Киты над городом

Только стоя на том берегу, ты опять погрузишься в ночь. Меньше сказок, меньше тугих речей — больше правды, берущей в плен. Не уйти, потому что теперь ничей. Ты — огарок свечи, Марлен.       Такие стихи Джек писал часто и без особого повода. На салфетках в кафешках, на полях чеков, ночью — в телефон, судорожно набирая в заметках, лишь бы мысли наконец-то отстали и дали уснуть. Он относил их к разряду случайного творчества: появились — и ладно. Ни ценности, ни обязательств. Скомкал, выбросил, пошёл дальше.       Телефон под подушкой взвыл с мерзким упорством напоминая, что взрослые дела сами себя не разгребут. Джек неловко поднялся с дивана, перепрыгивая через паутину проводов от зарядки и ноутбука, и побрёл в ванную. На плите засвистел чайник — поставленный между делом. Так часто бывало: утром он не очень хорошо помнил себя. Это экономило силы. Он сел на край маленького дивана, обхватил ладонями кружку с чаем и посмотрел в окно. Снаружи было неуютно. Город прижался к земле, над ним висели тяжёлые тучи, набитые дождём и невыпавшим снегом. Тучам очень тяжело, и все ненужное они сбрасывают на людей.       «А нам теперь страдай от этой осени», - думал Джек, мрачно разглядывая вешалку. Выбор невелик: пальто или зимняя куртка. В первом замерзнешь, во втором запаришься. Из двух зол выбирают меньшее, и поэтому свое предпочтение парень отдал куртке. Легко хлопнула входная дверь, и провернувшийся ключ превратил квартиру в недоступную крепость. В подъезде, как обычно, немного мрачно. Исписанные стены в подтеках и следах от окурков наводили его часто на мысли о капитальном ремонте и уровне культуры соседей. Желтая газетка сиротливо лежала на ступеньках. Иногда, дедушка из квартиры напротив, пронесший сквозь года дух советских коммуналок, выходил на лестничную площадку, чтобы выкурить одну-две сигареты «Беломора». На его сухих стариковских руках реками проступали вены, как будто отмеряя собой все им прожитое.       Джек прячется в воротнике, в наушниках, в чужих словах и песнях. Угрюмые лица в автобусе просят передать за проезд и хотят тепла. Дряхлая машина подпрыгивает на кочках, вызывая у пассажиров вздохи негодования, но кондуктор громко желает всем доброго утра и заводит легкий разговор с ребятами на переднем сиденье. Вроде не произошло ничего особенного, но на многих лицах Джек заметил улыбки. Вот так просто дарить людям чудо.       Из калейдоскопа мыслей его вытащил звонкий голос. Маленькая девочка напротив восторженно смотрела в окно. Она пыталась привлечь внимание мамы к проплывающему в облаках киту. Торопливо одернув ее (а вдруг кому-то помешает), мама вглядывалась в улицы. Взрослые проблемы глобальны. Не пропустить свою остановку очень важно по утрам. И это тоже можно понять.       Несколько быстрых движений пальцем и рядом на стекле появился другой кит, простой, нарисованный. Шорох, и руки снова в карманах. Он подмигнул мелкой и украдкой прошептал: «Это сказочник их делает, наверное. А может и сами по себе летают». Нежданной благодарностью стала местами беззубая улыбка и возмущенный взгляд матери.       — На остановке будьте добры, пожалуйста, — магическая фраза останавливает автобус там, где надо. Джек выскакивает, протискивается сквозь людей к выходу. Он выпрыгивает практически на ходу. Почти поцеловался с бордюром. Что ж, настроение теперь прекрасное и мелкие неприятности уже и не неприятности вовсе.       Офис встретил его привычным полумраком и гулом системных блоков. Воздух был густым от запаха остывшего кофе и понедельничной усталости. Джек занял свое место в углу, словно мышь в норке. Монитор замигал, загружая бесконечные таблицы и документы — цифровой вариант паутины проводов у него дома. Он вздохнул и приготовился тонуть в рутине.       "Иногда, ты живёшь так долго и репутацию имеешь столь крепкую, что от тебя остаётся одна фамилия. Повезет, если та благозвучная попалась. А вот если нет? " — думал Джек, косясь на Навострикса. И хорошо, если ее не сокращают до ласкательного "дядя Навь".       — Это ты молодой и глупый: сбегаешь с работы чуть часы покажут пять, а мне торопиться некуда и не к кому. Я тут не одинокий. Хотя в твои годы тоже только одного и желал: болтаться по улицам и заниматься своими делами. И где они эти дела-то теперь? Работа — это хоть что-то постоянное. Авторитет и полезность обществу. — Вещал Навострикус в пространство.       Ему особо не нужны были слушатели, но Джек из интереса, уважения и природной чуткости не смог пропустить его мимо себя. Парень вообще впитывал истории людей как губка — что-то да пригодится. Человек, исходя из определения вселенной, существо бесконечное.       В офисе дядя Навь был незаменимым. Мало кто может похвастаться такой наработкой по жизни, когда хошь не хошь, а к тебе все равно обратятся. Так что временами он позволял себе ходить с важным видом, надувая щеки, и журить новичков вроде Джека. Начальство терпело все: Навострикса, Джека, ошибки в отчетах и декларациях. Потому что люди для начальств эквивалент заработанных денег.       Джек тоже терпел и начальство, и нагоняи за опоздания. Его рутина брала своё, прочно отсекая телом от неба на поиски денег и стабильности. К Навостриксу же он постепенно проникся симпатией, с каждым разговором все больше понимая его бесхитростную натуру.       Сегодня что-то было не так. Внутри, там, где обычно была тяжелая, серая вата, что-то слабо, но настойчиво звенело. Как эхо от той беззубой улыбки маленькой девочки. Он поймал себя на том, что смотрит не на экран, а в окно, за которым клубились все те же свинцовые тучи. И вместо того чтобы скучать, он искал в их очертаниях кита.       Перерыв наступил как освобождение. Коллеги кучковались у кофемашины, обсуждая цены, политику и пробки. Джек же вышел на пожарную лестницу. Холодный воздух обжег легкие, но был чистым и острым. Он достал из кармана смятый блокнот и карандаш. Не телефон, а именно карандаш, чувствуя шероховатость бумаги под пальцами. Парень не стал продолжать старый стих. Вместо этого он вывел: Откуда берутся киты? Конечно, летят к нам издалека! Несут ветра, чудеса, облака. Ты можешь бояться судьбы, высоты. Но раз уж увидел разок, Уже не развидишь кита.       Рабочий день подошел к концу, не став ни лучше, ни хуже других. Когда Джек вышел на улицу, город уже не давил так сильно. Фонари зажигались в ранних сумерках, и их свет дрожал в лужах, разбиваясь на тысячи золотых осколков. Он решил пройтись пешком, воротник поднял, но наушники не включил. Брел по улице, прислушивался к шуму города. К смеху пары, проходящей мимо, к перебранке ворон в голых ветках, к далекому гудку поезда. В этих звуках была своя, непарадная для Пензы, музыка. Дома он сварил себе чай и сел у окна. Завалы дел остались за порогом. Парень достал ту самую салфетку с утренним стихом — «ты огарок свечи, Марлен». Посмотрел на нее, потом на свое новое, вечернее стихотворение в блокноте. Кажется, тут должен быть какой-то вывод, но лучше если вы его сделаете сами. Он погасил свет и лёг, глядя, как отблески фонарей ползут по потолку. Они напоминали спящих китов.       За окном пошел снег, смешанный с дождем. Тучам стало легче. И Джек понял, что, возможно, он и не огарок вовсе. Может быть даже тот самый сказочник, который выпускает китов плавать по небу. В этом была его правда, та самая, что берет в плен.       Джек закрыл глаза, и сон пришел к нему в обличии Оле-Лукойе.