Декабрьские события

Пронизывающий холод в Алма-Ате умело заползал под шерстяное пальто, которое Земо запахнул поплотнее. Из окна служебной «Волги» город казался ему сном, который он видел уже в который раз: тот же сон, с теми же декорациями, но с каждым приездом всё более тускнеющими. Хельмут смотрел на проспекты глазами гостя, который знает страну ровно настолько, чтобы не чувствовать себя тут чужим, но и в тоже время не считать город своим. На горизонте возвышались извечные стражи в виде сизых гор, а прямые улицы с голыми ветвями деревьев сменялись один за другим. Панельные пятиэтажки были одинаково унылыми, будь то Лейпциг, Москва или вот эта южная столица. Мир, увы, был одинаков везде. Отец, сидевший рядом, что-то бубнил ему о «важности дипломатического присутствия», пока Земо кивал, отточено изображая внимание, но в очередной раз совершенно не слушая об унылых политических тонкостях. Он лишь смотрел в окно и думал о том, что единственная причина, делающая эти командировки сносными, была очень близко. Машина остановилась у гостиницы и Генрих, не глядя на сына, привычно начал поправлять замшевые перчатки. — Вечером приём для прибывших из посольства ГДР. Формальный, но необходимый, так что к семи будь готов. Тёмно-синий костюм, консервативный галстук, всё как обычно. — А до семи? — спросил Хельмут, уже заранее зная ответ. — До семи ты предоставлен сам себе. — Наконец повернув к нему голову, сказал отец, и во взгляде за стёклами очков промелькнуло что-то похожее на усталую озабоченность. — Только, ради бога, без… эксцессов. Ты знаешь, мы не в Берлине. Генрих так называл всё, что выходило за рамки вычурного этикета: излишне громкий смех, знакомства с «не с теми» людьми или пустые траты денег в сомнительных местах. Всё, что напоминало хоть какой-то вкус к жизни, а не её дотошное планирование. Как только машина уехала, увозя отца решать извечно важные дела, Земо вздохнул с облегчением, которое, впрочем, тут же сменилось привычной собранностью. Он зашёл в номер, бросил кожаный чемодан на кровать и, не снимая пальто, достал из внутреннего кармана смятую пачку «Казбека». Одну сигарету Хельмут закурил, стоя у окна, и поморщился от гаденького, травянистого привкуса: дешёвый местный табак, но, к сожалению, выбирать сейчас не приходилось. Остальные сигареты он аккуратно положил в серебряный портсигар и взял с собой, вспоминая по пути дорогу: вверх по проспекту, мимо консерватории и во дворы, где для чистки на снегу люди выносили свои ковры ярких, немыслимых для серого Берлина цветов. Дойдя до сквера у государственного университета, Земо увидел скамейку у заднего фасада библиотеки, частично скрытую хвойными кустами от посторонних глаз. Джеймс уже сидел там, развалившись, в потрёпанной куртке поверх толстого свитера, и что-то чертил ботинком на утоптанном снегу. Увидев Хельмута, он прищурился, приглядываясь и выпуская белый клубок из легких в холодный воздух. — Неужто приехал, — голос у Барнса был слегка хрипловатым от мороза. Он говорил по-русски почти без акцента, лишь с едва уловимой певучестью в интонациях, выдававшей в нем местного. — Думал, твой батя передумает из-за наших… беспорядков. — Каких таких беспорядков? — спросил Земо, останавливаясь в шаге от него. — Да так, — отмахнулся тот небрежным жестом, — Просто местный менталитет. Рад, что тебя опять прислали цивилизовать дикие степи. — И не говори. Отец свято верит, что от его присутствия за столом переговоров зависит равновесие во всей Центральной Европе. Непомерная ноша для одного человека, не находишь? — А у тебя? — Баки посмотрел на него прямо, — Какая ноша у тебя? Хельмут лишь позволил губам дрогнуть в подобии улыбки. — А я верю, что от твоего присутствия на этой, позволь сказать, скамейке зависит моё душевное равновесие. Ну, по крайней мере на сегодня. Земо сел рядом, достал портсигар и протянул одну сигарету Баки, когда на мгновение их холодные пальцы встретились. От этого короткого прикосновения по спине Хельмута пробежал привычный, но оттого не менее острый трепет. Они закурили молча, и дым смешался с паром от дыхания, создавая мимолётную завесу между ними и внешним миром. По правде говоря, их отношения нельзя было назвать любовью. Вряд-ли приемлемо было такое громкое понятие между сыном немецкого дипломата и парнем из средней азии, студентом политеха, умевшим одним движением снять с мотоцикла карбюратор и за минуту собрать его обратно. Юноши были с совершенно разных миров, да и встречались лишь когда Хельмут ненадолго в город прибывал. Тогда они постоянно гуляли по задворкам, пили дешёвый тёплый портвейн из горлышка в подворотнях, курили, спорили о музыке и фильмах, которых Баки не видел, но о которых яростно рассуждал, будто отстаивая своё право на них. Иногда, если удавалось найти место: обычно это была пустая квартира друга Баки, уехавшего в армию — они занимались сексом. Быстро, молча и с какой-то отчаянной жадностью, словно боялись, что время вот-вот кончится и через секунду кто-то дверь выбьет. Да и после этого они никогда не лежали обнявшись, ведь Баки поднимался сразу, закуривал у окна и смотрел в темноту двора, вставая спиной к Земо, пока тот неспешно одевался, чувствуя странную смесь опустошения и дикой, неукротимой нежности, которую тут же подавлял в зародыше. Да, их отношения нельзя было назвать любовью. Но что важнее, это было побегом для них обоих. Хельмут спасался от предопределённости, пока Баки сбегал от удушающей реальности, которая с каждым днём затягивала на его шее петлю потуже. — Что чертил? — кивнул Земо на замысловатые линии на снегу. — Карту, — усмехнулся Баки, но усмешка его была безрадостной. — Мысленную. Хотел понять, где тут вообще может быть точка для нас. — И? Нашёл координаты? — юноша втянул дым, переводя взгляд на небо. — Не-а, не помещаемся, — Баки резко провёл ботинком по рисунку, смазав его в кашу. — Мир, оказывается, маловат для таких разных вселенных, — попытался отшутиться он, сам же и посмеявшись. — А если не искать место на старой карте? — Хельмут будто бы и впрямь задумался, — Что, если взять и нарисовать новую? — Романтик, — Баки устало фыркнул, стряхивая пепел, — Новые карты, как-никак, частенько рисуют кровью. Или чернилами партийных чиновников. Впрочем, ни то, ни другое мне не нравится. Резко встав, он сбросил окурок и вдавил его в снег каблуком. — Пойдём. Иначе твоя нежная аристократическая задничка примерзнет к этой скамейке намертво. Покажу, что нового появилось. «Новое» в лексиконе Баки обычно означало какую-то точку, где жизнь била ключом вопреки унылой серости будней: задний двор, подвальчики, где тайком продавали пластинки с запрещённым роком или гаражи, где пахло машинным маслом и где Баки, похоже, знал каждого второго. Там он был другим: уверенным, даже немного грубоватым, и наблюдать за этой стороной Барнса Хелю, признаться, безумно нравилось. Они пошли вдоль улицы, не касаясь друг друга, но их шаги вскоре невольно подстроились один под другой. Земо рассказывал ему о Берлине, о новых пластинках, которые привёз, спрятав среди своих книг. Они медленно шли по проспекту Ленина, где Хельмут ловил на себе взгляды горожан. Он то всегда привлекал внимание здесь: его хорошее пальто, идеально сидящие брюки, сама манера непринуждённо-прямо держаться, с лёгким намёком на превосходство выдавало в нём чужака. Иностранца. — Знаешь, — сказал Баки внезапно, глядя куда-то мимо него, на облезлую штукатурку стены впереди, исписанную чужими именами и полустёртыми символами, — иногда мне кажется, что ты иллюзия. Земо озадаченно остановился, наклонив в своей привычной манере голову в бок, а Барнс сделал паузу, медленно оборачиваясь и продолжая: — Ты прямо как те пластинки, которые привозишь с собой. Они все красивые, из другого мира и с уникальной записанной музыкой, которую я могу слушать, пока ты здесь, — Баки усмехнулся одними губами, — Но вот игла прыгнет, закончится песня и ты уедешь. Затем приезжаешь обратно на несколько дней, чтобы заново испариться. И остаётся у меня только ощущение, что тебя, может, и не было вовсе. Хельмут почувствовал, как что-то туго сжимается у него в груди от настолько болезненного откровения, словно его внезапно поймали на мысли, которую он и сам старательно обходил стороной. Земо чуть нахмурился, осторожно произнося: — Но ты же видишь, что я реален, Джеймс. — Всё реальное здесь имеет вес, оставляет след. А ты… — Барнс развёл рукой в воздухе, будто ловя что-то неосязаемое. — Ты как дым, Хель. Появляешься и исчезаешь, да никакой ответственности на душе. Это было слишком близко к тому, о чём они никогда не говорили. Об обязательствах, о будущем или о том, что между ними могло бы быть и есть уже сейчас. Земо сделал шаг ближе, подбирая нужные слова. — А ты хочешь, чтобы я оставил след здесь? —  тихо спросил он. И Баки наконец посмотрел на него. Его глаза, обычно скрытые под чуть нависшими веками, сейчас были широко открыты. Он сделал короткий вдох, собираясь с силами, и следующие слова будто вырвались силой. — Я хочу, чтобы ты однажды не уезжал отсюда. Они оба замерли, смотря друг на друга, словно время замедлило движение. Первым отвёл взгляд Баки, нахмурившись и только сейчас понимая, что именно сказал. Он сделал полшага назад, словно пытаясь вернуть себе привычную дистанцию и пошел вперед, опустив голову и сунув руки в карманы, лишь изредка замедляя шаг, будто невзначай, чтобы Земо с ним поравнялся. Но напряжение всё равно висело в воздухе, маячило в коротких взглядах, которыми они обменивались друг с другом. — Ты нервный сегодня, — осторожно произнес наконец Хельмут, когда они свернули в более тихий переулок. — Все сейчас нервные, — отрезал Баки, — Разве ты не чувствуешь, будто что-то надвигается? Или для вас, иностранцев, это просто местный колорит? — Я чувствую многое, Джеймс, но твоё абстрактное «все нервные» ничего не объясняет. Что происходит? Баки метнул на него короткий взгляд, полный того самого юношеского максимализма, смешанного с обречённой яростью, что всегда сводило Земо с ума и одновременно притягивало магнитом. — Да клоуны из Москвы цирк новый готовят. — Он вдруг снизил голос до шёпота, но от этого слова его стали ещё острее. — Говорят, они сместили Кунаева, и что на место его присылают своего. Колбина, который займет пост первого секретаря ЦК Компартии. Черт бы побрал этих социалистов. Колбин никогда тут не был ни ногой, ни душой. — Он махнул рукой в сторону, как бы отмахиваясь от темы, — Ладно уж, забудь. Не для тебя это тема, Хель. Твой папаша, да и ты сам, не одобрили бы таких… крамольных разговоров. Они свернули в переулок, где сладковато-пряный запах жареных лепёшек смешивался с едким запахом угля. Где-то капала вода из треснувшей трубы, и этот звук странно выбивался из общего глухого шума города. Следуя за Баки в незнакомый подъезд, Земо увидел черную кошку, шипящую на появившихся незнакомцев в своем обиталище. Импровизированный уголок со старым платком у лестницы подсказывал, что квартиранты, видимо, приютили её в подъезде, чтобы кошка не замерзла на холоде. Но, очевидно, никто так и не решился полноценно забрать её в питомцы. Ключ в замке звякнул и Барнс пригласил зайти Хельмута первым, пародируя истинного джентльмена. Квартира встретила их приглушённым светом. Баки закрыл дверь, проверяя замок, будто убеждаясь, что внешний мир впрямь остался по ту сторону. Куртка быстро отправилась на спинку стула, сапоги в коридор, пока Земо осматривался, отмечая детали: книги на казахском, много цветочных горшков у окон и фотография на белой стене с семьей незнакомого человека. — Родители моего приятеля. — поспешил пояснить Барнс, — Хотел, чтобы кто-то присмотрел за его растениями, пока он прохлаждается в своем ауле. Баки прошёл на кухню, щёлкнул выключателем и поставил чайник, в то время как Хельмут разглядывал ухоженные горшки с растениями, которые явно были не наспех политы. — Ты серьёзно взялся за это, — заметил Земо, кивнув на цветы и приблизившись к Баки. — А сестра твоя? — С отцом живет, — пожал он плечами и взгляды их встретились. Больше слов не нужно было. Первый поцелуй был нежным, требовательным, и постепенно набирая обороты, становился почти яростным. В нём выплеснулось всё напряжение месяцев разлуки, скуки блуждания по серым столицам и до изнеможения надоевших светских разговоров. Баки впился пальцами в волосы Хельмута, притягивая его ближе, и Земо ответил тем же, ощущая под ладонями знакомый рельеф мышц спины через тонкую ткань свитера. Они двигались неловко, задевая мебель, словно пространство вокруг стало вдруг слишком тесным для всего, что накопилось между ними. Вскоре Баки всё-таки отстранился, лбом упираясь в лоб Земо и переводя дыхание. Затем снова притянул его к себе, но уже медленнее и мягче, словно давая им обоим время почувствовать этот момент. Поцелуй стал глубже, спокойнее и в нём появилась уверенность. Они и не заметили, как оказались на узком диване. Движения стали рассеянными и нетерпеливыми, пока юноши сбрасывали всё лишнее, мешающее коже чувствовать тепло другой кожи, а дыхание окончательно не сбилось и спуталось, становясь общим. Барнс несильно прикусил Хельмута за нижнюю губу, когда тот провёл короткими ногтями по его торсу, едва царапая и одновременно усмехаясь прямо в поцелуй. И когда Джеймс, его Джеймс, взглянул на него снизу-вверх таким искренне-влюбленным взглядом, Земо будто позабыл обо всём. Он позабыл про отца, про приём в семь и про обязательства. Он позабыл, что они из разных миров, ведь теперь в этой комнате существовало только тепло их тел и хрупкая, временная иллюзия, что так может быть всегда. Наверное, именно поэтому, когда они наконец вышли, уже смеркалось. На небе не было звёзд, только плотная темная пелена, нависшая над городом. Холодный воздух отрезвлял, когда они молча шли обратно к центру и остановились у гостиницы. — На этот раз ты надолго? — поинтересовался Барнс как бы между прочим, но пауза перед вопросом выдала его с головой. Хельмут чуть задержался с ответом, прикидывая в голове расписание. — На неделю. Может, меньше. — Мало, — просто констатировал Баки, принимая факт, с которым всё равно придётся смириться. — Тогда используй моё присутствие рационально, — произнёс Земо с привычной лёгкой иронией. — Пока оно у тебя есть. Он сделал шаг назад, уже собираясь уйти, но всё же остановился: — Завтра увидимся? — предложил Хельмут, впрочем, даже не ожидая отказа. — Возможно, вечером. Учеба и все дела. — как-то уклончиво ответили ему, хотя они оба знали, что Баки никогда не был примером усердия и дисциплины, чтобы следить за собственной посещаемостью, и Земо это понимал слишком хорошо, чтобы уточнять или настаивать. Поэтому несколько секунд они просто стояли молча, пока Баки не развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся декабрьских сумерках, где свет фонарей тонул в холодной синеве вечера. Хельмут смотрел ему вслед, закутавшись посильнее в пальто, и вскоре поспешил внутрь. Ему нужно было готовиться к приёму, надевать деловой костюм, улыбаться и быть сыном дипломата, пока на его губах всё ещё чувствовался солоноватый вкус Джеймса, который все никак не желал забываться. Приём оказался очередным скучным паревом. Бледные дипломаты в дорогих костюмах пили чешское пиво и обсуждали громкие светские события. Генрих, блестяще излагавший точку зрения Москвы о «недопустимости националистических проявлений», ловил на себе взгляд сына, которому приходилось составлять компанию для молодой дочери одного из чиновников. Столь малодушное отсутствие критического мышления у леди постепенно начало капать Земо на мозги, но и уйти сейчас он пока не мог: отец в таком случае приставил бы Хельмута в свою компашку и не отпускал бы ни на шаг до самого окончания вечера, а такой исход не особо прельщал юноше. Поэтому он продолжал улыбаться, кивать и говорить заученные фразы на трёх языках, целуя руки дамам. Спустя время, Земо улизнул при первой же возможности, сославшись на мигрень после перелета. В номере было душно, отчего он распахнул форточку, впустив порыв морозного воздуха и закурил, все еще морщась от отвратного привкуса и глядя на тёмные очертания спящего города. Где-то там был Джеймс, возможно, уже на одной из тех своих тайных сходок, о которых никак ему не обмолвился. А Хельмут слишком хорошо знал то, что Баки не идёт домой в такие вечера. Снег снова начал падать крупными охапками: он ложился на асфальт, на крыши, на пустую скамейку в сквере у университета, заметая людские следы. Вместе с полуночью предвещалось семнадцатое декабря.