Пять поцелуев доктора Томпсон

      Происходящее кажется сном. Если бы кто-то сказал Джулс хотя бы неделю назад, что она будет ночевать дома у Флинт, то она бы выписала ему направление на приём к Кенеди. А теперь она сидит на их кровати, в их футболке и неторопливо расчёсывает слегка влажные волосы. Сквозь неплотно задёрнутые занавески уже виднеется посветлевшее не востоке небо, и ночь почти подошла к концу, но сна у неё ни в одном глазу, должно быть, пережитый стресс сказывается.       Мирабель ушла к себе практически сразу после ухода Маркуса и Софи, пожелав им доброй ночи и взяв с Джулс слово, что она обязательно позовёт, если вдруг что-то понадобится. В её голосе звучала такая неподдельная забота, что на мгновение Джулс почувствовала себя почти ребёнком, которого укладывают спать старшие, несмотря на то, что Белль младше неё на целых семь лет. Потом они немного поругались с Флинт насчёт того, кому в итоге спать в гостиной, а кому — в комнате, но так, полушутя. Ещё полчаса она потратила на душ: до такой степени приятно было стоять под струями горячей воды, постепенно расслабляющей уставшие напряжённые мышцы, что выходить не хотелось. И ещё пять — на разглядывание самой себя в футболке со смешным принтом, что дали ей, немного смущаясь, сами Флинт. Было немного неловко щеголять голыми ногами, но в конце концов ткань доходила до середины бедра, а под одеялом всё равно ничего не будет видно.       — Спасибо, что позволили воспользоваться ванной, — Джулс возвращается в гостиную, на ходу вытирая полотенцем волосы.       — Угу, — мычит Флинт, откинув голову на спинку дивана и закрыв глаза. Они выглядит расслабленными и такими очаровательно-сонными. Девушка одновременно и благодарна за то, что они не видит её, позволяя незаметно проскользнуть обратно в комнату, и совершенно иррационально расстроена. Вдруг так отчаянно хочется, чтобы они снова посмотрели на неё, так, как смотрели прошлым вечером — будто в мире нет ничего и никого, кто интересовал бы их больше, чем она.       Дверь в спальню она оставляет открытой, почему-то так спокойнее. Внутри всё пропитано незримым присутствием Флинт, и она оглядывается вокруг с искренним любопытством, стараясь разглядеть как можно больше деталей, которые способны рассказать о хозяине хотя бы немножко больше.       Обстановка неожиданно уютная. Декоративные подушки на кровати, мягкий пушистый плед, стеллаж с книгами, мольберт в углу, чистые листы бумаги… А на письменном столе тот самый скетчбук, где на страницах спрятаны десятки рисунков, оставленных талантливой рукой Флинт. Она решительно отворачивается от него, хотя соблазн заглянуть хотя бы ненадолго, чтобы ещё раз полюбоваться на собственный профиль, ужасно высок, и принимается рассматривать книги. Джулс медленно проводит рукой по корешкам — самые разные: от потрёпанных томиков классической литературы до изданий современных авторов. Среди них попадаются и книги по искусству, и сборники поэзии, и даже пара учебников по анатомии, для работы над рисунками, наверное. Надо же, дизайнеры и этим тоже интересуются?       Она берёт одну из книг наугад — сборник стихов неизвестного ей поэта, — и листает страницы. Между страниц виднеется закладка: засушенный цветок, похожий на тюльпан. Джулс замирает, разглядывая хрупкие лепестки, и невольно улыбается. Похоже, Флинт — куда более сложная загадка, чем ей казалось.       Когда в глубине дома негромко хлопает дверь, девушка отрывается от созерцания. Должно быть, ванную заняли Флинт. Не позволяя себе даже не мгновение представить струйки воды, скользящие по смуглой гладкой коже, она двигается в сторону кровати, забирается под одеяло, усаживается, прислоняясь спиной к изголовью и закрывает глаза. Ну, может, только на мгновение… Что плохого в невинных фантазиях?       В воображении Джулс всё складывается так естественно, так правильно… Флинт входит в комнату с обнажённым торсом, в джинсах, низко сидящих на бёдрах, и с кончиков влажных волос, небрежно зачесанных назад, срываются прозрачные капельки… Тело прошивает горячей судорогой, пульс стучит в висках, в ладонях, в кончиках пальцев, непроизвольно вцепившихся в одеяло. Сейчас нельзя было поддаваться слабости, но перестать она всё равно не может. И призрачный образ Флинт продолжает жить своей жизнью: приближается медленно, грациозно, точно хищник на охоте, опирается коленом на постель и нависает над нею сверху, неотрывно глядя в глаза.       — Как долго ты собираешься притворяться, что ничего не чувствуешь, Джулс? — шепчет так, что плечи охватывает мелкая дрожь. Изо всех сил она сдерживается, чтобы не выгнуться, не прижаться грудью, и кажется, что ещё несколько секунд промедления — и она умрёт. — Неужели ты думаешь, что я ничего не замечаю?       Флинт уверенно скользит ладонью под одеяло — тепло руки обжигает кожу, пальцы неспешно оглаживают изгиб колена, поднимаются выше, по внутренней стороне бедра, дразня, обещая…       — Как ты тянешься ко мне, — прикосновение губ к скуле, короткое, едва ощутимое, но этого достаточно, чтобы всё внутри перевернулось, — как ты на меня смотришь, — жаркий шёпот прямо в ухо, и она не выдерживает, обхватывает руками за шею, сама тянется за поцелуем, но Флинт отклоняется назад, уходя от касания, оставляя её на грани между желанием и отчаянием.       — Флинт!.. — вскрикивает Джулс, умоляя не мучить, не оставлять на этом краю…       … и просыпается.       Она так и уснула полусидя, накинув одеяло на бёдра, и сразу сбрасывает его, сбивая пятками вниз, в надежде, что это поможет быстрее остыть. Сердце колотится в груди как бешеное, ещё чуть-чуть — и рёбра не выдержат, сломаются под напором этого безумного ритма, и дыхание такое быстрое, частое. Не то, чтобы это был первый раз, когда ей снились подобные сны, но едва вспомнив, где находится, она мучительно краснеет. Всё вокруг даже пахнет так же, как Флинт — терпким древесным ароматом, и это смущает до такой степени, словно она оказалась перед ним совершенно беззащитной, обнажённой не только телом, но и душой.       К собственному ужасу, спустя несколько секунд она слышит приближающиеся шаги.       — Джулс, всё нормально? — Флинт замирает в дверях, прислоняясь к проёму плечом и складывая руки на груди. — Звала меня?       Она судорожно кивает, потом так же резко качает головой, окончательно запутавшись. Щеки пылают неистовым жаром, и она мысленно она отчаянно молится, чтобы в рассветном полумраке комнаты это не было так заметно.       — Да… то есть, нет. То есть…во сне, наверное. Прости, не хотела будить.       — Я ещё не ложились.       Джулс судорожно пытается подобрать слова, пока Флинт, желая точно удостовериться, что она в порядке, внимательно оглядывает её от макушки до… на секунду задержавшись на задравшемся крае футболки, моментально поднимает глаза. Чуть прикусывает губу, будто борясь с собой, но довольно быстро берёт себя в руки.       — Ты дрожишь, — замечает тихо, без тени насмешки, с искренней тревогой. — Кошмар приснился?       «Если бы ты знали, какой это был кошмар…» — мысленно усмехается Джулс, но тут же одёргивает себя, и нервно поправляет одеяло, натягивая его повыше.       — Мне всё-таки ужасно неловко занимать твою комнату, извини, — признаётся она, уходя от прямого ответа.       Они издаёт тихий смешок, наклоняя голову. Распущенные волосы скользят по плечу, заставляя Джулс невольно залюбоваться. Теперь уже она медленно скользит взглядом снизу вверх по фигуре Флинт: босые ступни, мягкие трикотажные брюки, свободная футболка и… лукавая улыбка, в полутьме выглядящая очень таинственно и многообещающе. В груди что‑то сладко ёкает, и Джулс поспешно опускает ресницы, надеясь, что никто не заметил её замешательства.       — Это пятый, — отвлекает её внезапной фразой Флинт. В голосе проскальзывает такая нежная насмешка, но взгляд остаётся внимательным и цепким.       — Что?       — Пятый раз, когда ты извиняешься. До недавнего времени я не думали, что вообще когда-нибудь услышу от тебя такое, а тут пять раз за час… Боюсь, что сердце не выдержит, — они картинным жестом прикладывает ладонь к груди, заставляя её тихо рассмеяться. И снова становится серьёзными: — Уверена, что всё в порядке?       Джулс опускает глаза, прячась от пронизывающего взора. В их волнении — ничего двусмысленного, только искреннее беспокойство, и от этого становится ещё более неловко за свои ночные фантазии.       — Да, — шепчет она сдавленно. — Всё хорошо.       Флинт кивает, доверяя её словам. Они не спешит уходить, просто стоит, глядя на неё с каким‑то новым, непонятным выражением — в нём и всё та же забота, и что‑то ещё, едва уловимое, от чего у Джулс по спине бегут мурашки. Она нервно расправляет невидимые складки на футболке и произносит, только чтобы сменить тему:       — Спасибо, что так щедро поделились со мной одеждой. Но, конечно, ты бы не были собой, если бы не выбрали футболку с самым дурацким принтом. Что это вообще? Пингвин в солнечных очках?       — Дурацким? Это стиль! — восклицает с притворным недовольством, при этом надменно приподнимая брови. — Винтаж девяностых, между прочим. Ты просто не ценишь эстетику.       И она опять смеётся. Кто бы мог подумать, что Джулс будет так же живо откликаться на попытки её развеселить, как прежде — на язвительные колкости. Наверное, у неё была какая-то особенная, повышенная восприимчивость ко всему, что говорит и делает Флинт.       Смех стихает, и Джулс опять принимается водить руками по одеялу, разглаживая ткань. Флинт отлично видит, что она хочет что-то сказать, но не торопит, ждёт, пока сама решится.       — Прости, что я весь вечер испортила, — наконец выдыхает она, и вслух это звучит гораздо более жалко, чем в голове. Джулс с досадой поджимает губы.       Флинт молчит, только нервно постукивает пальцами по плечу. Впервые за последнее время ей неуютно под этим пронизывающим, пристальным взглядом, буквально забирающимся под кожу.       — Почему ты так стараешься быть удобной и никогда никому не доставлять проблем?       «Потому что только так меня будут любить».       Собственная мысль, высказать которую она не решается, обжигает сознание, и Джулс вздрагивает. Переводит на них быстрый взгляд, но тут же смотрит в сторону. Не к месту вспоминает их далёкий разговор в крошечной кладовке больницы, после которого впервые задумалась о том, что, вероятно, Флинт в своей жизни пережили гораздо больше тяжёлых событий, чем она сама, и все печальные слова тут же встали ей поперёк горла. Какое право хныкать и плакаться она вообще имеет?       Флинт тяжело вздыхает, отталкиваясь от дверного проёма, и садится на край кровати, мягко и деликатно накрывая её ладонью своею.       — Не закрывайся от меня, — с чувством шепчет они, слегка сжимая тонкие девичьи пальцы, настолько искреннее, что это почти больно. — Пожалуйста.       Джулс сравнивает тех Флинт, которых она знала раньше — колючих, язвительных, агрессивных, как волк, попавший в капкан, готовый скорее отгрызть собственную лапу, чем даться в руки, и знает сейчас — заботливых, чутких и нежных, хоть и сохранивших привычный оттенок насмешки, из которой, впрочем, исчезла злоба, и ей хочется плакать. От того, что они до такой степени ей открылись, от того, что они теперь так честно выражают свои чувства к ней, в конце концов от того, какими они оказались! Непроизнесённых слов так много, они роятся в голове, гудят, как переполненный пчелами улей, но всё равно она не может ничего сказать, совершенно не зная, как всё объяснить, какие из фраз будут самыми точными, самыми нужными?       Тогда начинает говорить Флинт.       — Я не знаю, о чём именно ты переживаешь, и у меня нет никаких прав требовать от тебя ответа, ведь на глубокие, серьёзные темы можно говорить только с очень близкими людьми, — Джулс закусывает губу, чтобы не признаться порывисто, что они для неё — самые близкие, потому что это прозвучит глупо и наивно, — но я так же подозреваю, что ты вообще ни с кем ни о чём не говоришь. Ты, оказывается, ещё более скрытная, чем я, — она тихонько разворачивает ладонь, чтобы переплести их пальцы, потому что очень хочется усилить контакт, — и это заставляет меня волноваться. Мне бы хотелось думать, что в твоей жизни есть кто-нибудь, перед кем ты можешь быть на сто процентов честна, без опаски быть осуждённой, без боязни быть высмеянной, с кем можешь разделить все страхи. Но если нет… — Флинт почему-то волнуется, нервно сглатывает, их дыхание немного ускоряется, и Джулс тоже передаётся этот мандраж. — Ты должна знать, что я всегда буду готовы выслушать тебя, что бы тебя ни беспокоило.       — Флинт…       — Я знаю, мы начали знакомство не с самой хорошей ноты, но ведь это было давно, и теперь всё… всё изменилось. И я хочу быть тем, кому ты сможешь доверять, Джулс. — Они неотрывно смотрит ей в глаза, точно желает, чтобы она убедилась в искренности их слов, и сердце Джулс трепещет. Внутри что‑то дрогнуло — будто толстая ледяная корка, годами сковывавшая душу, с громким хрустом вдруг дала первую трещину. Слова Флинт проникают глубже, чем она ожидала, задевают за живое, вскрывают то, что она так старательно прятала ото всех. — Хочу быть к тебе ближе. Хочу знать, как проходят твои дни, о чём ты мечтаешь и чего боишься, хочу, чтобы ты могла пожаловаться мне, если тебя что-то расстроит, чтобы ничего не скрывала от меня и не прятала, потому что…       «Потому что я так сильно тебя люблю».       Они замирают друг напротив друга, крепко сцепив ладони и в тишине слышно лишь тяжёлое дыхание обоих. Флинт не договорили последнюю фразу, не нашли в себе достаточно сил, но, кажется, Джулс и без того была потрясена. В её глазах мелькает что‑то болезненно-уязвимое — будто сама мысль о том, что её могут принимать целиком, со всеми её шрамами и заморочками, доставляет ей страдания. Она чуть отводит взгляд, но Флинт мягко касается её щеки свободной рукой, заставляя снова посмотреть на себя.       Что ж, откровенность за откровенность.       — В детстве… — она запинается, но всё же идёт дальше, — мне всегда говорили, что хорошие девочки не капризничают, не ноют и не создают лишних проблем. Что нужно быть послушной и тихой. Самой решать задачи, не ожидая помощи со стороны, потому что никто ничего не принесёт мне на блюдечке с голубой каёмочкой, — Джулс сглатывает тяжёлый ком в горле. — Я научилась. Привыкла быть сильной. И мне кажется, я уже не знаю, как… по-другому…       Норт снова ощущает прилив обжигающего стыда — за все свои слова о том, что Джулс получает всё, что хочет и не прикладывает к этому ни малейших усилий, сказанные ей так давно, но которые они до сих пор помнили, за которые уже просили прощения, но готовы делать это снова и снова. Боже, как эгоистично это было…       — Я понимаю, знаю, о чём ты… — они подаётся к ней ближе, расцепляя ладони, но только для того, чтобы протянуть руки, и она с готовностью тянется навстречу, упираясь коленями в матрас и пряча лицо у них на груди, прижимается к приятному, знакомому теплу. Флинт смотрит на неё сверху вниз, сдерживаясь, чтобы не стиснуть изо всех сил, потом опускает щёку на её макушку. — Ты всё равно останешься сильной… Потому что ты можешь справиться сама, но я не хочу, чтобы тебе приходилось это делать в одиночку.       Эмоции захлёстывают Джулс с головой. Должно быть, ещё чуть‑чуть, и слёзы — горячие, безудержные, освобождающие, — сами невольно покатятся по щекам. Она всё ещё не отошла от недавнего стресса, а теперь все чувства наложились друг на друга, и, как натянутая до предела струна, готовы сорваться в любой миг. Но ей отчаянно не хотелось портить слезами такой прекрасный момент, хотя Флинт, конечно, наверняка нашли бы способ её утешить.       — А ещё… — Флинт, видимо, решили выложить сразу всё, что было на душе. — Ты ужасно напугала меня сегодня. Снова, Джулс, — они не упрекает её, но всё равно отчего-то становится стыдно. — И, клянусь, если ты продолжишь попадать во все переделки подряд…       Она вдруг ухмыляется: кривовато, чуть нервно, но с проблеском озорства в глазах:       — Может, я хочу немного побыть дамой в беде?       Флинт качает головой, и в уголках их глаз собираются едва заметные морщинки, то ли от сдерживаемой улыбки, то ли от невысказанной тревоги.       — Ты кто угодно, Джулс, но не дама в беде.       Она прячет смешок в их тёплом плече, расслабляясь, вслушиваясь в сильное биение любимого сердца и спустя несколько мгновений замечает, что оно постепенно ускоряется. Джулс с неожиданным волнением осознаёт, что её футболка, задравшись во время объятий, уже практически не скрывает ягодицы, а в комнате стало совсем светло — сквозь тонкий зазор между занавесками пробиваются тонкие солнечные лучи, и в полутьме ничего больше не спрятать. Она подавляет в себе инстинктивный порыв дёрнуться назад, прикрыться, нырнуть под одеяло… Ведь если кому-то она и может разрешить подобное, то только Флинт, и никому больше. Панический всплеск пресечён на корню, и тогда ей в голову приходит идея получше.       — Иди сюда, — она медленно отстраняется и отодвигается к середине кровати, призывно похлопывая ладонью по месту рядом с собой. Не задумываясь, Флинт подчиняется, и без промедлений снова прижимает её к себе, ни на мгновение не желая прерывать объятия. И Джулс тоже. Странно, но так она чувствует себя в безопасности — в руках человека, с которым они почти год исправно доводили друг друга до бешенства. Будто в прошлой жизни было… Тело Флинт становится горячее, и от близкого контакта она и сама загорается: обхватывает теснее их плечи, трётся носом о щёку, едва только не мурлычет. — Я знаю, что сама жаловалась на ограниченное количество поцелуев и то, что они быстро закончатся, но я хочу четвёртый прямо сейчас.       Флинт негромко усмехается: как быстро Джулс становится самой собой, стоит лишь немного поддержать её. Всё-таки она неисправимая оптимистка, и это Флинт в ней тоже любит. Они поддевает пальцами её подбородок, долго вглядываясь в черты лица, заострённые утренним светом. Смотрит пристально, внимательно, ожидая, когда она потеряет терпение и потянется навстречу. Джулс предсказуемо сдаётся почти сразу, и закрывает глаза, чуть выставляя вперёд губы. Касаться её — такое наслаждение. Флинт просто хочет растянуть удовольствие настолько, насколько это возможно, но она ужасно нетерпеливая…       Первое прикосновение отчего-то выходит очень неловким: они сталкиваются губами, почти сразу отстраняясь. Смотрят друг на друга с одинаковыми улыбками — немного смущёнными, немного озорными — и приникают к губам снова, уже смелее, увереннее. Флинт запускает пальцы в её волосы, так будоражаще пахнущие их шампунем, и чувствует, как пылает и сердце, и тело — никто прежде не действовал на них так сильно, как Джулс. Казалось, рядом с ней вообще невозможно остаться равнодушными. Можно злиться на подколы, беситься из-за игнора, думать о ней ночами напролёт, вожделеть во сне и наяву… но ничего не чувствовать невозможно. Она едва слышно стонет, не разрывая поцелуй, и от этого умопомрачительного звука волоски на руках встают дыбом. Чувственная, отзывчивая… Можно с ума сойти! И Флинт, кажется, сходит, когда Джулс наклоняется назад, падая спиной на подушки, и утягивает за собой. Ничего не остаётся, кроме как нависнуть сверху, стараясь держать расстояние, потому что, видит бог, терпение уже совсем на исходе. Её взгляд, брошенный на мгновение из-под опущенных ресниц, потемнел от желания, он манит, зовёт, требует большего.       Поцелуй становится горячее, движения откровеннее. Влажный звук разбивает тишину. Флинт всё ещё пытается контролировать ситуацию, но проигрывает с каждой секундой, потому что Джулс изнывает под ними, приподнимается, пытаясь прижаться, а её язык такой жаркий, такой настойчивый… Между ними лишь два тонких слоя одежды, через которые прекрасно чувствуется мягкость женской груди. У Флинт идёт кругом голова. Нужно остановиться. Всё не так планировалось… С трудом они отрывается от ласковых губ:       — Джулс… — выдыхает предупреждающе. Но своевольная негодница, приподнявшись на локтях, лишь хватает зубами их нижнюю губу, чуть сжимая, не давая далеко отстраниться, увлекая обратно в поцелуй. Обжигающий. Пламенный. И с каждой секундой становится мало. Мало, мало, мало, мало!.. Сердца стучат в одном диком ритме, ударяясь о грудную клетку с такой силой, словно пытались вырваться наружу, слиться, стать одним на двоих.       Не помня себя, Флинт благоговейно ведёт ладонью вдоль её тела — по острому плечу и выступающей ключице, намеренно избегает изгиб груди, но ниже, на боку, футболка уже приподнялась, и едва коснувшись обнажённой кожи дрожащими пальцами, они отдёргивает руку, будто обжёгшись. Последняя попытка сдержаться, которая, в сущности, уже не имела ни веса, ни значения. Они понимает, что проиграли окончательно, с треском. Впрочем, возможно, это случилось гораздо раньше? Например, когда мягкие нежные губы впервые коротко коснулись их собственных, или, может, когда тёплая ладонь впервые опустилась на их бедро тогда, в машине?       Джулс — коварная соблазнительница. Безраздельно завладев вниманием Флинт, она снова опускается на подушки, улыбается так открыто, искушающе. Светлые волосы разметались волнами вокруг головы. Раскрасневшаяся, счастливая, игривая, она словно вышла из тех самых снов, которыми Флинт мучились так давно. В бледных лучах рассветного солнца она выглядит по меньшей мере ангелом. Только на пару секунд. Потому что потом ангел, совершенно дьявольски ухмыльнувшись, просовывает большие пальцы под край окончательно задравшейся до пупка футболки, и неторопливо поднимает её вверх, внимательно за следя за тем, как на лице Флинт поочерёдно мелькает растерянность, удивление, восхищение, страсть и что-то, подозрительно похожее на обречённость. Они резко выдыхает, когда её одежда оказывается собрана в районе шеи, на которой по-прежнему цветут багровые отметки.       — Господи, Джулс, — несколько долгих секунд Флинт просто рассматривает её, стараясь навсегда запомнить, запечатлеть этот вид на обратной стороне век, чтобы видеть каждый раз, когда закрываешь глаза. Она смущена собственной наготой, но смотрит прямо, не отводя глаза, дышит приоткрытым ртом взволнованно, шумно. И они не может промолчать: — Ты такая красивая… Просто… просто невозможная.       Медленно Флинт протягивает руку, ногтями проводит от ключиц вниз к солнечному сплетению, с восторгом и замиранием сердца глядя, как разбегаются мурашки по гладкой молочной коже, как твердеют очаровательные светло-розовые соски. Внизу живота сладко тянет, и собственное возбуждение давно требует внимания, но нет. Только Джулс. Больше ничего не имеет значения. Она приподнимается, стаскивая мешающую футболку, отбрасывая её куда-то в сторону, оставаясь в простом хлопковом белье. «Боже, если бы знала, надела бы что-то сексуальнее», — мелькает короткая мысль, совершенно глупая, потому что, очевидно, Флинт абсолютно всё равно, что на ней. Они пожирает её голодным взглядом, жадным, собственническим. Джулс никогда не думала, что можно чувствовать себя перед кем-то настолько уязвимой и в то же время настолько защищённой. Широкая ладонь осторожно накрывает грудь, слегка сжимает, поглаживает, перекатывает горошину соска между пальцами, и Джулс снова подаётся навстречу. Нехитрые касания приносят так много удовольствия, что, кажется, острее уже некуда, но, когда Флинт наклоняется и захватывает второй сосок губами, она захлёбывается вздохом.       — Флинт!       Они в жизни ничего прекраснее не слышали. Звук собственного имени, против воли сорвавшийся с её губ, отзывается горячей волной дрожи в паху. Флинт прихватывает затвердевшую плоть зубами, надавливая лишь чуть-чуть, но Джулс снова мечется, вздрагивая в их руках. Ладонями они оглаживает её бока, удерживая от слишком резких движений, губами поднимается выше, прокладывая дорожку поцелуев от груди к горлу, попутно оставляя тут и там новые засосы на восхитительно-белой коже, и Джулс запрокидывает голову назад, выгибаясь сильнее.       — Ш-ш, тише, — в успокаивающем жесте прижимается к щеке, нежно целуя, но ладонью, оставшейся на груди, всё равно чувствует, как бешено колотится её сердечко, толкается прямо в руку. Почему так приятно было знать, что вся эта безумная страсть, этот жар и это пламя были направлены на них, были только для них?       Интересно, каких ещё звуков Флинт сможет от неё добиться? В снедающем любопытстве они снова спускается ниже, уже мимолётно, лишь слегка касаясь по очереди сосков, получая в ответ восхитительную дрожь, и ещё ниже, кончиками пальцев водя по животу, поджимающемуся от каждого прикосновения. Казалось, Флинт знает каждое чувствительное местечко на её теле, безошибочно целуя там, где было приятнее всего. Они пересчитывает губами рёбра — легко, отрывисто, спускается к пупку. Джулс рвано дышит сквозь сжатые зубы, стараясь держаться, но стоны всё равно рвутся из горла, как ни пытайся заглушить. А когда длинные пальцы, вдоволь натрогавшись и наигравшись, скользнули ниже, погладили край белья, и замерли, дожидаясь разрешения, она на миг задерживает дыхание.       — Можно? — отчаянно срывающимся шёпотом спрашивает Флинт, даже не понимая до этого момента, что до такой степени взволнованы. Она, зажав рукой рот, энергично кивает.       Чуть оттянув ткань, Флинт ныряет ладонью внутрь, мысленно умирая от ощущения мокрого жара, тут же попавшего на пальцы. Плоть под ними горячая, набухшая, жаждущая. Джулс инстинктивно вскидывает бёдра навстречу долгожданному прикосновению, стонет себе в ладонь протяжно, отчаянно.       Горячо и так хорошо, просто умопомрачительно…       Флинт оглаживает нежные чувствительные складки, собирая пальцами влагу, пару секунд кружит вокруг уже сокращающегося входа, и, с внутренним содроганием понимая, что долго Джулс не продержится, скользит выше, к клитору, торопясь приласкать, боясь не успеть. Тут же снова тянется к ней, и их лица сближаются, настолько, что дыхание смешивается. Поцеловать хочется до смерти, но едва Флинт пытается сократить оставшееся расстояние, как она прижимает пальцы к их рту.       — Один поцелуй в губы за один раз, помнишь? У нас остался последний, давай оставим его на сладкое, — чуть слышно выдыхает Джулс, хотя сама выглядит так, будто едва сдерживается: дрожит, продолжая активно подаваться навстречу ласкающим пальцам, но никак не может поймать темп.       Флинт принимает правила, хоть они и совершенно дурацкие. Что ж, раз нельзя в губы, то они обрушит всю свою страсть на другие части тела: прикусывает плечо, заставляя её сдавленно вскрикнуть, извиняюще зализывает, потом переключается на шею, покрытую природным румянцем и следами их укусов. Так красиво!.. Так Джулс принадлежит только им одним… Желание безраздельно обладать ею захватывает, накрывает с головой, напрочь лишая последних остатков самообладания.       — Я от тебя без ума, — хрипло признаётся Флинт, продолжая двумя подушечками выписывать круги вокруг клитора. — Ты слишком хороша. Слишком желанна…       Откровенные, чистые слова и её с ума сводят. Чувствуя, как собирается напряжение в мышцах, предвкушая скорую разрядку, и изо всех сил пытаясь сдержаться, оттянуть момент, Джулс проводит по груди Флинт, в отличие от неё полностью одетых, а потом торопливо забирается под резинку домашних штанов, отчаянно желая ответить тем же удовольствием. Запястье приходится неудобно развернуть, и одежда немного мешает, ограничивая движения, но она готова стерпеть сейчас, что угодно, только бы эта потрясающая ласка не прервалась. Когда она оборачивает ладонь вокруг члена, пальцы на клиторе сбиваются с размеренного ритма, и нажимают сильнее, чем прежде. Джулс подбрасывает на месте. Это слишком, это чересчур!       — Фли-инт! — протяжно стонет она на высокой ноте, с новой силой выгибаясь навстречу его руке, и тут же зажимает рот второй ладонью, будто пытаясь окончательно заглушить рвущиеся наружу звуки, и это сжигает их дотла.       Флинт на мгновение замирает, ловит её взгляд — в нём и мольба, и отчаяние, и нескрываемое желание. Так хотелось слышать больше, больше стонов, вздохов, вскриков, но в соседней комнате спит ни о чём не подозревающая Мирабель, а они даже дверь не закрыли, так что в этот раз придётся вести себя тихо.       Пальцы вновь находят нужную частоту движений: несколько медленных, дразнящих поглаживаний, а потом темп резко увеличивается, выбивая из Джулс новый, более громкий стон, спрятанный в сжатой ладони. Она больше не может контролировать себя. Тело живёт отдельной жизнью: дрожит, подаётся навстречу, требует большего. Её рука на члене начинает двигаться — сначала робко, отрывисто, потом всё увереннее, наконец подстраиваясь под общий, только им понятный темп. Всё внимание сосредоточено на ощущениях: на обжигающем тепле их кожи под пальцами, на ответной реакции непроизвольно двигающихся бёдер. Дыхание Флинт сбивается, становится ещё более прерывистым. Они резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, когда Джулс слегка сжимает, проводит большим пальцем по чувствительной головке, размазывая по щёлочке каплю вязкого предэякулята. Флинт не отстаёт: ласкает размеренно, не меняя больше скорости, и с каждой секундой толкая её всё ближе к краю. Удовольствие собирается тугим узлом внизу живота, уже почти готовым лопнуть. Их движения становятся менее выверенными, более отчаянными, Флинт чувствует, как её тело сильнее напрягается, ощущая подступающий оргазм, и это ударяет в голову почище любого вина. Они и сами уже на грани…       — Ну же, Джулс, давай, — шепчет, оставляя ещё несколько поцелуев на груди и шее, — доверься мне. Я тебя держу.       Подстёгнутая обещанием и ещё несколькими быстрыми движениями, она резко выдыхает, прогибаясь в пояснице, рукой судорожно впиваясь в его плечо, сжимая до боли. Наслаждение валом накрывает её с головой — она задыхается, ловит ртом воздух, но не может издать ни звука. Всё вокруг растворяется в ощущении их рук, губ, тела рядом. Флинт отчётливо чувствует пульсацию клитора под своими пальцами, и это становится для них последней каплей. Они глухо стонет, успевая ещё дважды толкнуться в её сжавшуюся ладонь, а потом движения теряют плавность, становятся резкими, рваными. За секунду до они успевает прижать Джулс к себе крепче, укрыть, защитить в момент её уязвимости — и тоже проваливается в ослепляющую белыми вспышками эйфорию.       …первое ощущение, которое возвращается, это её волосы, щекочущие лицо. Они прижимаются друг к другу и оба дрожат от послевкусия только что пережитого. Флинт осторожно вынимает руку, поправляет бельё Джулс, проводит ладонью по её взмокшей спине — медленно, успокаивающе.       — Эй, ты как? — тихо спрашивает, приподнимая её голову и утыкаясь лбом в её лоб. Голос всё ещё хриплый, но в нём теперь звучит неподдельная забота. Джулс медленно кивает, не открывая глаз. Её губы трогает слабая, счастливая улыбка.       — Я… Потрясающе, — шепчет она. — Просто… невероятно.       Тело ощущается одновременно таким лёгким, почти воздушным, и таким неповоротливым. Шевелиться не хотелось совсем, даже веки держать поднятыми — лень. Всё, что нужно — это близость Флинт, игриво сдувающих прядки волос с её лица.       — Теперь снова придётся душ принимать, — вздохнули Флинт с преувеличенной скорбью. — И одежду испачканную менять. А второй такой классной футболки у меня нет…       Джулс негромко смеётся, изо всех оставшихся сил обнимая их.       — Давай… ещё минутку полежим?       — Давай.       Флинт натягивает одеяло, заботливо набрасывая его на обнажённые девичьи плечи, устраивается рядом, подтягивая её ближе к себе под бок, ласково целует в макушку. Джулс глубоко вздыхает, наслаждаясь мгновением абсолютного покоя, и спустя две минуты они оба мирно засопели, трогательно переплетя пальцы рук.

***

      Джулс спала всего несколько часов и по всем прогнозам должна была проснуться в отвратном настроении, но, ещё даже не открыв глаза, чувствует только ослепительное счастье. Под щекой вместо подушки уютное плечо, под ладонью — мерно вздымающаяся грудь, а значит, случившееся не приснилось ей и не пригрезилось. В теле до сих пор осталась приятная истома, как после хорошей тренировки в бассейне, но ещё лучше. Она чуть пошевелилась, поднимая голову, чтобы взглянуть на них, и улыбнулась, почувствовав, как рука Флинт, обнимающая её, инстинктивно прижимает крепче.       Осторожно, почти невесомо, Джулс приподнимает руку, покоившуюся на их груди, и проводит кончиками пальцев вдоль острой скулы Флинт. Они что‑то невнятно пробормотали во сне, нахмурились на мгновение, а потом снова расслабились. Уголок губ дрогнул в полуулыбке — как будто даже во сне они чувствовали её прикосновение. Джулс снова опускает руку, укладывая обратно, и замечает, что сердцебиение под ладонью немного ускорилось. И дыхание тоже стало слишком частым.       — Эй, я знаю, что ты уже не спишь, — шепчет она, сжимая пальцами футболку, и только сейчас вспоминает, что сама она почти голая и прижимается к ним обнажённой грудью. Немного… неловко с непривычки, но не до такой степени, как она думала.       Флинт не торопится открывать глаза, принимаясь неспешно поглаживать её плечо. Мягкие движения согревают кожу, посылая волны тепла по всему телу, и Джулс млеет, наслаждаясь неспешной утренней нежностью. А можно, чтобы каждый день так начинался?       — Ты здесь… — сонно произносит Флинт таким тоном, будто не верит.       — Думали, что тебе всё приснилось? — ухмыляется она, принимаясь накручивать на палец прядь их волос, параллельно восхищаясь тем, как прекрасно они смотрятся, рассыпавшиеся, на белой подушке.       Флинт не стали юлить:       — Была такая мысль. Хорошо, что неправда.       И, внезапно переворачиваясь на бок, Флинт подминает её под себя, обхватывая двумя руками, сжимая со всей силой чувств. Джулс пискнула от неожиданности, но тут же тихо рассмеялась, обнимая их в ответ.       — Давай сегодня никуда отсюда не выйдем, — шепчет Флинт, поддавшись внутреннему порыву, и это предложение такое соблазнительное и заманчивое, но…       — Прости, я обещала встретиться с Кенеди после обеда, — отвечает она, рассеянно поглаживая их по плечу. — Мы и так уже несколько раз переносили время, графики-то разные, и не так просто подобрать удачный момент для обеих. Выходных катастрофически не хватает, чтобы успеть всё…       Флинт хмыкает, зарываясь лицом в её волосы, и его голос, сочащийся притворным сочувствием, звучит приглушённо:       — Да уж, нелегко тебе. А придётся ещё тяжелее.       — В каком смысле? — Джулс пытается поднять голову, чтобы взглянуть на них, но объятия по-прежнему крепкие и очень тесные.       Они выдерживает театральную паузу, прежде чем патетично произнести:       — Потому что я планирую претендовать на львиную долю твоего свободного времени.       Джулс глупо хихикает, совершенно не собираясь сдерживаться.       — Ничего не имею против.       Проходит ещё полчаса, прежде чем они выбираются из кровати, в основном потому, что пространство между ними снова начинает неумолимо нагреваться, и Джулс понимала, что ещё немножко — и она действительно не сможет никуда уйти. Но, как только они переступили порог спальни, оказываясь отрезанными от того крошечного общего мира, в котором недавно разделили нечто прекрасное, всё неожиданно стало очень неловким. Мирабель уже не было дома, что только сгущало напряжение. Они больше не смотрят друг другу в глаза, испытывая примерно одинаковые чувства — смущение, замешательство, нерешительность, будто вовсе не они несколько часов назад сдавленно выстанывали имена друг друга, прижимаясь разгорячёнными телами. Флинт неловко откашливается и делает шаг к комоду у стены в гостиной, нарочито громко выдвигает ящик, чтобы чем-то заполнить тишину.       — Держи, — не глядя, протягивает назад руку с зажатым в ней полотенцем, пальцы нервно подрагивают — совсем не такие уверенные, как ещё несколько минут назад, когда обнимали её. Флинт ловит себя на мысли, что прикоснуться к Джулс вдруг хочется нестерпимо, до трясучки, но теперь это кажется каким‑то запретным, почти дерзким жестом, и пока они пытается по крупицам в уголках сердца отыскать хоть немного храбрости, Джулс пользуется любезно предоставленным ей моментом, чтобы сбежать в душ в надежде, что холодная вода немного успокоит её тело и мысли.       В ванной она впервые за сутки обращает внимание на своё отражение, и застывает в немом потрясении: горло, шея… вся кожа покрыта цветущими разными оттенками алого и бордового. Джулс проводит пальцами, словно убеждаясь, что ей не привиделось, осторожно касается самого нижнего кровоподтёка, прямо над левой ключицей. Боже… Нет, она подозревала, что за внешним спокойствием Флинт кроется буря, но не думала, что до такой степени безумная. Ладно, может, она и сама немного этому поспособствовала, в конце концов, поцелуй всегда (ну, почти всегда) был её инициативой. Так что за этот… результат в равной мере ответственны они оба. Джулс ощущает странную смесь стыда и восхищения, потому что скрыть эти следы попросту невозможно, ни одна косметика не замаскирует, а ходить летом в водолазке с высоким горлом — это ещё подозрительнее, но всё же это было доказательством той силы чувств, которую они друг к другу испытывали.       Она отворачивается от зеркала, делает несколько глубоких вдохов. В груди всё ещё трепещет что‑то лёгкое и радостное, но разум настойчиво напоминает о реальности: встреча с Кенеди уже через два часа, а та, с её острым взглядом и привычкой подмечать каждую мелочь, сто процентов всё поймёт. Ничего не произнесёт вслух, конечно, но понимающая улыбка и так скажет всё за неё, вынудит Джулс оправдываться.       «И как я ей объясню? — она нервно проводит рукой по волосам, теребя между пальцами прядь. — «Просто комар укусил в двадцать мест подряд?» Или, может: «Я неудачно приложилась к горячей батарее?»       Ей вдруг становится смешно. Господи, о каких глупостях она вообще переживает? В конце концов, они взрослые люди, и тут нечего стесняться. Правда, на работе всё равно придётся пару дней под халат надевать что-то с высоким горлом. Уж коллегам точно не обязательно знать, что у неё происходит.       Прохладная вода успокаивает кожу, возвращает мыслям ясность. Джулс закрывает глаза, позволяя струям омывать лицо и плечи, потом ещё раз глубоко вдыхает и выдыхает— теперь уже более ровно, спокойно. Осталось только разобраться, что теперь между ними с Флинт… Она любит их, тут даже и изворачиваться не стоит. Этот факт Джулс принимает с холодным, решительным спокойствием. Можно обманывать себя в чём угодно, но уж точно не в этом. То, что она ещё совсем недавно принимала за «мимолётную влюблённость», убеждая себя, что всё пройдёт, на поверку оказалось самым сильным, что она когда-либо переживала, даже с учётом нескольких неудачных романов, случившихся в прошлом. А Флинт? Ну, они тоже определённо испытывает тёплые чувства в её отношении, но насколько всё серьёзно? Пока выглядит так, будто они просто плывут по течению, пользуясь заключённой сделкой, как прикрытием, потому что оба, очевидно, предпочитают не задумываться о будущем. Значит ли это, что их чувства недостаточно глубоки и значительны на самом деле, и это просто увлечение? Джулс резко встряхивает головой, прогоняя непрошеные, навязчивые мысли. Как только закончится эта игра с поцелуями, им придётся по-настоящему серьёзно поговорить.       К тому моменту, как Джулс снова показалась в гостиной, уже одетая в платье, Флинт стояли у плиты в кухонной зоне с забранными наверх волосами и сосредоточенно наблюдали за дымящимся в маленькой турке кофе, на звук её шагов не повернулись. Несмотря на то, что неясно откуда взявшийся дискомфорт во взаимодействии с Флинт так и не рассеялся, она не может держаться на расстоянии, и медленно приближается, обнимая их со спины, прижимаясь щекой между лопаток. Напряжённые мышцы слегка расслабились от её тепла.       — Будешь кофе?       Она помотала головой, потираясь о ткань их футболки.       — Нет, спасибо. Побегу. Нужно ещё переодеться, до места добраться… Не люблю опаздывать.       — Я оставили рубашку на диване, надень, если хочешь, — голос звучит почти ровно, лишь слегка дрогнув, но Джулс так и не поняла, от чего. — Позвоню вечером?       — Конечно, — оставив на выступающем позвонке над воротом футболки мягкий поцелуй, она выскальзывает за дверь, на ходу набрасывая одежду на плечи, оставляя Флинт в странной, тихой задумчивости.

***

      Джулс возвращается домой в приподнятом настроении: она обнимает себя руками, рассеянно поглаживая пальцами рубашку Флинт, с мечтательной улыбкой вспоминая события прошедшего дня, и уже с нетерпением ждёт момента, когда она сможет упасть на кровать вместе с телефоном и снова услышать любимый голос. Погружённая в томительные грёзы, она даже не сразу замечает знакомую машину рядом, не обращает внимания на хлопок автомобильной дверцы, и оглядывается только когда слышит собственное имя:       — Джулс! Слышишь ты меня или нет!       — Мама? — растерянно наблюдает, как мать сердито стучит каблуками об асфальт, быстро приближаясь к ней. — Ты что здесь делаешь?       — Нормальные люди говорят «привет», — закатывает она глаза в ответ, остановившись в двух шагах.       Настроение резко портится. Нутром Джулс чуяла, что появление матери у её дома — это не к добру. Не в тех отношениях они были, чтобы вот так просто заглядывать друг к другу на огонёк без предупреждения. Но если бы случилось что-то серьёзное, она не стала бы тратить время на то, чтобы её отчитывать. Так что ей нужно?       Раздражённо выдохнув из-за отсутствия ответа, мама продолжает:       — Где ты была? Я звонила тебе раз сто вчера!       Запоздало Джулс вспоминает, что телефон так и лежал в сумке со вчерашней ночи, и утром она его уже не доставала.       — Телефон, наверное, разрядился, я…       Её бесцеремонно перебивают, не дожидаясь объяснений:       — Так где ты была?       Она, не скрываясь, морщится: тон матери — резкий, властный, — неприятно резанул по сердцу.       — Тебе не кажется, что я уже достаточно взрослая, чтобы не отчитываться о своём местоположении каждый день? И давай уже войдём внутрь, ни к чему кричать на улице.       В тяжёлом молчании они доходят по дорожке до двери, и, пока Джулс копается в сумке в поисках ключей, она вынуждена слушать недовольное сопение над ухом, и напряжение растёт всё больше и больше, сгущаясь, как воздух перед грозой. Это близится расплата за то, что вчера ей было так хорошо?       — Ну? — спрашивает она, устало прислоняясь спиной к стене в прихожей. — Что такого срочного стряслось?       Мама сверлит её гневным взглядом ещё пару мгновений, а потом закрывает глаза, длинно выдыхает. Джулс не к месту подмечает, что у них одни и те же способы успокаиваться, и от этой мысли стало ещё неприятнее.       — Благотворительный вечер в Сикресте уже в пятницу, ты подобрала подходящее платье? — вопрос звучит уже почти мирно, почти буднично.       Джулс кивает.       — Да, подобрала, — хотела этим и ограничиться, но выразительный взор таких же синих глаз, как у неё, заставляет неохотно продолжить: — Блестящее чёрное мини до середины бедра.       Мама удовлетворённо кивает.       — Хорошо, хорошо, молодец. Так вот, я привезла для тебя украшения. Погляди, какие красивые, — в голосе теперь сквозит скрытое удовольствие. Она протягивает дочери бархатную коробку, и замирает в ожидании её реакции.       Украшения и правда чудесные: серёжки-треугольники в обрамлении мельчайших прозрачных кристаллов и утончённое колье. Джулс невольно засматривается на тонкую цепочку-змейку, завершающуюся треугольной подвеской, инкрустированной кристаллами. Пожалуй, на ней это и правда смотрелось бы потрясающе…       — Белое золото, — гордо произносит она. — Взгляни, как бликует. Элегантно, заметно, но при этом не кричаще, как раз то, что нужно для идеального вечера. А треугольная форма позволит визуально сгладить округлость твоего личика, правда, здорово? Наверняка, кто-нибудь из высокопоставленных гостей обратит на тебя внимание, так что не упусти шанс.       Ощущение радости так резко покидает Джулс, что она пошатнулась бы, если бы позади не было стены. Почему слова, наполненные материнской заботой, почти бьют под дых, вышибая из лёгких воздух? Почему типичное для мамы предложение о поиске выгодного супруга вдруг отдаётся такой сильной болью в груди?       — Я не собираюсь знакомиться с кем-то для последующих встреч. Цель этого вечера — собрать средства для благотворительности, может, помочь клинике, в которой я работаю, но уж точно не поиск богатенького мужика.       — Джулс, пора повзрослеть. Ты ведь не хочешь провести в одиночестве всю жизнь?       — Разумеется, нет. Но я предпочту выбирать себе спутника жизни, когда сама захочу.       Мама пренебрежительно отмахивается.       — Тебе даже этого доверить нельзя. Кого ты выберешь? Моего ассистента?       Джулс точно окатили ледяной водой. Кожа моментально покрывается противными мурашками, и она поднимает потрясённый взгляд на мать, похожую сейчас на разъярённую фурию, но никак не на самого близкого в мире человека. Она сложила руки на груди, нервно притопывая ногой, чем очень раздражала дочь.       — Откуда… откуда ты?..       — Ваши милые объятия у главного входа все видели. Ты не забыла, что я теперь тоже имею прямое отношение к этой больнице? Более того, — она делает паузу, точно раздумывая, стоит ли продолжать, — у них даже на экране блокировки телефона твоё фото, — и кривится брезгливо.       Тон, которым она произносит эти слова, заставляет Джулс почувствовать себя оплёванной. Будто всё светлое, тёплое, что она хранила о Флинт в потайном уголке сердца, было вырвано, брошено на пол и безжалостно растоптано. Захотелось помыться, стереть эти мерзкие следы, и она с силой впивается ногтями в ладонь, расчёсывая, пытаясь содрать налипшую грязь, пусть даже вместе с кожей.       — Ты ведь у них была прошлой ночью? Как далеко вы уже зашли?       Джулс хватается за голову, сжимая пальцами виски, едва сдерживаясь, чтобы не ущипнуть себя с силой, потому что она, должно быть, спит, ведь не может отвратительный разговор действительно происходить на самом деле.       — Замолчи, мама! Ты сама слышишь, что говоришь?! — она почти взвизгивает, настолько выбивает её из колеи каждая последующая фраза. Но мать даже не замечает её состояния, ещё более глухая и слепая, чем обычно.       — Не драматизируй. Ты же знаешь, я хочу для тебя лучшего, я строила карьеру, чтобы ты могла позволить себе всё! Подумай об этом без эмоций. Зачем усложнять себе жизнь? У тебя есть возможность выбрать кого‑то равного тебе — образованного, обеспеченного, с перспективами. Почему ты цепляешься за этого… этого человека?       — Поверить не могу… — Джулс больше не может говорить. Горло сжимает болезненный спазм, и теперь все силы уходят на то, чтобы сдержать рвущееся из груди наружу судорожное рыдание. Плакать при матери нельзя было категорически.        — Послушай, — мама меняет тактику, смягчая твёрдость голоса, очевидно, надеясь хотя бы так до неё достучаться, — я понимаю, они действительно хороши собой. Увлекаться — это нормально, тем более такими экзотичными типажами, но, пожалуйста, не позволь этой мимолётности отвлечь себя от действительно важной задачи. Этот вечер — отличная возможность найти достойную партию.       Ноги слабеют. Джулс, повернувшись к ней спиной, уходит в сторону кухни, потому что ей очень нужно сесть, иначе она свалится на пол прямо тут. Мама идёт следом, не собираясь заканчивать.       — Какое у вас может быть будущее? Ты станешь продвигаться по карьерной лестнице, достигать высот, зарабатывать приличные деньги, а Флинт? А если ты станешь успешной, а они останутся там же, где были, что ты будешь делать? Предложишь им взять их на содержание? Скажи мне, Джулс, ты правда веришь, что они наступит на горло собственной гордости?       — Ты не знаешь о них ничего! — отчаянно выкрикивает Джулс, действительно уже готовая позорно расплакаться. Мама знала каждое чувствительное место, била расчётливо, не сомневаясь и не раздумывая, выкручивала ей руки, давила на самое больное. До ужаса захотелось прямо сейчас оказаться в ласковых, надёжных объятиях Флинт, прижаться к их груди, вдохнуть запах… Они успокоили бы её, утешили, подобрали верные слова. Но их здесь нет. Только мать и её отравляющие кровь ядовитые фразы.       — О, а ты знаешь? Как считаешь, Джулс, что они сделает, если завтра я их уволю? Ты правда думаешь, что настолько важна для них, и что возможности остаться при мне и под протекцией построить карьеру, выбиться в люди, они предпочтёт остаться с тобой? Ты на самом деле такая наивная или только притворяешься?              — Флинт… совсем не такой человек! — истерика неумолимо подкатывает, заставляя ладони рефлекторно сжиматься в кулаки. Так плохо, так тошно, что лучше бы мать ударила её, чем издевалась вот так. — Как ты… Как ты можешь говорить всё это после того, как со слезами на глазах столько раз рассказывала, как было больно, когда твои родители не приняли, отказались от тебя из-за твоей любви! Ты ведь делаешь то же самое!       — Это совершенно разные вещи, — она так спокойна, словно они обсуждают поход в магазин. Подходит ближе, протягивает руки, чтобы коснуться плеч дочери, но в последний момент отстраняется и выпрямляется, оставаясь стоять перед ней. — Во-первых, я не отказываюсь от тебя, Джулс. Наоборот, я помогаю тебе не сбиться с пути, сделать правильный выбор. А во-вторых, между нами были настоящие чувства, настоящая любовь, и…       Вот… Вот, значит, как. Она действительно, действительно не верит, что между ними может быть что-то искреннее, настоящее, а не просто резко вспыхнувшее физическое влечение, банальная человеческая похоть. Кого она считает неспособным на чувства — Флинт, о которых знала всего ничего, или её, собственную дочь?       Есть предел, который может выдержать человеческое сердце. И когда ты шагаешь за черту, уже ничто не может ранить тебя, ничто не имеет значения, потому что боль становится настолько всеобъемлющей, что превращается в странное, оглушающее оцепенение. Даже слёзы не пролились, хотя синие глаза блестели от влаги, а в горле стоял горький ком, мешающий дышать. Не в состоянии больше находиться в этом кошмаре, Джулс поднимается на ноги и шепчет осипшим голосом:       — Бога ради, мама, ты вообще умеешь любить?..       Не дожидаясь ответа — потому что любой ответ сейчас был бы пустым звуком, — она проходит мимо неё. Не резко, хлопнув от души дверью, а тихо, почти невесомо. Подальше отсюда. Подальше от этих слов, от этих взглядов, от этой удушающей, искажённой версии «заботы». Куда угодно, лишь бы не здесь, лишь бы не с ней.       — Что ж, хорошо, — долетает ледяной голос ей в спину. — В таком случае, я помогу тебе убедиться, Джулс. И посмотрим, что или кого выберет Флинт.