Декабрьские события

Come or go, we belong together,

Lying here forever in the cold, cold, cold.

Lay low, shake your limbs forever,

Lying here together in the cold, cold, cold.

Cold от «The Family Crest»

Утро для Хельмута началось с кристально-холодного солнца, бившего в окно гостиницы, и с осадка на душе: такого же вязкого, как после похмелья, хотя он, помнится, почти не пил накануне. После вчерашнего приёма он долго ворочался в кровати, не находя себе места, и когда сон всё-таки наконец пришёл, то оказался беспокойным и рваным. Ему снились неясные образы: отец, читающий доклад на фоне гор, которые внезапно начинали самовольно двигаться и расплываться; чёрная кошка из подъезда, шипящая прямо на него из темноты. Всё это сменяло друг друга без какой-либо связи, оставляя лишь нарастающее чувство тревоги. Он резко открыл глаза с ощущением, будто что-то упустил: что-то чрезвычайно важное, о чём ему настойчиво намекали, но он так и не сумел расслышать. Голова затуманилась, словно была наполнена густым, зернистым дымом от вчерашних сигарет и бесконечных разговоров, осевшим где-то под черепом и не желавшим рассеиваться. Некоторое время Земо просто лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к собственному дыханию, пока дурнота медленно отступала. Лишь потом он поднялся и машинально налил себе крепкого кофе. Горячая кружка грела ладони, а горечь обожгла язык, хоть немного проясняя сознание. Комната медленно наполнялась утренним светом и запахом пыли, осевшей на тёплых батареях. Хельмут стоял у окна, наблюдая за уже проснувшимся городом, пока по телевизору транслировалась стандартная сетка передач Центрального телевидения СССР. Внизу дворник с метлой медленно очищал асфальт, и Земо с горькой усмешкой подумал, что вот она, подлинность: труд без смысла и снег, который всё равно скоро пойдёт снова. Как обычно Генрих уехал чрезвычайно рано, крайне довольный тем, что его сын вчера вёл себя безупречно, остроумно беседуя с его приятелями и не допуская ни единого эксцесса. На столе лежала записка от отца с распоряжениями на день: посетить выставку казахского прикладного искусства («прояви хоть какой-то культурный интерес») и быть к обеду для встречи с торговым атташе. Хельмут смял записку и швырнул в корзину, попутно доставая портсигар. Мысли его, вопреки всем выстроенным годами запретам, упрямо возвращались туда, куда им возвращаться не следовало вовсе: в захламлённую, тёплую квартиру друга Джеймса. К пальцам, цепко впившимся в его волосы, к теплой коже на сгибе шеи Барнса и к тому немому, отчаянному вопросу в глазах, который они оба тщательно игнорировали. Побег в их отношениях, задуманный как краткая передышка, незаметно оборачивался признанием, от которого невозможно было отмахнуться. Признание о том, что он, Земо, не всесильный циник, а простой человек, которому может страшно не хватать другого человека. На улице привычный шум машин и трамваев звучал приглушённо, будто из-под толстого стекла. По пути проходя мимо университета в выставочный зал, Хельмут заметил больший поток людей, нежели обычно, сгрудившихся у главного корпуса. Студенты и девушки были в странно настороженном настроении и гул голосов оттуда несся далеко не весёлый. Земо замедлил шаг, всматриваясь в них, но не увидев знакомого силуэта в числе молодых людей, пошел дальше, вспоминая вчерашние слова Баки о местном менталитете. У них всех была своя жизнь и собственные поводы для встреч, к которым иностранец, но что важнее — сын дипломата, не должен был проявлять излишнего любопытства. Выставка прикладного искусства оказалась не менее унылой вчерашнего приёма: замысловатые ковры, деревянные поделки под стеклом в компании скучающей смотрительницы не внушали особого любопытства. Земо пробыл там ровно двадцать минут, вежливо кивая экскурсоводу и думая о том, как бы Барнс описал всё это занудство, будь он рядом. Наверняка с язвительной усмешкой и парой метких, неуважительных слов в адрес Хеля, который всё еще тратил свое время на такую бессмыслицу по поручению отца. От мысли о Джеймсе на сердце становилось чуть теплее, а приближающийся вечер всё заманчивее. Встреча с торговым атташе проходила в полупустом ресторане гостиницы, где тот говорил о перспективах поставок хлопка и о «нестабильности, которую, конечно же, сильно преувеличивают». Из окна ресторана был виден проспект, на котором Хельмут заметил странные перемены. По улице неспешно тянулись грузовики с затемнёнными бортами, а милиция в тулупах появлялась на перекрёстках чаще обычного, с глазами, сканирующими толпу. — Что-то в городе происходит? — не удержался Земо, прерывая чужой монолог и не отрывая взгляда от улицы. Атташе махнул рукой с беспечной уверенностью: — А, это молодёжь на площади дурит. Национальные вопросы, с которыми власти вскоре должны разобраться. Вы же знаете, у них простой принцип: порядок прежде всего. Поскольку подобные объяснения слишком часто оказывались правдой, Хельмут кивнул, зная о том, что особенно в таких мирных городах любое напряжение предпочитали называть временным и управляемым. Юноша сделал пометку в уме, отложив озадаченность на потом. Но всё же это напряжение в проспектах нарастало, становясь еще ощутимее к полудню. Когда Земо вышел на улицу, чтобы пройтись и купить приличных сигарет, гул со стороны площади перед ЦК нёсся уже непрерывными волнами, временами прорываясь ритмичными скандированиями, которые ветер доносил обрывками. Люди на улицах шли быстрее, не смотрели по сторонам и закрывали свои лица. Изредка к площади проносились милицейские машины с воющими сиренами и именно тогда тревога, с которой Хельмут проснулся утром, сжалась в тяжёлый ком в груди. Он тут же вспомнил моменты их вчерашнего разговора с Барнсом: «Клоуны из Москвы цирк новый готовят». «Все сейчас нервные». «Что-то надвигается». И надвигалось оно прямо в нескольких кварталах от Земо. Баки никогда не говорил о таких вещах вскользь или ради красного словца, поэтому, если он чувствовал приближающуюся беду, значит, она уже шла полным ходом. И возможно, где-то там был Джеймс, который говорил обо всём этом с такой сдавленной яростью. Джеймс, который никогда не оставался в стороне. И тут Хельмут почти побежал обратно в гостиницу, чувствуя, как город за спиной продолжала затягивать на чужой шее петлю потуже. Он остановился в вестибюле, быстро вытащил из кармана монеты и набрал номер общежития политеха, где трубку долго не брали, а потом женский голос сухо произнес: «Студенты на занятиях». Очевидная ложь. Земо быстро поднялся в номер из необходимости убедиться в том, что он не выглядит как случайный прохожий, и чтобы придумать, как именно действовать дальше. Он снял пальто, положил его на спинку кресла и подошёл к окну, с которой, к сожалению, вовсе не открывался вид на площадь, на которую всё еще продолжали стекаться люди. Но оживленность народа на улицах, идущих все в одном направлении лишь больше подтверждала его догадку: там происходило что-то на подобии митинга. Вдруг на дверном замке провернулся ключ и Генрих вошёл в номер, аккуратно прикрывая за собой дверь. Его лицо было отстранённым, пока он снимал перчатки и пальто, аккуратно вешая их и поправляя галстук. — Благо ты уже вернулся. В городе неспокойно, — сказал отец ровно, словно между делом, — Беспорядки, — продолжил он, отвечая на немой вопрос во взгляде Хельмута, — Местные националистические идеи подстрекают молодёжь на нерациональные поступки. Не бери в голову, власти уже принимают меры. — Какие меры? — спросил неосторожно Земо, и его голос показался слишком заинтересованным, на что Генрих посмотрел на него поверх очков своим фирменным, предупреждающим взглядом. — Те, которые необходимы для восстановления общественного порядка. Это не наше дело, Хельмут. Наше дело соблюдать нейтралитет и не создавать дополнительных сложностей, поэтому сегодня ты не выходишь из гостиницы. Всё понятно? Приказ был услышан и Земо кивнул, понимая всё. Он понимал, что для отца происходящее за окном — лишь досадный абзац в отчёте, эксцесс, который нужно переждать. Также он понимал, что его собственная тревога, его желание ринуться в этот кипящий котёл в поисках одного конкретного человека всего лишь мимолетный порыв, выходящий за пределы того допустимого, в рамках которого Хельмут привык существовать всю свою жизнь. Генрих задержался в номере ещё на несколько минут: проверил бумаги, сделал пометку в блокноте, коротко уточняя время для следующей встречи. Всё это время Земо стоял у окна, изображая рассеянное внимание и кивал отцу по надобности. Но как только дверь за Генрихом закрылась, Хельмут досчитал до десяти и выдохнул, убеждаясь, что шаги в коридоре окончательно стихли. Теперь, когда внешнее успокоение лишь подчёркивало внутренний порыв, он начал оценивать собственные возможности. По правде говоря, Земо терпеть не мог действовать вслепую. Но ещё больше он ненавидел бездействие. Поспешно накинув свое тёмное пальто, Хельмут вышел на улицу. Декабрьский мороз бил в лицо, обжигая щеки, но он почти не чувствовал холода, пробегаясь по боковым улочкам и ориентируясь по нарастающему гулу, в котором были одни только слова на казахском. В них Земо улавливал лишь общую гневную окраску, не более. На перекрёстке стояли трое парней в стёганых ватниках и курили. Их позы были напряжёнными, а глаза бегали по сторонам. — Ты куда это? — преградив Хельмуту путь, проговорил крупный из них по-русски с сильным акцентом. — Друга ищу. Студента Джеймса Барнса. — ответил Земо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без излишней эмоциональной окраски. Он понимал, что его пальто, чужой акцент и уверенная осанка выдавали в нём постороннего, и это одновременно заставляло собеседников насторожиться и немного почтительно прислушиваться. Парни переглянулись. — Барнса? — переспросил худой из них и глаза его пробежали по фигуре Хельмута. — Это тот, что подрабатывает в мотомастерской? — Да. Он здесь? — надежда едва заметно кольнула интонацию Хельмута. — Там, на площади, наверное. Где все. — хрипло сказал третий, коротко усмехнувшись. — А что именно там происходит? — не удержался от вопроса Земо, на что крупный парень посмотрел на него с нескрываемым презрением, словно инострашка над ним сейчас издевался. — Что происходит? Ты что, с дуба рухнул? — начал было он, когда его остановил худой парень жестом. — Да не знает он ничего, посмотри, — тот оглянул Хельмута с ног до головы, оперившись в стену, — Там на площади митинг. Люди спрашивают, почему наш Кунаев, который город из грязи в столицу превратил, в отставку ушёл. Спрашивают, почему из Москвы прислали какого-то Колбина, который за всю свою жизнь здесь не был. Да что он про наш голод знает? Про наши жизни? Ничего. Он лишь бумаги в своей Москве подписывать и умеет, а сейчас командовать над нашим народом пришёл, ублюдок. Парень нахмурился и плюнул на снег. — Вот что происходит. Люди не хотят больше пресмыкаться перед их диктатурой. Хельмут слушал молча. Для него это было первое прямое объяснение: не «молодёжь дурит» или «национальные вопросы», а конкретная, простая, и оттого не менее болезненная человеческая обида. Люди требовали соблюдения принципа, согласно которому во главе союзной республики должен был стоять человек, знающий их культуру, язык и специфику. Земо вспомнил лицо Барнса, его сдавленную ярость при новостях о назначении Колбина, который являлся типичной русской марионеткой из центра; вспомнил он также готовность Баки действовать. «Клоуны из Москвы цирк новый готовят». Цирк, при котором мнение людей никогда не учитывалось. Хельмут кивнул и сделал шаг в сторону, осторожно оглядываясь по сторонам. Больше спрашивать было не о чем, первым делом ему надо было найти Джеймса, понять его состояние, и лишь тогда решать, каким образом вмешиваться. Земо кивнул парням и обошёл их, проходя дальше в сторону площади. Навстречу ему теперь шли в основном пожилые женщины, закутанные в платки и уводящие за руки своих детей. — Не ходите туда, сынок, — сказала ему одна из них неожиданно цепко ухватив Хельмута за рукав. — Оттуда людей гоняют. — Я должен найти своего друга, — ответил Земо, и его голос прозвучал чуждо даже для него самого. Женщина посмотрела на него внимательно, будто хотела что-то сказать ещё, но затем лишь покачала головой и потянула ребёнка дальше. Площадь перед зданием ЦК была похожа на бурлящий котёл. Тысячи людей, в основном молодых, стояли тесной живой массой, в котором было море лиц, сжатых кулаков и ртов, кричащих что-то хором, да на одном дыхании. Крик то поднимался волной, то внезапно обрывался, оставляя после себя тяжёлое эхо. И над всей этой толпой стояла давящая, ледяная тишина гор, смотрящих со своих вершин на этот человеческий муравейник. Как только Земо нырнул в эту толпу, мир сузился до рёва тысяч глоток, пара от их дыхания и пота. Он двигался против течения, локтями раздвигая живую стену, и надрывно кричал одно имя снова и снова, но оно тонуло в общем гуле, растворяясь в людских возгласах. Они пели песни и выкрикивали требования, которые подхватывались десятками других голосов, а над их головами поднимались самодельные плакаты, наспех выведенные краской или углём. На одном из них Хельмут даже успел разобрать надпись: «Ни одной привилегии ни для одной нации, ни для одного языка». Многие приподнимали портреты Ленина, подчеркивая верность официальным идеям, но требуя справедливости. Лишь спустя несколько минут, когда ритм криков стал различимее, Земо начал понимать, что именно скандирует молодёжь, повторяя из раза в раз одни и те же лозунги: «Каждому народу — свой лидер!». «Нет диктату Москвы!» «Казахстану — казах!». В этот момент для Хельмута многое встало на свои места. Он видел, как люди цеплялись за привычное и понятное, за портреты и правильные формулировки, дабы не дать происходящему скатиться в откровенный вызов всей власти. Люди пытались вернуть себе право на голос: право, которое годами подавляла диктатура и в конечном итоге сняла с поста их представителя условно за позорно-короткие восемнадцать минут. Увидев эту людскую обиду, всё происходящее своими глазами, Земо больше не мог поверить в версию о молодёжной дурости, которой пичкали его ранее. Может поэтому юноша составил свою собственную трактовку событий: сегодня накопленное напряжение в народе перестало быть абстрактным и внезапно нашло слова. И даже при этом люди все ещё старались говорить на том языке, который, как им кажется, должны были услышать сверху. Но в следующий миг общий смысл происходящего перестал иметь значение. Его внимание уже смещалось, выхватывая из общей картины детали, которые имели для него куда больший смысл. Хельмут игнорировал, что его хорошее пальто покрылось складками и пропитывалось чужими запахами, потому что в следующую секунду он наконец увидел Барнса. Он стоял на импровизированном возвышении в виде ящика из-под овощей и смотрел поверх голов, будто измеряя масштаб этой стихии, которую сам же, возможно, и помог разбудить. Он был здесь своим, частью этого единого тела, и от такого зрелища у Земо свело живот. — ДЖЕЙМС! — голос его сорвался, заглушённый людским хором, но Баки все же услышал крик. Он опешил, повернул голову в сторону и их взгляды встретились сквозь чадный пар. Вдруг в глазах Барнса мелькнуло нечто вроде ужаса: за того, кто сейчас стоял перед ним и кто был совершенно чужд этой массе. Он тут же спрыгнул, люди быстро расступились перед ним, и Баки схватил Земо за рукав, таща за собой вглубь, к полуразрушенной нише у парадной двери ЦК, где их на мгновение могла скрыть тень от колонны. Шум здесь был приглушён, будто они сейчас не находились в эпицентре живой бури. — Ты что здесь делаешь? С ума сошёл?! — прошипел Баки, прижимая Хельмута спиной к холодному граниту и впиваясь пальцами в ворот пальто. — Да здесь тебя разорвут и не подавятся, или того хуже, тебя увидят чины! Твой отец… — Мой отец уже составил отчёт, — перебил его Земо более спокойным голосом и Барнс рассмотрел в его глазах дикую нежность, которую тот ранее так яро подавлял. — В нём есть абзац о «националистически настроенной молодёжи» и точка. А я здесь, перед тобой. Джеймс отшатнулся, рассерженно хмурясь. Он ожидал осуждения, прагматичных доводов или привычного цинизма из уст Хельмута: всего, что обычно было их общим языком. Но не чужих оправданий. — Но зачем? — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. — Чтобы убедиться, что я один из этих, как же власти говорят… молодых нацистов-радикалов? — Чтобы убедиться, что ты живой, — поправил его Земо, выделяя каждое свое слово. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую Баки только что создал. — Я видел суматоху за пределами площади, поэтому начал беспокоиться о тебе. Всю дорогу сюда я думал о том, что ты говорил, надеялся, что ты в порядке. — Хельмут медленно, будто давая тому время отпрянуть, поднял руку и прикоснулся тыльной стороной пальцев к щеке Барнса. Кожа его была обветренной и ледяной. — Я искал тебя, потому что дорожу тобой, Джеймс. Баки зажмурился, с неведением уставившись на Земо, пока щека невольно прижималась к чужой руке, чувствуя тепло ладони даже сквозь холодный воздух, и это выбивало почву из-под ног сильнее, чем любой крик с площади. Словно на секунду ему позволили роскошь тишины, вырезанной из общего шума, будто весь мир действительно сузился до этой ниши и двух людей в ней. — Зря ты так, — сказал Баки тише, без прежней злости и не открывая глаз. — У меня нет тех слов, которые ты хочешь услышать. Тебя скоро вновь отправят в Берлин или в Москву, а я останусь здесь. Именно поэтому я не могу делать вид, что ничего не происходит, ведь они все говорят за нас, Хель, решают за нас. Меняют всё, даже не удосужившись спросить. А потом ещё и удивляются, почему толпа в двадцать тысяч граждан выходит на протест против их действий. Он коротко кивнул в сторону площади и откуда снова поднялась волна криков. — Пойми… этот митинг лишь попытка быть услышанными после всего того, что пережил наш народ. После почти семидесяти лет жизни под их гнётом. Земо смотрел на него внимательно, как смотрел всегда, когда Барнс говорил о чём-то по-настоящему важном для него. — Я понимаю это — наконец сказал Хельмут. — И я слышу тебя. Поэтому не собирался тебя уводить, а пришёл лишь для того, чтобы быть рядом, если сегодня что-то случит… — он не договорил, но взгляд его сказал больше слов. — Я лишь хотел узнавать обо всём не из сводки новостей, а из твоих уст. Баки молчал, глядя на него не отрываясь, словно пытался разглядеть подвох там, где его не было. Он не знал, что ответить, и Земо, почувствовав это, не стал давить. — Ты прав. — продолжил он. — Я не могу остаться, ты не можешь уехать. Но пока я и ты здесь, эта территория для нас. — Он едва заметно усмехнулся. — И лично мне достаточно этого. Достаточно, чтобы знать, что моё душевное равновесие, как бы пафосно это ни звучало, начинается и заканчивается тобой. После этих слов Джеймс резко дёрнулся вперёд и поймал губы Хельмута в поцелуй. В такой, который не был похож ни на один их предыдущий: поцелуй был горьким и отчаянным. Они разомкнулись, чтобы перевести дыхание, лбами касаясь друг друга. — Я тоже, чёрт тебя дери, — хрипло прошептал Баки. — Дорожу тобой. Он взял холодную руку Хельмута и сжал её в своих, согревая чужие пальцы. На мгновение мир вокруг стал легче: они расставили все по местам, и теперь могли поступать правильно, доверять друг другу и просто быть здесь и сейчас. И именно в этот момент с окраины площади донёсся первый странный, душераздирающий крик, пробивающий до костей. Земо сразу напрягся, чувствуя, как знакомая тревога сжимается в груди холодным узлом. Он видел, как люди вокруг настороженно оглядывались, цепенея на миг, но большинство, опьянённые общим порывом и паром от дыхания, продолжали выкрикивать лозунги, не замечая ни первого крика, ни тёмных силуэтов с пожарными машинами, скользящих по краю площади. — Что это? — пробормотал Хельмут, и его голос, всегда такой ровный и контролируемый, обеспокоенно надломился. В его берлинском опыте пожарные означали бушующий поблизости огонь, а здесь же пахло только стальным морозом и снежной пылью. — Решили нас всех силой прогнать, — хрипло ответил Баки и освободил руку Земо из своих ладоней. Его лицо, освещённое тусклыми фонарями, было хмурым, как те горы, что чернели за городом. — Уходи отсюда, Хель, сейчас же. Но было уже поздно. Из люков машин, будто из чрева чудовища, вылезли не привычные пожарные, а люди в серо-зелёной военке, с касками и прозрачными, искажающими их лица, щитами. Брандспойты запустились с сухим, металлическим шипением, и первая струя ударила в толпу неожиданно, прямо в лица протестующим, стоявшим ближе к краю. Ледяной поток, вырывающийся под чудовищным давлением, рассекал единый крик на тысячи осколков, создавая новый вой ужаса и боли, потому что вода на тридцатиградусном морозе была не просто водой, а стеклом, которым режут кожу. Хельмута, стоявшего чуть в стороне, отшвырнуло назад волной паники и телами отскакивающих людей. Он грохнулся на мокрый асфальт лбом, отчего мир перевернулся, запрыгал в глазах безумным калейдоскопом: мелькающие сапоги, убегающие ноги, искаженные крики, и эта массовая, животная суматоха, рождающая чистый, неконтролируемый хаос. Земо вдохнул ледяную жижу, смешанную с грязью и снегом, и сразу же закашлялся, поднимая голову вопреки рвущейся боли в виске. И, оглянувшись, не смог найти в мельтешении Баки. — Джеймс! Его хриплый голос тут же потерялся в рёве, в шипении брандспойтов и в хрусте льда под сапогами. Земо вскочил, спотыкаясь о чью-то потерянную варежку, и побежал туда, где последний раз видел его: к самому центру, откуда уже шёл густой, белый пар от тысяч облитых тел. Его шерстяное пальто, так выделявшее его час назад, моментально облепилось ледяной коркой и стало непомерно тяжёлым. Когда Хельмут наконец протиснулся сквозь стену спин и увидел Баки, тот был уже сцеплен в борьбе с двумя омоновцами, извиваясь в их железных хватках, как загнанный зверь. Один из державших заломал его руку за спину: знакомый, подлый приём, из-за которого Баки согнулся, издав сдавленный стон и упав лицом в грязный снег. — Оставьте его! — закричал Хельмут по-русски, срываясь на немецкий акцент. — Он гражданин… Он ничего не делал! На него даже не посмотрели. Баки грубо вскинули, ударили дубинкой по подколенникам, и тот поплелся, почти не касаясь земли ногами, в сторону открытого кузова грузовика. Земо было бросился вперёд, и тогда его тоже взяли с двух сторон, лишая всякой опоры. — Мои документы, — задыхаясь, выговорил он, тщетно пытаясь поймать взгляд хоть одного из них, — я сын дипломата ГДР, у меня иммунитет… — Какой, нахуй, иммунитет у хулигана, — огрызнулся кто-то сбоку, и чья-то рука в грубой, промёрзшей рукавице ударила его по почкам. Острая, тошнотворная боль заставила согнуться и его тоже поволокли, только не к грузовику с остальными, а к полицейской «Волге», швырнув на заднее сиденье к другим задержанным: к двум парням с окровавленными лицами. Хельмут ударился головой о дверной косяк, и мир за грязным окном поплыл. Последним, что он видел, было как на площади, уже очищаемой от людей, заработали бульдозеры, сгребая в бесформенные кучи брошенные шапки, кровавый снег и разорванные плакаты с портретами Ленина. Операция «Метель-86» шла по плану: все следы стирались.

────┈┈┈┄┄╌╌╌╌┄┄┈┈┈────

Изолятор временного содержания пах хлоркой, запахом грязного человеческого тела и мочой. Хельмут просидел в переполненной, липкой от неопознанной грязи камере целых шесть часов, отсчитывая их по мерзлому свету, пробивающемуся сквозь решётку в потолке. Его ранили: на рассечённой брови кровь запеклась коркой, а боль в боку намекала на возможное сломанное ребро. Но физическая боль была ничтожной по сравнению с леденящим ужасом в груди. Каждые пятнадцать минут, собирая остатки своей воли, юноша подходил к решётке и требовал позвонить в посольство ГДР, тараторил на ломаном, но грамматически безупречном русском о Варшавском договоре, о дипломатических отношениях, об ошибке, чреватой международным скандалом. А над ним лишь смеялись, игнорировали; один раз даже плюнули в лицо через решётку, и чужая липкая слюна скатывалась по щеке. Но он не замолкал, пока дверь решетки с лязгом не открылась ближе к утру. — Земо, с вещами на выход. Его вытолкнули в слабо освещённый коридор, где в окружении двух офицеров в форме КГБ, стоял Генрих. Он был бледен, как стена за его спиной, и еле сдерживал кипящую внутри ярость. На нём было то же пальто, те же замшевые перчатки, которые он надевал вчера у выхода, подсказывающее, что отец даже в отель не заскочил переодеться, когда его выдернули прямиком во время важных дел. — Господин полковник, — ледяным тоном произнёс Генрих, не глядя на сына, — благодарю вас за понимание. Офицер что-то буркнул в ответ, на что Генрих резко кивнул и схватил сына за локоть. Выведя его на морозный, уже предрассветный воздух, он силой втолкнул Хельмута в ждущую «Волгу», из выхлопной трубы которой валил густой пар. Как только дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, маска ледяного спокойствия отца спала, обнажая подавленный ранее гнев. — Ты окончательно из ума выжил?! — зашипел Генрих, сверля сына яростным взглядом. Его пальцы в тонких перчатках впились в кожаную обивку сиденья. — Вмешаться в эту… ахинею! Ты вообще думал хоть на секунду о последствиях? О твоём будущем? О моём положении? — Они Джеймса забрали, — прерывисто сказал Хельмут, глядя в окно на серые стены изолятора. — Его бросили в грузовик. Мне нужно его найти. Генрих резко обернулся, и в его глазах, за стёклами очков, вспыхнул холодный огонь, который Земо видел лишь раз или два в жизни. — Несносный, эгоистичный мальчишка! Ты подставил меня, заставил унижаться перед этими людьми, выдернул посреди чрезвычайно важной работы, чтобы гоняться в поисках твоей, возможно, уже полудохлой тушки, а это всё, что ты хочешь мне сказать? — Голос Генриха, обычно такой ровный, сорвался в несвойственную ему истерическую ноту. Он резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки, и продолжил уже тише, но оттого его слова стали еще пугающее: — Забудь о нём. Ты его больше никогда не увидишь, помяни моё слово. — Отец… — Молчать! — Генрих ударил ладонью по сиденью, — Это я вытащил тебя из-под тех самых дубинок, которые ты, идиот, сам искал! В следующий раз я даже не буду поднимать трубку, чтобы вызволять тебя! Ты для них никто, а твой дружок и подавно. Так что благодари, что ты ещё не стёрт в порошок вместе с ним. Водитель, не дожидаясь приказа, тронулся с места. Машина поехала не в сторону города, а вдоль него, по пустынным окраинным улицам. — Куда мы едем? — спросил Хельмут, чувствуя, как внутри него что-то важное, недавно обретённое, ломается с тихим щелчком. — Ты хотел увидеть? Хорошо, увидишь, — проскрежетал Генрих, глядя прямо перед собой, — Увидишь то, чем заканчиваются твои романтические бредни при моих командировках. Машина выехала на ухабистую просёлочную дорогу. Впереди, в утреннем полумраке маячили тусклые огни фар и смутные силуэты машин. Там стояло несколько грузовиков ЗИЛ и люди... много людей. Земо прислонился лбом к холодному стеклу. Он увидел фигуры в телогрейках, сбрасывающие что-то тёмное и тяжёлое с кузовов в промёрзшие траншеи. Увидел, как один из уже пустых грузовиков разворачивался, чтобы уехать обратно в город, а у последнего, чьи борта и брезент были забрызганы чем-то тёмно-красным, копошилось особенно много людей. И там же, на самом краю ямы, стояла небольшая группа задержанных. Они были полураздеты, в нижнем белье и в порванных рубахах. Их обливали из оцинкованных вёдер ледяной водой, которая ударялась о горячую кожу и на лету превращалась в облако пара, окутывая их призрачным, мимолётным саваном. И там же он увидел его. Джеймса. Того самого парня, который чинил мотоциклы, спорил о музыке и целовал его вчера в полуразрушенной нише у площади. Он стоял на коленях в грязном снегу и спина его была покрыта тёмными, отёкшими полосами. Барнс судорожно кашлял, выплёвывая воду и тщетно пытаясь вдохнуть синими от холода губами морозный, обжигающий легкие воздух. Потом он медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову, посмотрев куда-то вдаль, за горизонт, где только-только начинала розоветь тонкая полоска зари. Взгляд его был абсолютно пустым и выжженным, как у человека, который уже знает дальнейший исход и смотрит в последний раз на мир перед собой, прощаясь. От такой картины сердце Хельмута остановилось, повисло в глухом ужасе, а потом резко забилось с такой бешеной, рвущейся наружу силой, что заложило уши. Он дёрнул ручку двери, но она не поддавалась. — Открой, — сквозь зубы сказал он отцу, не отрывая взгляда от фигуры Барнса на краю ямы. — Нет. — ОТКРОЙ ДВЕРЬ! Земо ударил кулаком по стеклу, и Генрих, видя впервые сына в таком состоянии, схватил его за плечи и пытался оттянуть, прижая к сиденью. — Хватит! Ты останешься здесь! Это приказ! Но Хельмут, вопреки всему, отчаянно рвался из чужой хватки и попал локтем отцу в челюсть. Раздался сухой щелчок центрального замка: испуганный водитель, видя драку, машинально нажал кнопку. Земо тут же вывалился на мёрзлую землю и побежал. Он бежал, бежал, не чувствуя ног и спотыкаясь, не слыша хриплых криков отца позади. Бежал к тому месту, где стоял Баки. Холодный воздух резал лёгкие, словно ножи. — ДЖЕЙМС! Его голос сорвался, превратившись в надрывный, бессильный хрип. Баки медленно, как будто через толщу воды повернул голову на этот зов. Их глаза встретились сквозь дымку пара и расстояние. И в мёртвой, вымороженной пустоте взгляда Джеймса на миг промелькнуло чистое, бездонное удивление. Удивление тому, что это видение с Хелем ещё существовало. Земо, пока ещё не добежав, протягивал руку, будто он мог достать и выдернуть Барнса из этого кошмара. Ещё чуть-чтуь, метр, полметра. Его сбили с ног жёстким ударом в спину и Земо грохнулся на землю, когда чей-то тяжёлый, грубый сапог придавил его затылок к ледяной корке грязи. — Сволочь! Проклятый шпиён! — рычали над ним и удары сапёрными лопатками посыпались на спину, на рёбра. Хельмут, теряя сознание от боли, пытался ползти. Вперёд. К тому месту. Он видел сквозь пелену в глазах, как из группы у ямы вышли двое, схватили безвольное тело Баки под мышки и поволокли к краю. Тот не сопротивлялся, и голова его безвольно болталась. — Джей… — сквозь слезы выдавил из себя Земо и ему в ответ ударили по раненным почкам, превратив мир в вспышку алой боли. Тьма поползла по краям зрения, сжимая тоннель, но он из последних сил вытягивал руку. Его кончики пальцев коснулись чего-то в снегу: обрывка чёрной ткани или, может, это была просто тень, клочок тьмы. В этот миг, прежде чем сознание окончательно ускользнуло, он увидел, как обмякшее тело Джеймса сбрасывали в чёрную пасть промёрзшей ямы. Последним, что он услышал, был звук грузовика, который, урча дизелем и фыркнув чёрным дымом, тронулся с места, увозя с собой всё, что имело для него значение в этой жизни. Звук нарастал, сливался с гулом в ушах, с биением собственной крови, пока не превратился в абсолютную, всепоглощающую тишину.