трогать. Аки бы не ставил это так высоко в список приоритетов, но Ангелу лучше знать. — И ещё я кое-что тебе не сказал, — вдруг признаëтая он. И тревожность Аки мгновенно отращивает собственные крылья, взлетая под потолок. — Тебе можно меня трогать. Аки смотрит на него, осознавая. — В смысле без защиты. В этом суть нашего соглашения. В том что ты уже отдал мне всю оставшуюся жизнь, взамен я отдаю тебе те годы жизни, которые уже забрал и у тебя, и у других. Смотреть на Ангела становится тяжелее. Взгляд скользит по его лицу, очерчивая мягкие губы, изгиб шеи, плечи, открытые лопатки. Аки с едва ли не болезненной ясностью осознанаëт, что на Ангеле, кроме этой незапахнутой даже юкаты, вообще ничего. — То есть оно так ещё до Нового года работало? — Аки с трудом собирает свои мысли, рассыпавшиеся по плечам Ангела, так же как его рыжие волосы. — Да, — кивает Ангел. — Но мне страшно было попробовать. Я даже с лисой твоей советовался. И всё равно. Вдруг не сработало бы, и я бы тебя случайно убил. А потом ты поил меня собственной кровью, и я понял, что работает. Мог ещё в больнице сказать, думает Аки, но не говорит. Потому что начинает понимать, по каким принципам работает эта непостижимая демоническая голова. — То есть я могу?.. — спрашивает Аки, тяжело сглатывая. — Да, — выдыхает Ангел. Концы пояса выскальзывают из тонких ладоней, когда Аки, нагнувшись, накрывает губами выступающий позвонок на шее. Ведëт рукой по его предплечью, стягивая юкату, заставляя ткань соскользнуть к ногам. Ангел легко вздрагивает, рвано выдыхает, когда Аки целует шрам рядом с левой лопаткой. — Не нравится? — Наоборот, — отвечает Ангел. — Слишком хорошо. Аки приходится держать в руках не только Ангела, но и себя. Не сорваться на более жадные, требовательные движения, выпуская разом всë напряжение, накопившееся за последние месяцы. Кожа Ангела не знает прикосновений, его эмоции всë ещё иногда выдают пугающие его перегрузки. Но у Аки теперь так оглушающие много времени, чтобы приучить его чувствовать и не бояться этого. Он покрывает поцелуями всю спину Ангела, оглаживает ладонями рëбра, грудь, низ живота, бëдра. У Ангела подрагивают ноги. Аки хочет придержать, но Ангел разворачивается, целуя в губы так же неожиданно, как в больнице, только настойчивее, увереннее. Зарывается в волосы, распуская хвост на затылке одной рукой. Другой тянется к оби, развязывание ему даëтся куда легче. Без крыльев Ангел совсем невесомый, но первичный шок унимается, он уже не кажется таким стеклянно-хрупким, способным сломаться от каждого случайного касания. Но Аки всë равно собирается быть осторожным и внимательным. Когда подхватывает его под бëдра, отрывая от пола в ванной. Когда укладывает на футон в спальне. Когда целует снова. Аки планирует зацеловать и вылизать каждый сантиметр его кожи. Он целует нежную кожу за ухом, ведëт языком по шее, спускаясь к ключицам. Ангел разводит ноги шире, позволяя рукам лечь на внутреннюю сторону бëдер, провести выше. Грудь Ангела опадает и поднимается под поцелуями. Он то прикрывает глаза, то жжëт огненно алым взглядом из-под ресниц. Аки спускается поцелуями к животу, оставляет особенно чувствительный на уровне тазовой кости. У Ангела очень-очень нежная кожа, но, как и у всех демонов, высокий болевой порог. Аки просит его останавливать себя, если будет больно или неприятно, но Ангел явно не имеет ничего против расцветающих алых следов. Всë равно наутро сойдут. Аки раздвигает его ноги ещё чуть шире и наклоняется. — Что ты?.. — начинает Ангел, но прерывается собственным громким стоном, тут же рефлекторно выгнувшись всем телом, чуть глубже толкнувшись Аки в рот. Его пальцы сжимаются у Аки на волосах, дыхание становится совсем сбивчивым. Он комкает простыни, стонет, не сдерживаясь. Ангел вообще перестаëт как-либо сдерживаться, поэтому Аки приходится придерживать его бëдра. Не хватало ещё подавиться и закашляться, ведь он даже близко не специалист, максимум теоретик. Но Ангелу достаточно. Аки подводит его к краю и без всякой жалости сталкивает за него, заставляя широко распахивать глаза и ловить ртом воздух. Несколько мгновений Ангел просто лежит в абсолютной прострации, расслабленный, раскрасневшийся. Грудь его с алыми следами от поцелуев поднимается от глубоких вдохов. Он концентрирует ещё плывущий взгляд на Аки. Снова обжигает чистым огнëм из-под едва влажных ресниц. — Хочу тебя. Внутри. Весь мыслительный процесс Аки разбивается, как бутылка об стену. С размаха. Вдребезги. Ему нужно какое-то время, чтобы собрать хотя бы часть обратно. — Уверен? — хриплый голос с трудом выводит слова. — У тебя не будет чего-то вроде сенсорной перегрузки? Переизбытка тактильных ощущений? Эмоций? Аки не знает, как это назвать. Ангел мотает головой, сам он собирается куда быстрее, чем Аки. Привстаëт, забираясь к нему на колени, прижимается к губам. — Если будет слишком, то я тебя остановлю, — обещает он и снова целует. Аки приоткрывает рот, впуская его язык. И в который раз убеждается, что адские механизмы в этой светлой голове работают прекрасно, потому что Ангел подготовил всë, включая средства контрацепции. Он вообще очень ответственный в некоторых вопросах, тогда как другие готов спустить на тормозах. Любые физические взаимодействия проходят по его правилам, под его контролем, но сейчас Ангел полностью доверяет себя рукам Аки. Ну, может, не совсем полностью, когда, привыкнув к пальцам Аки, начинает сам задавать темп. Когда ещё чуть позже сам движется на нëм, оставляя лишь придерживать себя за бëдра. Когда целует и кусает шею Аки, мягко стонет ему на ухо, чтобы мгновение спустя зажать край раковины между клыками. Когда с последним толчком впускает его в себя особенно глубоко и замирает, обняв, прижавшись близко-близко, просто ощущает, как бешено колотятся их сердца, постепенно возвращаясь к привычному ритму. Они тоже вернутся к привычному ритму позже. После того как Ангел три дня пролежит то на футоне, то в источнике, уверяя, что истратил все силы на слишком интенсивные физические взаимодействия. После того как их токийские квартиры отремонтируют. После того как привычные безумные будни охотников потекут снова со стремительностью горной реки. После того как растает снег. Зацветут сакуры. И Аки будет вынимать их лепестки у Ангела из волос. И Химено притащит убийственно много пива на пикник и, хорошенько так набравшись, будет желать им долгой счастливой жизни. А Пауэр, тоже успевшая утянуть на пару бутылок больше, чем стоило бы, скажет: — А жаль, что они всë-таки не сошлись. И Ангел, легко поцеловав Аки в губы, засмеëтся, звонко счастливо.

Но ангел смерти приходит

И говорит: «Не сегодня»,

И льëтся имбирным ветром

Смех.

Немного нервно «Последний полëт»