Бороться
29 мая 2026 г., 09:26
Флинт ловит себя на том, что мурлыкает себе под нос незатейливую мелодию, пока вытирает и убирает в шкафчик посуду, которую Мирабель, как обычно, оставила в раковине. И ещё улыбается глупо и беспричинно. Ну, не совсем беспричинно, конечно, но всё же как будто не соответствующе своему возрасту. Впрочем, никто сейчас их не видел, верно? Можно же немного расслабиться и помечтать?
То, что произошло утром было… волшебно. На кончиках пальцев до сих пор осталось едва ощутимое тепло кожи Джулс, и губы помнили нежный, совершенно особенный и ни с чем не сравнимый вкус её губ. До конца не верилось, что после всех тревог и волнений они наконец обрели друг друга. Флинт не собирались торопить события, не хотели подталкивать Джулс к чему-то слишком серьёзному так сразу, ведь с того дня, когда она потеряла сознание у крыльца больницы, прошло лишь немногим больше недели. Конечно, если не считать тот факт, что они влюблены в неё уже целый год… Может, поэтому у них всё развивалось так быстро. Но Флинт не против. Флинт примет всё, что Джулс захочет им дать. Когда она захочет.
Хлопает входная дверь: вернулась домой Мирабель. Она быстро скидывает кроссовки, небрежно забрасывая их на полку обувницы, с размаху кидает свой рюкзак на пуфик в углу, и, подойдя ближе, опирается бедром о столешницу кухонной тумбы, а Флинт поворачивается к ней, так и не успев согнать с лица счастливую улыбку.
— О-о-о, — тут же расплывается Белль в ответной усмешке, складывая руки на груди. — И почему это, интересно знать, мы такие счастливые? Или это мытьё посуды доставляет тебе столько удовольствия? Так ты скажи, и мы перепишем наш график домашних обязанностей.
Флинт хочется рассмеяться, потому что внутри всё ещё плещется то тёплое, почти болезненное счастье, что разрывает им грудь, но они натягивает на лицо преувеличенно суровое выражение, пока вытирает руки полотенцем:
— Ты снова бросила тарелки невымытыми.
— Прости, дорогуша, спешила утром, чтобы дать вам спокойно помиловаться. И, как я вижу, всё прошло хорошо?
— Да… — Флинт снова вспоминает горячее податливое тело, подёрнутые поволокой синие глаза и голос, так откровенно выстанывающий их имя… Краснеет. Чёрт подери, наверняка краснеет, судя по довольной мордашке Белль, которая, к счастью, не стала допытываться дальше. Обойдя Флинт, она заглядывает в холодильник, выуживая йогурт, и садится за стол. Норт следует за ней, усаживаясь напротив, подпирая кулаком щёку.
— Кстати, она всем понравилась, — будто между прочим замечает Мирабель, облизывая этикетку. — Софи вообще в восторге, аж пищит. Ты знаешь, мы все переживали. Больно уж отношения у вас… — она несколько секунд подыскивает слово, — нетривиально развивались. Но она действительно такая милая, как ты и говорили. И рядом с ней ты таешь, как мороженка на солнце. Мы уж и не надеялись, что такое когда-нибудь случится. Так что торжественно благословляем вас, наши дети, живите долго и счастливо! — Белль картинно взмахивает рукой, заставляя Флинт закатить глаза. Как же любит она эту театральщину… Но признаться честно, им было важно, что подумают о Джулс их друзья. Это ни на что не влияло в глобальном плане, потому что ничто не заставило бы их отказаться от этих отношений, даже самые близкие люди, но было приятно, что они тоже заметили в ней самое светлое, самое нежное. — Марк объявил о киномарафоне в следующие выходные, будет здорово, если Джулс тоже придёт. Пригласишь её?
Флинт кивает:
— Спрошу вечером, когда позвоню. Сейчас у неё встреча с подругой, не хочу отвлекать, — они бросает взгляд на свой телефон. Тот молчит, конечно. Очень хочется отправить хотя бы пару смсок, просто спрашивая, как дела, всё ли в порядке, поскольку Джулс обладала уникальным талантом находить неприятности на свои прелестные ягодицы, и оставлять её без присмотра было немного боязно, но всё же Норт сдерживается, не желая быть излишне навязчивыми.
Мирабель хихикает, явно наслаждаясь отражением мыслительного процесса на их лице, а потом поднимается на ноги, чтобы выбросить пустой стаканчик из-под йогурта, и, под пристальным взглядом Флинт, демонстративно моет ложку, убирая её в стакан с приборами. Потом потягивается, вскинув вверх руки, сцепленные в замок.
— Куда вы с Софи собираетесь сегодня? Я звонила ей час назад, она уже с утра на ушах. Так и не скажешь, что вчера опрокинула шесть порций мохито.
Флинт тихо смеётся.
— Она быстро пьянеет и трезвеет так же быстро. Мы идём в Грин-Лейк. Хочу сделать несколько набросков, потренироваться в пейзажной живописи. А Софи планирует поймать пару кадров — её увлечение фотографией всё прогрессирует. Да и воздухом подышать полезно будет, не всё же в четырёх стенах сидеть. Пойдёшь с нами?
— Спрашиваешь. Толку от меня в художестве ноль, но с вами я за любую движуху.
Флинт бросает очередной взгляд на свой телефон. Знает, что там ничего нет, помнит, что обещали себе не душить Джулс своей навязчивой нежностью, но всё равно отчаянно, беспомощно надеется, что хотя бы короткое сообщение всё-таки придёт, как будто несколько напечатанных её руками слов могут стать ниточкой, связывающей их через расстояние. И тут же морщится: давно они стали такими прилипалами? Но факт есть факт — если бы было можно, они бы весь день держали Джулс в своих руках, никуда не отпуская.
— Уши не горят? — вдруг спрашивает Белль, заметив их тоскливый взгляд, сверлящий тёмный экран. — Наверняка Джулс с подружкой тебя сейчас тоже обсуждают.
Флинт прислушивается к собственным ощущениям почти на полном серьёзе. Не горят. Возможно, потому, что они не знает, даже не догадывается, что прямо сейчас их Джулс вовсе не сплетничает о своём романе, а сидит на диване в квартире Кенеди, глядя покрасневшим немигающим взором в одну точку, совсем потерянная и опустошённая, с чашкой остывшего чая в руках.
***
Когда Джулс с абсолютно застывшим выражением лица без стука ввалилась в квартиру подруги, на час раньше, чем они должны были встретиться в том уютном кафе, та лишь молча раскрыла объятия, в которые девушка тут же упала, почти обессиленная, даже не разувшись. По-прежнему очень хотелось плакать, кричать навзрыд, чтобы выпустить наружу то, что грызло её внутренности, заставляя медленно и мучительно истекать кровью, но слёз больше не было. Глаза оставались совершенно сухими. Слова матери, должно быть, окончательно убили какую-то часть её, оставляя теперь на прежде живом месте только чёрную зияющую дыру, которую вряд ли получится залатать. Тёплые объятия Ди немного успокоили её, и спустя какое-то время тело Джулс перестало дрожать. Тогда её усадили на диван, тут же обложив мягкими подушками со всех сторон, как будто без опоры она могла рухнуть, точно тряпичная кукла, и буквально впихнули в руки чашку травяного чая. Так они и сидят уже полчаса. Кенеди не торопит, просто сидит рядом, забравшись на диван с ногами, и гладит светлые локоны — медленно, размеренно. Вокруг так тихо, что можно услышать, как крошечные пылинки, пляшущие в луче света, опускаются на поверхности мебели, и Джулс зачем-то прислушивается. Потом поводит носом: пахнет чем-то цветочным, наверное, от лилий вон в той вазе на столике. Крошечные детали здорово помогают сместить фокус внимания и наконец немного расслабиться — Джулс отмирает, подносит чашку к губам, делая маленький глоток. Кажется, становится хоть совсем чуточку, но легче… — Не спрашивай, что случилось, — бесцветным голосом просит она. — Я и не спрашиваю, голубка, — с готовностью отзывается подруга. — Ты не мой пациент, и мы не на сеансе. Просто болтаем. Хочешь, обсудим погоду? Последние дни выдались такими солнечными, правда, неплохо было бы сходить прогуляться или на пикник? Помнишь, как на последнем курсе мы ходили с конспектами в парк готовиться к экзаменам, а вместо этого только хохотали и в траве валялись? Джулс усмехается почти весело. Такая история и правда была. Конец весны в тот год был таким жарким, что сидеть в душной комнате и корпеть над учебниками было почти физически невыносимо, но бросить всё и уйти гулять не позволяла совесть, поэтому Ди хитро нашла решение — взять учебные материалы с собой на улицу, чтобы совместить приятное с полезным. Но свежий воздух так ударил в голову притоком кислорода, что никто из них так и не открыл ни одну тетрадку. В памяти до сих пор сохранились маленькие кусочки того дня: как они до хрипоты смеялись над какой-то совершенно дурацкой шуткой, которую вряд ли бы оценил кто-то из одногруппников, как она шутливо толкнула Кенеди в плечо, а та, падая, схватила её за руку, утягивая за собой, и запах трав был таким сильным и насыщенным, а солнце таким горячим… Улыбка сама собой скользнула по губам. — Да, здорово было… — выдыхает Джулс, отставляя чашку на столик рядом, и сползает ниже по спинке дивана, обхватив руками подушку. — Тогда всё было так просто, так понятно. Я точно знала, где я хочу быть и что мне для этого нужно делать. — Ты и сейчас знаешь, — Ди протягивает руку, расставив пальцы в стороны, предлагая ей переплести пальцы — крепко, надёжно. — Просто не все верные решения могут тебе нравиться, мы ведь выросли. А быть взрослым — значит, иногда делать что-то наперекор сердцу, потому что это будет правильно. Джулс всерьёз задумывается над этими словами. Делать то, что будет правильно, не то, что тебе хочется… Она склоняет голову к плечу подруги, и та свободной рукой снова принимается гладить её волосы, нежно, успокаивающе. — А ты что-то мне расскажешь? Может, новости какие? Может быть, хочешь что-то рассказать о какой-нибудь своей знакомой? Томпсон хмыкает, представляя на месте себя какую-то безликую женскую фигурку, попавшую в ту же банальную и такую глупую ситуацию, смотрит на неё как будто со стороны, как незаинтересованный наблюдатель, и тихо, почти без пауз начинает говорить о девушке, вставшей перед выбором, который невозможно было совершить. Не выбирая слова, не думая о том, как их истолкуют, просто высказывает все свои мысли, свои страхи, свои надежды: — …она не собирается сдаваться, но слова матери, как и всегда, заронили в ней крошечное зёрнышко сомнения. Теперь она думает, а правда ли их чувства достаточно сильны, или всё рассыплется прахом при первой же сложности? Нужно ли ей уйти самой? Какой из вариантов будет менее болезненным? И, если честно, она до ужаса боится, что, если она всё же поделится своими тревогами, партнёр в итоге не выберет её. Наверное… наверное, это самое страшное. Кенеди молчит, продолжая методично накручивать на свой палец волосы Джулс, даже когда та замолкает, и сжимает тёплую ладонь, точно хочет передать свою поддержку не только через фразы, но и через прикосновения тоже. — Нужно бороться за то, что тебе дорого, — тихо произносит она, поглаживая большим пальцем тыльную сторону руки. — Защищать то, что ты любишь. Спустя много лет люди жалеют о том, чего не сделали гораздо чаще, чем о том, что сделали. И не забывай, что всегда есть третий выход, просто ты можешь не сразу заметить его. — Я думала, ты не одобряешь наши отношения с Флинт. Я ведь даже не сказала тебе правду, когда ты спрашивала. — Знаю, — отзывается она спокойно. — Ты отводишь взгляд в сторону и часто трёшь кончик носа, когда врёшь. Джулс только вздыхает. Глупо было пытаться увернуться от проницательности подруги, конечно, она всё заметила, всё поняла… Ди продолжает: — И кто я такая, чтобы одобрять или осуждать? Мне важно, чтобы ты была счастлива. А кроме тебя никто не скажет, что именно сделает тебя счастливой. Тяжёлые тиски страха потихоньку отпускают, и лёгкие как будто раскрываются, позволяя дышать полной грудью. Надежда не потеряна, ещё нет. И Ди будет на её стороне. И… может быть, Флинт тоже.***
Мама, я хочу поговорить. Завтра у меня выходной, мы можем встретиться? Джулс набирает текст, уже шагая в сторону дома. Специально не звонит, предпочитая более безопасный способ — сообщение. После разговора с Кенеди врождённое упрямство взяло верх, и, по-прежнему опустошённая событиями долгого дня, она наконец чувствует что-то, кроме разгрома, учинённого матерью, — желание бороться. Или хотя бы попытаться. Приезжай в офис к 12:00. Поговорим. Сухая формулировка не сулит ничего хорошего, и против воли Джулс нервно сглатывает. Надо хорошо продумать всё, что она собирается сказать, подобрать аргументы, и, самое главное, не сорваться, суметь сдержать себя на протяжении всей беседы, которая скорее всего будет ещё тяжелее, чем утренняя. Но отступать поздно. Отступать нельзя. Последнее средство должно быть использовано. Пальцы замирают над экраном. Джулс хорошо знает привычки матери — вполне возможно, что та не станет ждать так долго. В её стиле было бы завтра же в девять вызвать Флинт к себе и уволить их ещё до того, как Джулс успеет открыть рот. Сердце тревожно забилось, предчувствуя провал заранее. Но девушка не поддаётся панике, и, сжав зубы, быстро набирает: Хорошо. До этого момента, пожалуйста, не трогай Флинт. Мать не отвечает. Джулс проверяла телефон, держа его в руке, пока не добралась домой, но сообщений больше не было. Девушка вздыхает, неаккуратно сбрасывая туфли в прихожей, и с некоторой опаской осматривает комнаты, зная, что мать вполне могла бы и остаться, дожидаясь её возвращения без всяких угрызений совести, но дом был пуст. Ладно, пора попытаться отрешиться от мыслей о завтрашнем дне, от которых противно сосёт под ложечкой, и сосредоточиться на том приятном, что осталось — традиционной вечерней милой болтовне по телефону с Флинт. Джулс торопливо принимает душ, впрыгивает в пижаму, и сразу забирается под одеяло, устраиваясь поудобнее. Она не успевает позвонить первой: телефон вибрирует у неё в руках, словно Флинт почувствовали её через расстояние. Пару секунд она просто смотрит на экран, разглядывая имя и знакомые цифры номера, чувствуя, как всё страшное, тяжёлое, болезненное становится меньше, незаметнее, вытесненные из её сердца всепоглощающей щемящей нежностью. Джулс принимает вызов, прижимает телефон к уху. — Привет, — голос Флинт звучит мягко, и лёгкую улыбку можно было услышать даже через динамик. — Ты уже в постели? — Угу, — Джулс закрывает глаза, позволяя этому звуку обволакивать её, окутывать, пряча от внешнего мира. — Валяюсь под одеялом. День был… длинный. — Представляю. У меня тоже. Если в следующий раз я скажу тебе, что иду куда-нибудь с Софи, пожалуйста, останови меня, потому что второго раза я не переживу. Несмотря на жалобные слова, Флинт явно не расстроены сложившимся положением дел. — И что произошло? — Джулс улыбается в темноту, чувствуя, как напряжение в теле, державшееся весь день, начинает понемногу отпускать. — Мы вместе ходили в Грин-Лейк. В моих планах были пейзажные наброски, в планах Софи — фотографии, — голос Флинт звучит теперь почти трагически, — А в итоге фотосессию устроили мне! На целых полтора часа. Полтора, Джулс! Мне пришлось выступать в роли живой декорации. «Флинт, встань у того дерева! Нет, эта поза дурацкая, прими другую. Флинт, посмотри на закат! Подбородок выше, руки вниз. Нет, ну не так же! Теперь сделай задумчивое лицо, но не слишком задумчивое, ну ты понимаешь», — они смешно передразнивает Софи, и Джулс тихо смеётся, прижимая телефон ближе к уху. — Обычно Маркус её тормозит, но его сегодня не было. В результате за четыре часа мне удалось сделать лишь два эскиза, и то только потому, что потом она отвлеклась и остаток времени за белкой гонялась… — Покажешь, что получилось? — Конечно. Но там ничего особенного, просто… озеро, деревья, облака. О, но свет! Очень удачный был. Такой тёплый, предзакатный… Из таких, что можно рисовать вечно. — Я раньше даже не знала, что ты рисовать любишь. Казалось, что дизайн интерьеров — это немного иная сфера. Флинт молчит несколько секунд, размышляя, а потом отвечает — спокойно, чуть задумчиво, как будто сами собирают мысли по кусочкам: — Всё зависит от угла обзора. Рисование — это про чувства, про то, что не объяснить словами так просто. Ты смотришь на закат и хочешь передать не столько цвет неба, сколько то, что у тебя внутри — острое осознание того, что ты жив, восторг от того, что ты видишь эту красоту, что можешь остановить мгновение, запомнить его таким навечно. А дизайн… — Флинт делает небольшую паузу, подбирая наиболее точные слова, — это про то, как воплотить все эти чувства в чём‑то осязаемом. Те же эмоции, которые сохранятся в пространстве, которые можно будет ощутить, чтобы, заходя в комнату, человек вдруг почувствовал то самое тепло, что ты заложил, то самое спокойствие, своё безопасное место. Джулс слушает, затаив дыхание, и начинает моргать чаще, чувствуя, как намокли ресницы. Флинт становится такими окрылёнными, когда говорит об этом… И хотя они сейчас так далеко от неё, она всё равно почти по-настоящему видит их перед собой: как загораются огоньком интереса тёмные глубокие глаза, как на губах расцветает лёгкая, мечтательная улыбка. В такие моменты они всегда казались ей особенно прекрасными. Джулс отлично знает: Флинт не просто талантливый молодой дизайнер с будущим потенциалом, а человек, который умеет видеть мир насквозь, замечать то, на что другие не обращают внимания. И от этого больно колет в груди. Нельзя отбирать у них то, что они любят настолько сильно… Она зажмуривается, и слезинка всё-таки скатывается по виску, но она быстро стирает мокрую дорожку тыльной стороной ладони, и усилием воли берёт себя в руки, прогоняя непрошенные слёзы. Флинт не должны ничего заметить. Словно подслушав её мысли, Норт тихо спрашивает: — Джулс? Ты чего вдруг замолчала? — Просто ты так поэтично рассказываешь, и я немного выпала из реальности, — быстро находится она. Голос не дрожит, к счастью, ведь это не ложь. Спустя ещё одну непродолжительную паузу Флинт продолжает: — В общем, виды в Грин-Лейк действительно потрясающие, и я планирую сходить туда ещё раз, но уже в одиночестве. Или хотя бы вместе с Марком, чтобы было кому на себя огонь принимать. А то я второй раз такой катастрофы не переживу. Джулс весело хмыкает, уже почти забыв, что минуту назад готова была расплакаться: — А Маркусом ты, значит, готовы пожертвовать во имя искусства, правильно я поняла? — Он рос вместе с Софи, ему не привыкать, — фыркает Флинт. — А я чувствовали себя так, словно вывели на детскую площадку ребёнка с шилом в заднице, и не знали, как угомонить. И Белль, между прочим, совсем не помогала, ей было весело. — Бедняжка, — Джулс нежно улыбается, слушая поток шутливых жалоб. Ей нравилось, что Флинт позволяет себе быть с ней и такими тоже. — Погладить тебя по голове? — А ты можешь? — В их голосе послышалась игривая нотка. — По телефону? Это какая-то новая технология? — Вообще не новая. Называется «воображение». Просто закрой глаза и представь, — Джулс сама не замечает, что её голос автоматически становится ниже, мягче, как исчезает напряжение, которое железом сжимало грудь последние часы. — Мои пальцы в твоих мягких волосах. Глажу их медленно, от висков к затылку… — Джулс, — влекуще тянет Флинт её имя. — Ты меня дразнишь? — Нет… Я просто соскучилась. Эти слова, тёплые и простые в своей откровенности, сорвались с губ так легко… Джулс никогда не была особенно ласковой в отношениях, возможно, именно поэтому ни одни из них не продлились достаточно долго. Назвать чёрствой её тоже было нельзя, но эмоциональная сфера всегда давалась ей тяжело. Раскрываться, демонстрировать свою уязвимость, подставлять спину в безусловном жесте доверия — это всё было слишком трудно, слишком страшно. Было ли это следствием холодности со стороны матери в детстве, или же собственным характером Джулс… неважно, она не хотела в этом копаться. Просто смирилась, что да, вот она такая. Переделывать себя в тридцать как минимум странно. Но чем дальше, тем больше становилось ясно, что меняться необязательно, когда рядом становится кто-то, кто этого не требует. С Флинт было свободно, с Флинт было хорошо. Безопасно. Джулс уже ловила себя на этих мыслях несколько раз: ещё даже не стали парой официально, ничего не обещали друг другу и ни в чём не признавались, но она уже выдала им столько своих секретов, сколько не знал никто. — Мы виделись сегодня утром, — напоминает Флинт, и она слышит их улыбку. — Да, но теперь не увидимся три дня, а то и дольше, если мне придётся взять дополнительную смену, — бубнит она недовольно, натягивает одеяло почти до подбородка: почему-то стало холодно. — Но ты же любишь свою работу, разве нет? «Тебя я люблю больше», — хочет сказать Джулс, и слова уже подпрыгнули на языке, готовые сорваться, но в последний момент она останавливается: если… если им придётся расстаться, то признаваться в чувствах сейчас — это слишком жестоко. — Люблю, конечно, — говорит вместо горчившей во рту правды, — но это не отменяет того факта, что мне будет грустно… Флинт вздыхает — тяжело, тоскливо, и это заставляет сердце Джулс болезненно сжаться. — Я тоже сильно по тебе скучаю, — признаётся едва слышно. — Мне очень хочется обнять тебя прямо сейчас, Джулс. Весь день думаю о том, что впервые за многие месяцы сегодня утром я чувствовали себя спокойно, потому что ты спала на моём плече, такая домашняя и с растрёпанными волосами… самая красивая. И я… — Флинт переводит дыхание, а Джулс и вовсе не дышит, — я с недавних пор позволяю себе надеяться, что у нас впереди ещё будет много таких дней. Это был почти смертельный удар. В самое нутро, в самое сердце. Оно заболело так сильно, что Джулс чуть не застонала вслух. Горячие слёзы снова обожгли глаза, и в этот раз она не успела их задержать — они побежали по коже солёными дорожками, оставляя мокрые противные следы. Из груди рвались судорожные всхлипы, царапающие гортань изнутри. Никогда прежде чувства Джулс не были такими сильными и такими разрушающими одновременно. Ей хотелось разрыдаться, рассказать Флинт обо всём, что случилось сегодня, и, может быть, они найдут выход вместе, придумают что-то! Нет. Нет! «Нельзя, — твердит она себе, как мантру. — Нельзя. Ты не можешь ставить их перед таким выбором. Ты это знаешь». Не может. Не может. Флинт открывает ей душу, говорит такие нежные слова, признаётся в самом сокровенном. Она не может сказать, что теперь они должны выбрать что-то одно — или её, или свою мечту. Ни за что не встанет на их пути. Не имеет права. Джулс зажимает рот рукой, чтобы Флинт не услышали, как она плачет, утыкается в подушку, отводя в сторону телефон, чтобы ни один звук не выдал её. Но они иначе интерпретирует возникшее молчание. — Я не собираюсь давить на тебя или ещё что-то… Мне просто хотелось рассказать тебе. Мы никуда не торопимся. Кое-как проглотив горький ком, вставший поперёк горла, она шепчет из последних сил. — Я знаю. Дело не в этом, точнее, не совсем в этом, я просто… Флинт мягко прерывает её: — Не надо, я ведь не прошу объяснений. Только делюсь мыслями. Джулс выдыхает. Не знает, что сказать ещё. Дурацкие слёзы стянули лицо. Она украдкой вытирает его о подушку. — Тебе пора засыпать, — говорит Флинт после паузы, чувствуя, что разговор себя исчерпал. — Уже поздно. Несмотря на всю боль и колотящееся в панике сердце, она не хочет прощаться. — Не хочу, — капризно тянет Джулс. — Я… Я с тобой хочу разговаривать. — Мы поговорим завтра. А сейчас отдыхай. — У меня сна ни в одном глазу. — Тебе только так кажется. Джулс сопротивляется, но на самом деле она чертовски устала. Вспышка, которую пришлось пережить беззвучно, чтобы не выдать себя, высосала из неё последние остатки сил. — Вовсе нет, — и тут же звонко зевает, едва успев прикрыть рот ладонью. Флинт ласково усмехается. — Не упрямься, закрывай глаза, — их голос такой тихий, такой мягкий. Джулс как будто завернули в тёплый плед и поцеловали в лоб. — Я расскажу тебе что-нибудь, пока не заснёшь. План был слишком хорош. Если сейчас Джулс положит трубку, то она снова разревётся, и будет плакать всю ночь, проснувшись наутро распухшей, поэтому девушка послушно устраивается поудобнее, готовясь слушать. Веки постепенно тяжелели, и она моргала всё реже, дыхание выравнивалось. Флинт негромко что-то говорили, кажется, рассказывали о том, что в следующие выходные ребята устраивают вечер кино, и что все хотят, чтобы Джулс тоже пришла. Джулс уже не разбирала слов — только слушала голос, тёплый и ровный, успокаивающий, как дальний прибой, и кивала. Он убаюкивал, заставлял забыть, почему ей так больно. И она позволила себе забыть. Хотя бы ненадолго. — Джулс? — зовёт Флинт через несколько минут. В ответ — тишина. — Ты спишь? Только мерное, глубокое дыхание в трубке. Флинт улыбается, вспоминая, какой нежной и беззащитной Джулс выглядит во сне. Скорее бы увидеть её снова… — Спокойной ночи, любовь моя, — шепчет Флинт в трубку едва различимо, чтобы не нарушить хрупкий сон. И, выждав несколько секунд, отключается.***
В офисе главы компании «Томпсон. Коммерческие интерьеры» многолюдно и шумно, как всегда: туда-сюда снуют сотрудники, где-то пиликает телефон, жужжит кондиционер. Кабинеты вокруг наполнены привычной дневной суетой, но при этом всё такое безжизненное — стены холодного серо-голубого оттенка, белый мраморный пол, из акцентов — лишь зелёные растения в массивных кашпо. Даже в кабинете матери нет никаких избыточных деталей, на стенах дипломы, благодарственные письма, фотографии с открытия объектов. Всё строго, дорого, минималистично. Джулс машинально одёргивает рукава блузки, прежде чем открыть дверь, то ли потому, что перед матерью всегда требовалось выглядеть идеально, то ли потому, что подсознательно она готовилась увидеть Флинт, хотя знала, что их нет — в утренней переписке они сообщили, что везут образцы тканей заказчику, а ещё пожаловались на дождь. Джулс велела им не забыть зонт, хотя сама же забыла свой дома, но им не призналась. Она мимолётно улыбается, на миг забыв, где она и зачем пришла, но тут же возвращает серьёзное выражение лица, коротко и резко выдыхает, и идёт вперёд. Мать сидит за огромным столом из тёмного дерева, и даже не поднимает голову, когда слышит шаги дочери. — Ты не закрыла дверь, — ровно произносит она, не отрываясь от бумаг. — Знаешь же, я не люблю, когда мои разговоры слушают. Джулс молча подчиняется, хотя раздражение уже заклубилось в груди серой дымкой. В присутствии матери она вечно чувствовала себя ребёнком, отвлекающим взрослого от серьёзных дел своими глупыми вопросами и шалостями. Она старается не выдать своей нервозности, специально замедляет движения, надеясь, что она выглядит уверенной и спокойной. Не спеша садится в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Сердце предательски колотится где-то в пересохшем горле, но она заставляет себя дышать ровно. И не может удержаться — разрешает на одну крошечную секунду скользнуть взглядом в угол кабинета, туда, где стоит рабочий стол поменьше, такой же строгий, но чуть более обжитой. Ноутбук, органайзер для ручек, несколько скетчбуков разного размера и стопка акварельной бумаги, на которой россыпью покоятся остро заточенные карандаши. Маленькая фигурка чёрного кота рядом с пузатой кружкой без рисунков. И пустой стул. Флинт здесь нет, но пространство пропитано ими. — Я слушаю, — мать наконец поднимает голову. Выражение её лица почти скучающее, только глаза всматриваются слишком пристально. — Ты ведь хотела поговорить? Джулс сжимает пальцы на коленях в замок, рассчитывая, что матери из-за стола видно не будет. Она взвешивает слова тщательно, осторожно. — Да, хотела. Знаешь, возможно, вчера я отреагировала чересчур остро, поэтому давай просто обсудим всё спокойно. Аннетт откладывает ручку, которую только что крутила между пальцев, и складывает руки на столе. Нехороший жест. Но красноречивое молчание подталкивает девушку продолжать. — Прежде всего, не стоит в наши с тобой отношения вмешивать других людей, верно? Первое, о чём я хочу попросить — это не привлекать Флинт. Они так дорожит своей работой, будет несправедливо и жестоко лишать их возможности построить карьеру только потому, что они поддались моей настойчивости. Мама приподнимает бровь, явно удивлённая выбранными формулировками, но по-прежнему ничего не говорит, давая Джулс высказаться. — Пообещай, что не станешь их увольнять, чтобы проучить меня, это нечестно. Я не хочу, чтобы в моей жизни появился кто-то, кто будет ненавидеть меня до конца своих дней, мне и так нелегко в последнее время, работа отнимает много сил, как эмоциональных, так и физических. Мне не нужны лишние потрясения, я должна быть на хорошем счету в больнице, понимаешь? — Главное, что это понимаешь ты, — отвечает она. — Ты всегда была амбициозна, Джулс, всегда упорно шла к цели, и я горжусь этим. «Я стала врачом не из-за собственных амбиций, но откуда бы тебе об этом знать», — горько шепчет Джулс мысленно сама себе, не рискуя сказать эту фразу вслух. — Это ещё одна из причин, почему вам с Флинт не стоит быть вместе. Ты будешь расти, развиваться, и со временем пропасть между вами будет становиться всё больше, и ты начнёшь тяготиться этими отношениями. Это лишь вопрос времени. А я, конечно же, не хочу видеть своего ребёнка несчастным. И моя задача, как матери, уберечь тебя, защитить, помочь сделать тот выбор, о котором ты не пожалеешь впоследствии. Слушать это было почти невыносимо. Чем больше мама говорила, тем больше Джулс убеждалась, что она совершенно не знает её, что она придумала себе какую-то другую дочь, наделила её качествами, которые сама ценила, а теперь пытается всеми силами подогнать под идеальный образ существующую Джулс. Хотелось вскочить на ноги, хотелось кричать, срывая голос до хрипа, но тогда из-за её несдержанности пострадает Флинт, и вся сегодняшняя операция будет провалена, поэтому она терпит, только сильнее сжимая пальцы, до боли, почти до хруста. — И я не хочу, чтобы ты думала, будто я собираюсь каким-то образом стоять у тебя на пути. Как я уже говорила, это нормально — увлекаться, тем более ты всегда такой была. Быстро загоралась и быстро остывала. Поэтому я не прошу тебя заканчивать эти… — она медлит, явно подбирая слово с наиболее нейтральной окраской, — отношения прямо сейчас, эти чувства пройдут сами со временем. Всё, о чём я тебя прошу — не отмахивайся от предложенных шансов, если такие подвернутся по пути. — То есть, ты не уволишь Флинт? — Джулс так и услышала этих слов, поэтому решает перестраховаться. А то потом докажи, что ты не верблюд. Мама вздыхает, откидываясь на спинку кресла. — Давай сделаем так. Я позволю Флинт остаться, — видит Бог, они действительно отличный ассистент, и мне бы не хотелось искать нового, — но при условии, что ты докажешь свои слова. Джулс напрягается. — Что ты имеешь в виду? — Я не хотела говорить тебе заранее, — признаётся Аннетт нехотя, — но в пятницу на вечере будет мистер Харрисон. Сорок лет, весьма хорош собой, владелец строительной компании, и он очень заинтересован в сотрудничестве с больницей. А ты знаешь, как важны партнёрские отношения для некоммерческого учреждения. Так вот, — в её голосе прорезалось удовольствие от предвкушения, и Джулс едва не поморщилась, — он просил представить ему кого-нибудь из молодых перспективных врачей. Конечно, я сразу подумала о тебе. Джулс вдыхает медленно и глубоко, чтобы не сорваться. Господи, подумать только! Она опять это делает! Торгует ею, как товаром на рынке, и даже не стесняется! Девушка смотрит на это лицо, ухоженное, моложавое, несмотря на возраст, видит такие знакомые черты, но всё равно не верит, что этот человек — её мать. Та, что растила её. Сидела ночами у постели в детстве, когда она болела. Радовалась её успехам. И пусть она не была идеальным родителем, Джулс любила её. Джулс хотела, что она гордилась. Но, похоже, не нужно было лезть из шкуры вон, чтобы она была довольна, оказывается, было бы достаточно, выйди Джулс замуж за богатого и успешного и стань она его красивым приложением, которое можно водить с собой на вечеринки, демонстрируя таким же богатым и успешным её, как племенную лошадь. В желудке заворочалась тошнота, но Джулс отгоняет неприятные ощущения. Нужно держать лицо до конца. Этому, кстати, тоже учила её мать. Посмотрим, успешно ли. — Это звучит как свидание, — с подозрением замечает девушка. — Ничего подобного, банальная вежливость, — очевидно, уже ощутив себя победителем, мать берёт ручку, снова утыкаясь в бумаги. — Один танец. Пара фраз о работе. Никто не просит тебя завтра же рожать от него ребёнка. Просто покажи, что ты открыта для общения. Что ты… в порядке. Джулс уже представляет на своей талии чужую руку, и желудок болезненно сжимается. Тошнота становится почти невыносимой, и девушка чувствует, как на лбу выступает испарина. Но выбор невелик, да и нужно поскорее заканчивать с этим. — Хорошо, — она не верит, что говорит это на самом деле. — Согласна, если место Флинт останется за ними. — Останется, — кивает Аннетт, явно довольная разговором. — Я ничего не имею против них самих, ты же должна понимать. — Я понимаю. — Это последнее, что может выдавить из себя Джулс. Скомканно попрощавшись, она направляется к выходу, специально замедляя шаг, будто надеялась вот-вот столкнуться с Флинт в коридоре или за углом, но глаза так и не находят среди множества лиц то самое, родное. Только уйдя достаточно далеко от матери, девушка позволяет себе выдохнуть. Стены огромного помещения давят, воздух кажется спёкшимся. Джулс торопится выйти, чувствуя, как дрожат ноги, — от напряжения, от злости, от бессилия, как болит желудок, взволнованный стрессом. На улице моросит дождь, но она не ускоряет шаг. Пусть. Холод хоть немного отрезвит. Спохватившись посреди дороги, она достаёт и проверяет телефон, с радостью обнаружив там сообщение от них: Обедаю в кофейне на углу, помнишь, о которой мы говорили? Ты не соврала, кофе действительно вкусный. Сэндвичи тоже приличные. Смотрю на круассаны с шоколадом, и думаю, что вы бы подружились Против воли Джулс улыбается, представляя, как Флинт сидит за маленьким столиком, набирая текст, и настроение неумолимо ползёт вверх. Девушка утешает себя тем, что по крайней мере Флинт теперь в безопасности, значит, встреча прошла не так уж плохо. И им не нужно расставаться прямо сейчас — это тоже отлично. О том, что, возможно, вскоре придётся лечь под кого-то абсолютно чужого и уже до безумия противного, она старается не думать. «Я сделаю это ради тебя, — повторяет она про себя, пока шагает по мокрому после дождя асфальту. — Сделаю даже больше, если потребуется».***
В следующие два дня Джулс так занята работой, что времени и сил на мысли почти не остаётся. И это чудесно. Это позволяет ей притвориться, что всё по-прежнему, что рабочие смены закончатся, и она пойдёт вместе с Флинт к Мирабель, Софи и Маркусу, чтобы смотреть фильмы, смеяться и бросаться попкорном, что потом она снова уснёт в тёплых объятиях Флинт, прижавшись щекой к их груди, и они встретят утро вместе, и… Пятница подкрадывается слишком незаметно. Джулс валяется в кровати, никак не находя в себе достаточно сил, чтобы встать, хотя часы показывают уже четверть третьего. Ей совсем не хочется наряжаться, ведь она точно знает, что предстоящий вечер будет стоить огромного клубка нервов, даже если всё пройдёт строго по плану. Платье давно готово, но и оно уже не радует — чёрное, блестящее, с кокетливым разрезом на бедре, то самое, которое она когда-то сфотографировала для Флинт в примерочной. Тогда это была игра, флирт, обещание, а теперь — безликая униформа для спектакля, в котором ей предстоит сыграть главную роль. Она переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку. — Не хочу, — шепчет она в пустоту. — Не хочу. Не хочу. Но часы неумолимо тикали. Время отказывалось ждать. Джулс титаническим усилием заставляет себя буквально скатиться с кровати, сбрасывает пижаму и бредёт в душ. Горячая, почти обжигающая вода не отвлекала, но Джулс всё равно старается ни о чём не думать, кроме стекающих по телу струек. Скоро всё закончится. Она вернётся домой и ляжет спать, а потом… будь, что будет. Ещё пятнадцать минут она сидит на краю кровати, завёрнутая в полотенце, и глядит на висящее на дверце шкафа платье, не в состоянии пошевелиться, пока на тумбочке не жужжит телефон. Я не звоню тебе, чтобы не беспокоить и не мешать собираться, но хочу, чтобы ты знала, что я очень жду нашей встречи Несколько мгновений Джулс тупо смотрит на текст, не понимая, почему в душе заворошился лёд от простой, тёплой фразы. А потом осознание обрушивается на неё, как ушат воды, и, если бы она не сидела, то точно рухнула бы, потому что ноги внезапно стали ватными. Мысль, которая постоянно находилась на краю сознания, и которую она успешно игнорировала, вдруг обрела форму. Как? Как она могла забыть? Да, они ни разу не говорили об этом вечере с Флинт, потому что у них было полно других тем, но именно это создало иллюзию, будто у неё получится усидеть на двух стульях, как выполняя волю матери, так и сохраняя то, что ей дорого. Конечно, на самом Джулс прекрасно понимала, что раз на вечере будет мать, то и Флинт тоже, но… Боже… Флинт… Они увидит её. Увидит, как она входит под руку с Кэмероном. Увидит, как она улыбается Харрисону. Увидит, как она танцует с чужим мужчиной и делает вид, что ей не больно. — Господи, — отчаянно шепчет Джулс, до боли впиваясь ногтями в свои плечи, обхватывая себя в попытке удержаться. — Господи, что я делаю? Слёзы покатились по щекам сами, и она ничего не может с этим поделать. И даже не хочет. Ей сейчас не перед кем разыгрывать из себя сильную и несгибаемую, может она хотя бы позволить себе выплакаться? К тому же, напряжение, накопленное за последние дни, отказалось прятаться, не реагируя на тщетные попытки Джулс запихнуть его поглубже, чтобы не было видно другим, и оно упрямо лезет наружу, заставляя её содрогаться в рыданиях, совершенно неожиданных и абсолютно не приносящих облегчения. Джулс плачет, по-детски размазывая горячую влагу по щекам, тихо, судорожно. Если бы она только знала раньше, что будет так больно, если бы только знала… …то всё равно бы хотела снова встретить Флинт. Узнать, каковы их губы на вкус. Какой голос у них, когда они только просыпается утром. Как они улыбается, когда им не нужно обороняться. Врать можно было кому угодно, но не себе. Да, пусть она и чувствует себя сейчас так, словно половина её тела мертва, но она не смогла бы отказаться от этой любви. Глупая, глупая Джулс. Она всхлипывает в последний раз, вытирает нос краешком полотенца и с силой трёт глаза, не заботясь о том, что они опухнут. Потом скидывает мокрую ткань, пинком отправляя её в угол спальни, и кутается в халат: ей холодно, хотя температура в доме — двадцать четыре градуса. — Ну что, — с горькой иронией говорит она, глядя на своё отражение в зеркале, — готова сиять? Несчастная, заплаканная девушка в ответ криво улыбается одним уголком губ, будто у неё инсульт. Хотя лучше бы так оно и было... Эмоции немного улеглись, уступая место привычной сосредоточенности. Джулс качает головой, хмурится, понимая, что это никуда не годится. Мало того, что засосы не прошли до конца, багровея на коже то тут, то там, так ещё и лицо выглядит так, словно она слопала пуд соли вчера перед сном. Одной тут не справиться. Нужна помощь. Дакота, привет, — торопливо набирает она сообщение. — Нужен твой совет по бьюти-сфере. Только не смейся, пожалуйста. Телефон отзывается вибрацией спустя семь минут. Я вся внимание. Если Джулс Томпсон просит совета, значит, ситуация критическая, а я в этом специалист, ты же знаешь! Джулс слабо хмыкает, представляя улыбающееся лицо Дакоты. Казалось, у этой девушки вообще не бывает плохого настроения. Откуда только она черпает свой оптимизм… Эй, я же просила не смеяться. Я серьёзна как никогда. Так что у тебя там? Как бы так поаккуратнее выразиться, чтобы самой не создать почву для слухов в больнице? Не то, чтобы Андерсон была сплетницей, разбалтывая всем подряд чужие секреты, но, наверное, Джулс просто привыкла быть осторожной. Нужен способ спрятать следы на шее и превратить красное опухшее лицо во что-то, с чем можно выйти на улицу. Она замирает, сжимая телефон в руках, как будто на самом деле ожидает в ответ насмешек и издевательств, но пришедшее в ответ сообщение лаконичное, даже почти безэмоциональное: Скинь свой адрес. Я приеду и всё сделаю. Джулс смотрит на экран и впервые за последние полчаса чувствует нечто вроде облегчения. Хотя бы кто-то не задаёт лишних вопросов. Хотя бы кто-то просто помогает. Дакота врывается к ней вихрем спустя сорок минут — на самом деле бежала, судя по сбитому дыханию, небрежно плюхает объёмную сумку на кровать. — Так, у нас мало времени, показывай, что у тебя, — говорит она вместо приветствия. Томпсон молча приподнимает подбородок, распахивая ворот халата, демонстрирует уже побледневшие, но всё ещё различимые следы поцелуев. Дакота присвистывает. — Ого, да кто-то неплохо над тобой поработал. — Джулс против воли краснеет, вспоминая, с каким жаром Флинт целовали её тогда, на балконе. — Даже немного завидую. Ну да ладно, выкладывай всё, что у тебя есть в косметичке. Я тоже кое-что захватила, — она наклоняется над своей сумкой, запуская в неё обе руки. И вдруг вынимает оттуда маленький бумажный пакет: — Но сначала это! Пирожное с заварным кремом! Когда мне плохо, Юджен всегда приносит что-то сладкое, и это всегда работает. Даже самый скверный день способно исправить нечто вкусненькое. Так что ешь, поднимай себе настроение, пока я разбираюсь с тем, что у нас тут есть, — и почти силой впихивает лакомство в руки Джулс. Странно, но от ощущения липкого вкусного крема на губах и правда становится лучше. Магия, не иначе. Дакота не теряет времени, снова перетряхивает содержимое сумки. На покрывало поочерёдно шлёпаются тональный крем, консилер, пудра, тоник, румяна и ещё целая куча всего. Девушка определённо была подготовлена к ситуации гораздо лучше Джулс, к этому времени доевшей пирожное, попутно облизав пальцы, и доставшей свою скромную косметичку с тушью, блеском и матовой помадой. Андерсон тут же принимает максимально сосредоточенный и серьёзный вид, без лишней болтовни принимаясь за дело. Не задаёт неудобных вопросов, не любопытничает, не пытается утешать словами. Джулс слегка расслабляется под её пальцами и закрывает глаза, слушая ровное дыхание подруги, чувствуя движения — точные, быстрые, уверенные. Вокруг тишина, слышно только, как шуршат кисти, как щёлкают, открываясь, зажимы баночек. — Ты не спрашиваешь, — тихо произносит Джулс, намекая на явные доказательства её недавних слёз, в то время как Дакота уже принялась накладывать второй слой макияжа. — Не моё дело, — отмахивается она, не отрываясь от работы. — Если захочешь рассказать — я буду рядом, но насильно в душу не полезу. Горло Джулс снова сводит болезненным спазмом. Флинт, Кенеди, Дакота… столько прекрасных людей так искренне о ней заботились, хотя ещё год назад она даже не помышляла о таком, держась особняком, не вступая в близкие отношения ни с кем. Заслуживает ли она этого вообще? — К тому же, — добавляет Андерсон, пальцами обхватывая её щеки, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, оценивая получившийся результат, — иногда бывает важно самому принять решение. — Даже если оно неправильное? Она кивает, хотя глаза Джулс по-прежнему закрыты. — Даже тогда. Слушай, Джулс, дерьмо случается, понимаешь? Со всеми. Такая уж жизнь. Но исправить или отменить нельзя только смерть, а всё остальное — решаемо при определённых усилиях. Упрямости тебе не занимать, так что справишься. И… это, наверное, прозвучит наивно, но поступай так, как просит сердце. Даже если потом окажется, что это была большая ошибка. Томпсон тяжело вздыхает. Её сердце просит прямо сейчас сорваться, примчаться к Флинт и кинуться им на шею, умоляя никогда не бросать, только она не может этого сделать. Да и от Кенеди она получила совсем другой совет, который в тот момент показался ей самым верным. А теперь в душу запали слова Дакоты… Так какой из двух советов был правильнее, какой был безопаснее? Может ли быть, что по крайней мере получится исправить всё, что она планирует натворить? Джулс чувствует себя так, словно до сих пор не знает, как именно вести себя на вечере, какую стратегию выбрать? — Теперь давай займёмся твоими глазками, — прерывает подруга её размышления. Веки были ещё красными, но Дакота умело перекрывает покраснение бежевыми тенями, по наитию добавляет сияние, подчёркивает стрелками — тонкими, аккуратными, почти незаметными, просто чтобы глаза казались больше, ярче, выразительнее. — Готово, — довольно улыбается Дакота, выпрямляясь. — Ну-ка глянь на себя. Джулс открывает глаза и поворачивает голову к зеркалу: оттуда на неё смотрит совсем другая девушка — всё ещё печальная, но теперь красивая, ухоженная, с идеальной кожей, с искусным макияжем. Следов на шее почти не видно — только лёгкая тень там, где засосы были глубже всего. — Спасибо, — шепчет Джулс севшим голосом, надеясь, что Дакота понимает, как ценно для неё то, что она сделала. — Ещё не всё, подожди, — подруга снова шуршит чем-то в сумке, а потом выуживает из глубин лёгкий чёрный платок — полупрозрачный, с тонкой серебряной вышивкой по краю. — Вот, давай повяжем. Так, на всякий случай. — Дакота… Она прерывает её взмахом руки: — Не спорь. Сейчас такие в моде, так что никто ничего не заподозрит, — она спокойно и ловко повязывает платок вокруг шеи Джулс — так, чтобы он прикрывал самые заметные следы, но выглядел как стильный аксессуар, а не как попытка что-то спрятать, — и твой образ, к тому же, станет завершённым. Джулс задумчиво касается пальцами ткани — прохладной, гладкой, приятной. — Ты меня спасла, — искренне благодарит она. — Рада стараться, — солнечно улыбается Дакота в ответ, будто происходящее доставило ей удовольствие. — А теперь вставай. Нужно одеваться.
