Смертельный Цикл — Первый Виток

Третья Подглава — «Друзья» — Эй, Бездарность-кун! Голос, выточенный для публичного унижения, грохнул по тишине, заставив Накадзиму вздрогнуть всем телом. Он повернулся с той медлительностью, на которую обрекает животный страх, и его лицо успело принять единственно возможное в такой ситуации выражение — маску леденящего ужаса. Холодный пот уже чертил блестящие дорожки по вискам. Над ним, наслаждаясь моментом, возвышался Могуо Иидзима — человеческая гора в пиджаке, нарочито расстёгнутом, чтобы явить миру алую надпись на футболке: «Flame Boy». Его бритоголовая голова, голос, похожий на рык с цепи, и главное — эта дерзкая, победная усмешка, обещающая боль, — всё кричало об одном: спектакль начался, и Накадзима в нём — главная жертва. И по сценарию — жертве не сбежать… Чё с лицом? — его голос, грязный и сиплый, проскреб шум. Морда Могуо исказилась в кривую ухмылку-оскал: рот — в дыру, губа — задрана к уху. Выражение было настолько натужным и злым, что вызывало не страх, а брезгливость… ВЗРЫВ: Могуо резко вскинул правую руку, и в ладони с треском вспыхнул сгусток алого пламени. За его спиной, как тени, замерли двое прихвостней — вечные, безымянные статисты его величия. Один, тёмноволосый, ехидно высовывал язык. Другой, белобрысый, давился смешком. — И что это мы тут такое умное читаем? — Могуо ввалился в его до смешного «личное», пространство, грузно опёршись ладонью о спинку стула так, что тот скрипнул. Его взгляд, тяжёлый и липкий, прополз по страницам. — А, «Школьные битвы»? — из его гортани вырвался короткий, сухой звук, больше похожий на лай, и в следующее мгновение манга уже была выдрана из рук Накадзимы. — Забавно. Настоящие одарённые давно уже стали бы героями... А ты в сказочки играешь. Грязиволосый прихвостень издал отрывистый, согласный хрип — точную копию того смешка, что ждал от него Могуо. — Могуо-кун… — голос Накадзимы рассыпался на несвязные, влажные слоги. Он упёрся взглядом в край стола, не смея поднять выше, — Я… я сделал твоё домашнее задание… Взгляд Могуо стал яростным. В его правой ладони, уже сжимавшей мангу, вспыхнуло пламя — не снаружи, а будто из самой сердцевины книги. Оно не охватило его руку — только бумагу. С тихим, сухим шуршанием края страниц мгновенно почернели и обуглились, бложка вздулась пузырями и застыла в уродливых наплывах. Через секунду огонь погас, оставив в его пальцах не пепел, а обгоревший, дымящийся остов манги. Накадзима не крикнул — он съёжился, вжавшись в кресло так, что рёбрам стало больно от спинки… Ладони — автоматически, как щит, взлетели к лицу. — Накадзима… — голос Могуо упал до температуры тлеющего угля. — Разве я не говорил тебе… — он придвинул к самому его лицу комок чёрных, хрупких остатков, и его голос, до этого шёпот, вырвался наружу сиплым, разорванным рёвом и обжёг кожу как паром: — …НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ПРИНЦЕМ ПЛАМЕНИ?! ИЛИ ТЫ ТАК МЕЧТАЕШЬ, ЧТОБЫ «Я» — ПРЕВРАТИЛ «ТЕБЯ» — В ПЕПЕЛ?! На лице Накадзимы выгравировалась кривая, неестественная улыбка — готовая маска. Но глаза оставались стеклянными и пустыми, как у рыбы на льду. Голос, вырвавшийся следом из-под неё, был ей не парой — он был её чудовищным, живым эхом: — И-извини… Принц Пламени, — он прохрипел через немогу… Прихвостни за спиной Могуо разразились оглушительным хохотом, который в этой давящей тишине прозвучал не смехом, а кощунством. «Пха-ха-ха!» — белобрысый схватился за живот, и его хохот, гулкий и пустой, был обращён в пространство, становясь оценкой всей ситуации, а не слов Накадзимы. «Ой, — фыркнул второй, и его фырканье, лёгкое и язвительное, повисло в воздухе прямым оскорблением серьёзности момента — они смеялись над абсурдом пафоса, в котором только что утонула чья-то воля. Могуо — ярость. Брови — опущенные клинки. Виски — вены шипят. Зубы долбанулись друг от друга. Скрежет впился в мозг. Резкий поворот головы — волосы встопорщились, как шерсть на загривке. Вся его угроза, секунду назад давящая Накадзиму, теперь била острым лучом в прихвостней. Кулаки сжались. Костяшки — побелели. Ультразвуковая волна: — Ублюдки! Чего ржёте?! — вырвалось наружу, шумовой гранатой оглушив тишину! Оставив лишь противный звон-послевкусие в ушах… В этот момент на его раскалённое адреналином плечо упал лёд. Ладонь Сэйи — плоский, совершенный осколок зимы. — Пожалуйста, остынь. Голос Сэйи Кори был тише скрипа снега под сапогом, но каждое слово в нём весило тонну. Он не обдал ледяным тоном — он провёл по пылающей ярости Могуо абсолютным нулём, гася её, как спичку в шлюзе космоса. Отрезвляя. Намертво. Могуо дёрнул головой в его сторону, и в этом движении не было ничего человеческого — только угроза. Челюсти сцепились в судороге. — ЧЕГО?! — это был уже не вопрос, а звуковая вспышка ярости. Лицо его сползло в низкий, собачий оскал, обнажив влажные клыки, поблёскивающие в свете ламп. Взгляд — хищные щели — сузился до точки. Злой. Прицельный. Брови — скальные выступы над пропастью готовности к прыжку, — сошлись. Тяжёлые. Давящие. — Запугивать других — недостойно. Накадзима-кун — такой же избранный воин, как и мы, — размеренно произнёс Сэйя, на мгновение прикрыв свои ледяные, голубые глаза, будто отмахиваясь от дурного зрелища. Плавным, почти гипнотическим движением он ввёл руку в пространство между ними, мягко, но неотвратимо разжал пальцы правой ладони Могуо и извлёк оттуда почерневшую, но целую мангу. Затем, не меняя своего бесстрастного, лабораторного выражения лица, протянул её Накадзиме. Рука — беспорочный пьедестал — повисла в воздухе. Манга — обугленный экспонат — нежилась на «его» ладони… Белой. Чистой. Незапятнанной… Жест: точь-в-точь археолога, демонстрирующего добытый из недр земли артефакт... Ритуал передачи — совершён — ноль изъянов. Музейная точность. Холодная. Безупречная. Накадзима не протянул руку в ответ. Он лишь сдвинул с места свой остекленевший взгляд и уставился на этот чёрный прямоугольник в белых пальцах. Он смотрел, не понимая — не предмета, а самого жеста. «Зачем ему возвращать мне то, что уже превращено в доказательство моей ничтожности?» Ответ — опаснее вопроса… Поэтому: он не желал его знать… Сэйя озарил пространство улыбкой — ослепительной, стерильной, как свет в операционной. — Ведь даже если в нём нет ни капли таланта… — голос его был сладок, как сироп, и точен, как скальпель, — он всё равно один из нас. Не так ли? И пока это «не так ли» ещё висело в воздухе, лёд — не пополз, а вырос. Кристаллическая решётка, точная и бездушная, как формула, пронзила обгорелые страницы, спелёнала их в сверкающую, мёртвую глыбу — готовый экспонат для музея под названием «Позор Накадзимы». И «это» стало «финальным штрихом», «точкой» в безупречном спектакле. Точным, как «выстрел» стартового пистолета. И словно… как этому «сигналу»… Внезапный взрыв из ниоткуда. Истеричный, сладкий, заразительный. Это: одноклассницы взорвались восторгом, как хор запрограммированных кукол: — Кьяяя! Наш принц такой благородный! Их голоса слились в один пронзительный, бессмысленный аккорд — идеальный саундтрек к его маленькому, холодному триумфу… В правой руке Нанао лежал холодный, обугленный камень — не манга, а доказательство его невидимости. Лицо его было пустым экраном. Его взгляд упирался в профиль Сэйи, развёрнутый к визжащему хору девушек. В этой позе — полуоборот к Могуо, полный поворот к обожанию — заключался весь смысл: Накадзима перестал быть участником. Он стал мебелью, на фоне которой разыгрывается триумф. Могуо вспыхнул кровью — багровый вулкан в состоянии «мига до извержения!». И из этого клубка шипящих вен и сведённых челюстей вырвалось, наконец, не слово, а звуковое воплощение ярости: — ТЫ! ПОЙДЁМ, ВЫЙДЕМ, РАЗБЕРЁМСЯ! Голос был не криком, а рёвом, тем самым «извержением!» которое не просило, а требовало, не спрашивало, а приказывало — грубой, сиплой «лавой» ультиматума, от температуры которой задрожали стёкла в окнах — покрылись тонким, незримым глазу слоем конденсата… — Боюсь, я вынужден отказаться, — произнёс Сэйя без тени искреннего извинения, делая лишь краткий, вынужденно-формальный, а на деле прощальный поклон — полное обнуление самой «возможности» конфликта. Он безупречно склонил голову, угол его рта дрогнул на миллиметр — лёгкую, почти жалостливую улыбку очертили его губы. — Однако, как Повелитель Льда, с нетерпением жду дня, когда мы определим, кто сильнее. Их взгляды встретились на долю секунды — ледяной и раскалённый — и Сэйя первым его разорвал, позволив себе лёгкий, односторонний кивок и отвернувшись от Могуо, словно от неинтересного экспоната... Его профиль, обращённый к визжащим девушкам, — лишь укрепился живым воплощением его победы — беззвучным, ледяным и абсолютным. И лишь тогда, под оглушительные девичьи визги, он позволил лицу принять выражение холодного, отстранённого удовлетворения — не триумфа — констатации бытия. Могуо не стоял на месте — его тело выбивало мелкую, бесполезную дрожь, как перегретый мотор на холостом ходу. Он притоптывал, подпрыгивал на месте, не в силах выплеснуть энергию, которая минуту назад была громовым рёвом, а теперь скулила в жилах раскалённым шлаком. Из сжатых губ вырывалось не рычание, а глухое, сиплое бормотание — внутренний диалог ярости, который уже не мог стать ультиматумом. Остаточный пыл лишь горячим дыханием — паром — выходил через нос... А лава загустев в венах превратилась в твердый, до боли сжимающий кровоток обсидиан… Сэйя «спасал» его со всей своей ядовитой вежливостью. Его слова «даже если в нём нет ни капли таланта» жгли сильнее любого пламени Могуо. Лёд, сковавший пепел его манги, был не помощью, а памятником его унижению. Накадзима опустил голову. Тень от чёлки была его единственной защитой. «Верно. Никаких способностей. Только я… и мой личный ад…». Застрелилась мысль — эпитафия в его голове…