He looks like an angel

Аки ждёт, когда же это наконец случится. Когда механизмы отрицания в его голове ослабнут, когда эту ментальную дамбу прорвёт под натиском невыносимого ужаса. Когда его полностью накроет осознанием, что он умирает. Что он уже в этом фатальном процессе. Что это как с неизлечимой болезнью, только ты знаешь точную дату. Смотришь на часы. Считаешь, сколько осталось до. Мало. Всё меньше. Но он не чувствует того ужаса, который должен бы. Механизмы ментальной защиты, работающие против его воли, будто блокируют вообще большую часть эмоций. Поэтому Аки чувствует странное, неестественное и не слишком приятное спокойствие. Это не обречённость смертника перед повешением. Это анестезийное отрицание, это постоянно прокручивающееся на задворках сознания: «Да не могу я умереть». Один демон, на которого вдруг нашло настроение поболтать, сказал ему, что эта фраза читалась в глазах у каждого человека, которого он сжирал. «Смешно, что настолько хрупкие создания так неистово отрицают собственную смертность», — говорил демон. И Аки готов поклясться, когда он сносил ему голову, эта же фраза читалась и в его глазах. Но Аки хочется пережить этот кризис веры в собственное бессмертие раньше, чем он переживёт и пережуёт его. Он не хочет осознать это в последние часы жизни и потратить их на ужас. Запомниться Ангелу разбитым и раздавленным. За Ангела вот правда страшно. Впадёт ли он снова в свою непроглядную депрессию? Снова потеряет все эмоции и желание жить? Будет существовать в ожидании смерти? Или всё же найдёт её? Аки смотрит на его белую кожу между белых крыльев на фоне белых камней и белого снега. В этом одноцветном мире его алые волосы огненной рекой стекают на плечо. Вода в онсене горячая, а воздух на улице такой ледяной, что дышать больно. Температура ползёт всё ниже, прогноз погоды обещает аномальные даже для Хоккайдо холода и метели. Ангел тянется из бассейна и сгребает снег ладонями. У него изморозь на перьях, волосах и ресницах. Лёгкая улыбка на губах. Он невозможно красивый, словно состоящий из хрусталя, льда и воздуха. Лёгкое небесное создание, которое должно жить без тяжести на сердце. Чтобы к земле не тянуло. Тем более под неё. Ангел прессует снег в ладонях. И кидает прямо Аки в лицо. Попадает и смеётся по-птичьи звонко. Аки в отместку обрушивает ему на голову целый сугроб, заставляя вытряхивать снег из волос и нырять в горячую воду. Смерть кажется совсем ненастоящей. Просто глупой и неудачной шуткой. Посмеяться бы и забыть. Но проклятие, конечно, напомнит. В Ангеле открывается неведомая доселе чакра активности. То ли источники правда благотворно влияют, то ли ему резко лучше там, где меньше людей, высоток и рекламы. Зато больше воздуха, гор и моря. Аки тоже на самом деле лучше. Сейчас у него из окна видно дома, дома, дома и так до самого горизонта, куда ни посмотри, хотя и горизонта-то никакого не видно. Клок неба, нарезанный на прямоугольники домами и крышами. Раньше, в далёком-далёком детстве, у него из окна было видно ничего. Белое-белое, бескрайнее. И дорогу, бегущую от порога сквозь белую пустоту. Не было доставок, такси, комбини под окнами, даже мусор самим приходилось вывозить. Зато такой тишины Аки больше никогда не слышал. В ней можно было различить, как падает снег. Цепляется за воздух острыми краями снежинок. Ангел прыгает по заснеженным валунам, поскальзывается, падает точно Аки в руки. — Поставь меня, — просит он, болтая ногами в красных ботинках. Но Аки лишь удобнее перехватывает его под колени. — Ты уже третий раз падаешь, голову себе расшибёшь, — вздыхает Аки. — Заживёт, — отмахивается Ангел, продолжая болтать ногами. Столько энергии в нём Аки не видел, кажется, никогда. Посмотреть бы подольше. Когда они ходят к морю, даже администратор рёкана, коренная жительница Саппоро, смотрит на них с нескрываемым ужасом. Аки понимает, что жизнь в Токио отучила его от по-настоящему холодных зим, так что гулять очень долго не получается. Но совершенно безлюдные заснеженные пляжи, в берега которых бьётся штормящее зимнее море, того стоят. На обратной дороге Ангел находит снежное поле поровнее и побелее и, распахнув крылья, падает в него. Делает самого правдоподобного снежного ангела на свете. — Иди сюда. — Он тянет руку и, стоит Аки схватиться, дёргает на себя. Аки приземляется на крыло, защищающее его от холода. Снежинки летят, опускаясь на кожу и ресницы. — Я люблю тебя, — вдруг говорит Ангел, продолжая сжимать его ладонь почти до боли. — Я тебя тоже. Аки смотрит в небо, с которого продолжает сыпать снег. Оно такое красивое, высокое и близкое одновременно. Аки так сильно туда не хочется.

***

Осознание приходит внезапно. Оно врывается ночным кошмаром, накрывает лавиной, сковывает тело сонным параличом. Аки распахивает глаза в чёрной зимней ночи, когда за окнами воет метель, и уличное освещение работает с перебоями, тревожно вспыхивая и угасая, точно прерывающийся пульс. Собственное же сердце стучит в ушах оглушительно громко, так что кажется, звук этот должен перебудить всех на километры вокруг. Аки вдруг осознаёт, что, когда он проснётся, наступит последний день. Года и его жизни. От жизни осталось всего двадцать часов. Девятнадцать пятьдесят девять. Девятнадцать пятьдесят восемь. Паника перекрывает горло, мешая дышать. Закончатся эти сутки, и Аки тоже. А дальше? Чёрная пустота. Ничего. Полное исчезновение. А мир продолжит жить, будто ничего не случилось. Будто Аки никогда не было. Он чувствует себя таким идиотом. Растратившим жизнь зря, не отомстившим за смерть семьи. Самостоятельно себя убившим в погоне за этой целью. Боги. Его родители и брат были бы куда счастливее, если бы он прожил долгую счастливую жизнь. Он мстил не для них, а для себя. Не придумал другого способа справиться с болью и одиночеством. Ещё Ангела за нежелание жить отчитывал, идиот! Какой же он идиот! — Аки? — Ангел просыпается, и нимб вспыхивает ярче в окружающей темноте. — Тебе больно? Он смотрит испуганно, непонимающе. Волосы взъерошены, на щеке след от подушки. И Аки хочется разрыдаться от мысли, что он его такого никогда больше не увидит. Сонного, мягкого. Не увидит, как наступит весна, и вишни будут ронять лепестки в каналы и на волосы Ангела. Не будет вынимать их осторожно из алых прядей. Не поведёт его на Обон, чтобы прижимать его к себе, заслоняя от толпы, и смотреть вместе фейерверки. Не будет покупать Ангелу мороженое. Не поедет с ним на Окинаву, чтобы умирать от жары. Не отпразднует с ним ещё один Хэллоуин. Не проведёт ещё одно Рождество, обнимая его на балконе, пока на Токио падает снег. Всё это будет без него. И каждый непрожитый день, каждая упущенная возможность впивается болью под рёбра. — Мне страшно, — с трудом произносит Аки. Страшно заглянуть за край вечности и понять, что там ничего нет. Что твоё сердце останавливается. Клетки мозга отмирают. И ты, со всеми своими мыслями, заботами, желаниями, убеждениями, знаниями, идеалами, стираешься, как ненужные данные на жёстком диске. Без возможности восстановления. И этот ледяной страх полного несуществования вгрызается в кожу сильнее, чем самый злой зимний ветер. Если бы Ангел был настоящим ангелом, он мог бы пообещать Аки Рай или Ад. Но он демон, у них совершенно иные законы существования. Поэтому Ангел говорит лишь: — Мне тоже. За страхом приходит злость, потому что… — Зачем они вообще подсунули мне это проклятие?! Почему оно?! Почему это сразу не мог быть ты?! Я не хочу умирать! Вообще не хочу умирать, Ангел, понимаешь?! Я боюсь смерти! Ангел ничего не отвечает, только смотрит тепло и печально. Вытирает с его щёк слёзы краешком одеяла, склоняясь скорбящим надгробным изваянием. — Я буду с тобой, — шепчет Ангел, едва слышно, тише только снег падает, — обязательно буду с тобой. Аки засыпает, только выплакав всю свою боль, окончательно обессилев. Ему снится, что Ангел целует его в лоб, прижимаясь губами к коже, но этого, конечно, не может быть.

***

Когда Аки просыпается, он с ужасом понимает, что уже два часа дня. Он потратил столько бесценных часов на полное ничто, которым уже через восемь часов сможет насладиться в полной мере. Ангела рядом нет. Аки ждёт, что он вот-вот появится. Не появляется. В рёкане его тоже нет. Смартфон лежит разряженный и забытый. Администратор говорит, что Ангел ушёл ещё несколько часов назад. Куда не сказал. Ничего передать не просил. — Куда вы?! — кричит девушка в спину Аки. — Штормовое предупреждение передавали! Но Аки не боится шторма. Те, кому осталось жить семь часов, вообще мало чего боятся. Он методично обходит окрестности, едва чувствуя ужасный холод и острый снег, бьющий в лицо. Едва чувствуя вообще хоть что-то, кроме тревоги за Ангела. Аки не верит в то, что он мог его бросить. Наверное, он знает Ангела недостаточно долго, чтобы говорить — это на него не похоже. Но это, Аки клянётся всеми богами, на него не похоже. Как минимум проснуться раньше и куда-то уйти. Его бы даже апокалипсис вряд ли поднял из кровати. То, что шквальный ветер едва не сбивает с ног Аки, с его не то чтобы хрупким телосложением, конечно, наталкивает на мысли о конце света, но… Ангел бы тем более никуда не пошёл. Так что же случилось? Аки хочется об этом орать. Он точно станет блуждающим духом, если не найдёт Ангела раньше собственной смерти. Он точно ушёл не просто так. Обещал Аки быть с ним. Обещал, что последний час его жизни, вся оставшаяся жизнь Аки теперь принадлежит ему. Не мог исчезнуть просто так. Он гоняет эти тревожные мысли по кругу, а себя по безлюдным окрестностям до самых сумерек, а потом до ночи. Пока не обнаруживает, что вообще не понимает, где находится. Его обступает непроглядная темнота, потому что фонари не зажигаются. Связи нет. Смартфон показывает два процента заряда. И 23:50 23:51 23:52 «Батарея разряжена». Экран гаснет, и чернота становится абсолютной. Совсем скоро она сожрёт Аки без остатка. Свет мелькает вдали с перебоями. Аки думает, что кто-то вышел с фонариком. Он не до конца понимает, зачем бросается к свету, точно корабль, идущий к маяку. На самом деле он не хочет, чтобы кто-то видел, как его убивает проклятие. То ещё зрелище. Аки выходит к морю, которое в темноте удаётся различить лишь по звуку. Оглядывается, ищя источник света. И замирает. Ангел стоит в десятке шагов в ореоле собственного слишком бледного света. Аки бросается к нему, оскальзываясь на снегу. — Где ты был? Почему пропал?! — сбивчиво спрашивает Аки, понимая, что с Ангелом что-то не так. Что-то не то. Но мысли, хаотично мечущиеся в голове, никак не могут зацепиться, сформировать чёткое понимание. — Прости, — выдыхает он. — Ты в порядке? — И тут до него доходит. Обдаёт ещё более ледяным, чем морской ветер, ужасом. — Где?.. Где твои крылья? — Долгая история, — отвечает Ангел. Едва заметно дёргает плечом, за которым теперь ничего нет, как и за вторым. Долгая история. В оставшиеся Аки минут семь не уложиться. — Тебе нужно в больницу! Срочно! — Понесёшь меня? Ангел пошатывается, и Аки тут же подхватывает его на руки, чувствуя, как перчатки пропитываются холодным и влажным. У него вся спина в крови, понимает Аки. Понесёт ли он его? Аки бы донёс его на руках в метель хоть до Саппоро, хоть до самого Токио. Но оставшихся уже, наверное, шести минут не хватит. Но Аки кажется, что это пляж рядом с рёканом. Он успеет донести туда Ангела. Попросит вызвать скорую. Вскроет вены, напоит Ангела кровью. Это поможет. Он успеет. Точно-точно. Он бежит сквозь черноту и метель, задыхаясь. Нимб Ангела мерцает упавшей звездой. — Твоё проклятие правда очень злое, — шепчет Ангел. — Скажи мне то, чего я не знаю. — Ты поворот пропустил, — послушно говорит Ангел. Аки, выругавшись, разворачивается. Сколько ему осталось? Минуты четыре? Три? Две? Одна? — Пришло всё-таки, — говорит Ангел, заставляя Аки остановиться. Проклятие висит в воздухе уродливым чёрным силуэтом, заслоняя собой неровно мерцающие огни на входе в рёкан. Аки готов упасть перед ним на колени и молить о лишних пяти минутах. Только бы донести Ангела. Только бы понять, что о нём позаботиться. Что он не останется прямо тут замерзать в снегу. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Но подобные ему существа всегда были глухи к мольбам. Огромная фигура бросается к нему с такой скоростью, что Аки едва успевает заметить. Железные штыри входят в тело с мерзким хлюпающим звуком. Аки ждёт боли. Ждёт, когда она разорвёт его на части с такой ужасающей беспощадностью, что он будет ждать смерти, как избавления. Боль не приходит. Смерть не наступает. Аки чувствует лишь сильный толчок в грудь. Свет нимба вспыхивает с режущей глаза яркостью. — Я сказал, что добью, если явишься, — говорит Ангел, впиваясь в плоть проклятия так сильно, что пальцы погружаются внутрь, и чёрная кровь струится по рукам. Проклятие дёргается, но не может сдвинуться, потому что Ангел держит крепко и потому что смертоносные гвозди впиваются в его тело, пробивая насквозь. — Отпусти! — кричит оно, и Аки впервые слышит его голос настолько жалким. «Да не могу я умереть!» — слышится в нём так отчётливо. — Четыре, — говорит Ангел, — три. Улыбается, и из уголков губ текут струйки крови. — Два. Аки бросается к нему, чтобы оттащить, как можно быстрее начать отпаивать собственной кровью. — Один. Проклятье издаёт такой оглушительный вой, что Аки на мгновение теряет ориентацию в пространстве, едва не падая. — Бум, — выдыхает Ангел, и проклятие рассыпается пылью под его ладонями. Аки ловит его в очередной раз, потому что он тут же падает как подкошенный. Его тело без крыльев такое маленькое, такое пугающе лёгкое. С ужасающими огромными сквозными ранами, сквозь которые просвечивает снег, когда Аки Ангела укладывает. Когда думал, что останется дырой в его груди, не предполагал, что настолько буквально. Снег становится алым за считанные мгновения. Цвета его волос. Цвета заката над их балконом, куда они будто изо всех сил стараются не вернуться. — Что ты сделал? Как ты до этого додумался? — спрашивает Аки, лихорадочно оглядываясь в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы разрезать руку. Не потому что ему так интересно, как в непостижимом демоническом мозгу рождаются идеи, а потому что говори со мной, говори хоть что-нибудь, что угодно, только не молчи. — Лиса твоя подсказала. Сказала… — Ангел тяжело сглатывает, — оно будет ходить рядом в последний день. Ему нравится… наблюдать. — Вот сука, — говорит Аки то ли про проклятие, то ли про невозможность найти хоть что-то режущее. — Я решил, что… попробую… поглотить его. — А если бы не вышло? — Ты стоишь того, чтобы попробовать. «Идиот, — думает Аки, — какой же идиот». Аки впивается зубами в собственное запястье, пытаясь прорвать кожу, разодрать вены. Только бы больше крови. — Ты что?! Это же… опасно! — в слабом голосе Ангела всё же слышится волнение, почти паника. «Кто бы, блядь, говорил?!» — заорал бы на него Аки, если бы не был слишком занят разгрызанием собственной плоти. — Даже не думай умереть! — едва не кричит на него Аки, когда всё же чувствует на губах привкус крови. Но рана выходит небольшой. — Если ради тебя, то нестрашно, — говорит Ангел и смотрит. То ли на него, то ли сквозь него в высокое зимнее небо. «Эта смерть была великолепна! — смеëтся демон будущего где-то в его голове. — Такая драма! Стоило контракта с тобой». «Ты обещал смерть мне!» — мысленно кричит Аки. «Отдалëнное будущее вариативно. Поэтому будущее — так круто!» Аки хочет послать его в Ад вместе со всем возможным и невозможным будущим. Взгляд Ангела совсем теряет чëткость. Метель унялась, и фонари не горят. Звезды рассыпаются по космической черноте искристым снегом. У Ангела в глазах ни капли этого «да не могу я…». У него чистое, как небо над ними, смирение, ясное осознание собственной смертности. Даже ещё более чёткое, чем тогда во время битвы с Резе. Только грустное немного. Жаль всё-таки, но… — Живи долго, хороший человек Хаякава Аки, — улыбается он. Нимб мерцает и гаснет, оставляя Аки в полной темноте.