научи касаться

      киса приходит к нему ночью весь пропитанный свободой, и пахнет она по меркам хэнка едва ли вкусно. дерзко, пьяно, густо и сладко щекочет у самого носа. кровать пружинит, когда ваня, стянув ботинки и прошуршав курткой, бессовестно забирает себе пространство. перекидывает через него ногу, а потом падает рядом, обтираясь телом о горячую кожу.        — хули ты окно наглухо запер? – размазывается киса тихой вибрацией, сминая щекой подушку.        — время видел вообще? с утра не вариант зайти? – шепчет хэнк.        он ощущает себя в тисках больше, чем странно в целом. вани здесь быть не должно.       — ага, чтоб на лежачего полицейского напороться?        — батя уходит на смену в шесть. ты в это время обычно недоступен.        — ну, – шмыгает киса носом и ухмыляется, – бывают, значит, исключения.        а потом смотрит пронзительно, прогибая его волю под собственную наглость.        — может, я соскучился.        спорить с ваней нахмуренным взглядом получается с натяжкой и ему достаётся лишь выдох спиртово-сигаретного акцента из улыбчивых губ напротив. киса греет ледяные руки о его неровно бьющееся сердце и ничуть не смущается, не стыдится, не боится. киса вообще много чего не. хэнка порой от этого пробирает ознобом и почему-то очень заразным чувством причастности. как, например, сейчас.        в полусонном состоянии с промёрзшими плечами от остаточного минуса с улицы, он замирает и даёт себе минуты на осмысление. и ещё немного на то, чтобы запомнить касание, которое вряд ли вспомнится самим кисой наутро.        — ты не из дома, – зачем-то подмечает, роняет неосторожно вслух, на что ваня тянет загадочное "ммм".       — какой ты наблюдательный, хенкалина. раскусил, базару ноль. и чё?        — ничё. ты бы не пришёл, если бы не...        — дохуя ты знаешь, – перебивает он сипло, но совершенно беззлобно, почти сонно.        — кис...        холодным носом киса ныряет ему под кадык, дышит жарко и сжимает пальцы, когда боря трогает его ладонь. киса не говорит ничего, не объясняется, не пытается больше в слова. молчание между ними хрупкое и хэнк его нарушить не спешит, разглядывая в темноте стену, пока подбородком упирается в кудрявую макушку.        он знает, что это всё не без причины, хоть и не в первый раз так спонтанно. ваня сводит плечи, напрягается всем телом, будто его пронзает болью и расслабляется только, когда боря обнимает. все его проблемы, что посыплются с утра через мат, хэнк постарается разобрать на атомы уже сейчас, прокручивая в голове осторожные слова. кисе они не понравятся, но справедливости ради, правда мало кому приятна. наверное, поэтому он иногда ловит на себе колючий укор, стоит выдать категоричное "нет". киса ненавидит его протесты, а ещё знает, что в боре изначально заложена функция предателя и отключить её он не может даже под дулом пистолета. но киса достаточно близко для того, чтобы обмануться ещё раз.        хэнк закрывает глаза и вымещает из мыслей желание курить. его нервы и без того ни к чёрту, а возможность вот так сосуществовать с ваней на одной плоскости и испытывать доверие на прочность (к себе в том числе) кажется истязанием за свершённые грехи. впрочем, он готов признать, что с недавних пор совсем не в порядке. другим это видится, как побочный эффект от навалившейся тяжести мёртвых душ. но выжигает изнутри почему-то от того, как ваня на него смотрит и тактильно издевается. 

***

      солнце купается в утренней дымке, и хэнк взглядом от него ведёт к сидящей в ногах нервной фигуре. аура раздражения распространяется в телефон подрагивающими пальцами и недовольным тихим "сука". ваня трётся худощавым плечом в чёрном свитере о светлую стену комнаты и смотрит на хэнка в ожидании пояснений за хуёвую жизнь.        киса инородный объект в квартире, где всё ему перпендикулярно. в частности, он бы свой избыток сейчас с удовольствием красноречиво выплеснул в сторону отца хэнка. но по иронии костя единственный в окружении, кто разделяет с ним агрессию и не дотягивает до примерного семьянина. борю эта стыковка характеров осенила совсем недавно и задушила внутренним протестом – ваня с ним хотя бы честен в отличие от старшего. даже если готов в него выстрелить.       — я стафф проебал.        хэнк садится на кровати и трёт глаза. вид у кислова не намного лучше, вот только голова болит почему-то больше у него.        — прям из куртки спиздили, прикинь? точнее, один гондон спиздил. увижу, убью, мразь такую.        киса заостряется, смыкает губы тонкой линией и явно прокручивает в голове момент расправы. даже пальцы на телефоне сжимает крепче – под кожей проступают тонкие белёсые кости. хэнку кажется противоречивым, что ими киса может придушить с особой страстью к насилию. потому что ими же ваня ласково трогает всё, что может причинить вред ему самому.        — ты его знаешь? – боря подбирается к сути вопроса, лишь бы выгнать из головы мутные, до конца не сформировавшиеся мысли. они в нём взращивают что-то пустое и неприятное, будто ваня эгоистично этому способствует.       — он знакомый одного кента моего. я его рожу всего раз видел и то, когда в говно был. вот же гнида.       — с чего ты решил, что это именно он? на вписке обычно дохера народу.        — да потому что денег нет у него нихуя. хотел в обмен предложить какое-то обоссанное старьё из дедовского гаража. я чё, еблан, по-твоему, вестись на гнилую тему?        — ясно.        — хули тебе ясно? делать чё будем?        ваня сверлит нетерпеливым взглядом из-под чёлки, будто хэнк ему лично сейчас должен к ногам бросить несколько идей и этого утырка в придачу.        — не распространять, – мрачно бросает боря.       — ахуеть ты гений, конечно. может, ещё и папаше твоему сдадимся? со мной пойдёшь за компанию или как?       — не пойду. мне срок больше светит.       киса открывает рот в продолжении спора, но хэнк его перебивает.       — надо узнать, где этот нарик вообще бывает. ты же сказал, что твой кент с ним знаком.        перспектива логичная, хоть и не особо привлекательная. боря так за ночь заебался, что под утро едва не упустил момент открывающейся двери. одеяло натянул до макушки, спрятав спящего под боком кису и чуть не задохнулся от жары обоюдного глубокого дыхания в тесноте. а теперь им предстоит палиться на поисках какого-то хера в отцовскую смену.        весомым аргументом считается лишь то, что до вани не должны добраться ни свои, ни менты.        — уже написал. ромчик пока в отключке.        — тогда ждём. я не собираюсь жопу морозить без конкретики.        чего киса вообще завалился к нему посреди ночи, до утра дотерпеть не мог? хэнк бы спал себе спокойно и не мёрз изнутри от разъедающего чувства выгодной близости.        уведомление на телефоне отвлекает – мел скидывает в общий чат рифмованный пароль. хэнк вчитывается, находя в строках из сообщения почти осязаемое тепло. киса же на контрасте загорается воодушевлением спороть неприличное.       kisa: тебе надо было к лельку подкатить       mel: я не увожу чужих матерей       kisa: хенкалина неуд в пролёте       боря шлёт в чат фак и смотрит на довольную морду в метре от себя. потянуться бы, взять в захват и взъерошить его растрёпанные после сна волосы. вытряхнуть ворох тупых вбросов из головы, что не стыкуются с реальностью. но даже попытки не делает. ваня всё равно его за ольгу васильевну ещё сто лет будет подъёбывать, считая, что хэнк по ней сохнет. а он...        kisa: мел, не думал сменить фамилию на есенин?       kisa: он кстати тож на дуэли откинулся?        mel: все влюблённые обречены, кис, даже если пистолет в руках не держали       hank: а если держали?        mel: тем более       kisa: ну пизда нам тогда, пацаны       hank: нам?        боря косится на ваню с долей въедливого желания узнать подробности, но тот невозмутимо продолжает пялить в телефон.        gendos: так, общество мёртвых поэтов, сегодня всё в силе?        kisa: обижаешь, геныч       gendos: мало ли, вдруг вы там чёто другое держите и дядю гену решили опрокинуть       kisa: слыш, пенсия       mel: кис, он про пиво       ...        хэнк подвисает в задумчивости. всё дело в отношении – егор обладает мазохистским талантом обнажать душу через боль, разбирать её на составляющие. боре, наверное, хотелось бы так же легко утопать в откровении, но ваня одним своим видом сдавливает поперёк горла – мыслями находится где-то в другом месте, хоть и просыпается редкими случаями в его постели. их связь шаткая, не раз дававшая трещину в том, что хэнку трудно назвать обычной дружбой. жизнь и чувства ведь разные, по сути, материи. 

***

      они играют в киберпанк на телефоне – хэнк на враче, киса на палаче. ваня даже язык в запале прикусывает и ногу под себя подгибает, выжимая максимум из аугментаций. снова напряжённый, ведёт подбородком, разминая плечо и вена на шее натягивается струной. хэнк едва не сливает катку, зацепившись за неё взглядом.        дверь базы распахивается, привнося в злорадный победный возглас генкино приветствие. курящий возле аэрохоккея егор отвлекается от переписки с анжелой и отбивает по его холодной ладони.        — чё, много спиздили? – спрашивает зуев минутой позже, стряхивая со своей вечно-цветастой зипки снег. он сливается с окружением от мерцающих лампочек развешенных в мастерской. а еще с потрёпанной украшенной к праздникам ёлкой рядом с диваном, которую дядя саша им откуда-то оформил.       — два пакета. отвечаю, я его к барьеру поставлю, – цедит киса сквозь зубы, упирается затылком в спинку дивана и глубоко тянет дым через фильтр, задерживая в лёгких.        на фоне дискуссия, но для хэнка она звучит вязким неразборчивым слоем. перед лицом самое настоящее блядство в макро-формате. сквозь приоткрытые губы белым к потолку и низким тембром вырывается выдох. кадык дёргается, ваня выгибается, поднимая руки вверх и край его свитера ползёт по голому торсу.        в голове разом что-то щёлкает под резкий звук открывающегося пива. гена шутит, мел улыбается, а киса демонстративно мажет языком изнутри по щеке, отталкивается кроссовками от бетонного пола и поднимается.        хэнк проглатывает вдох и чуть ли не давится с зажатой меж губ сигаретой. обводит глазами чужое запястье, перенимая из прохладных пальцев банку.        — и что, кисуля, предлагаешь его караулить у подъезда? план тупой, сразу говорю.        — да? а ты получше предложи. потому что если падла наварится за сутки, мне такой пизды влетит от серого.        за всеми событиями боря не успел вникнуть, когда ваня стал не только у гены по мелочи стрелять. зуев бы отнёсся спокойнее к долгу. зато мелькнувшая в памяти хмурая рожа воротилы второго сорта заставляет напрячься.        — не думаю, что он дома кантоваться будет, – нарушает хэнк своё молчание, – если стащил ночью, значит планов толкать точно не было. будет искать, кому сбагрить. а ещё ты не знаешь, где он живёт.       — зато знаю, где эта гнида сегодня объявится.        — да, кис, в тебе живёт маньяк, – со знанием дела подмечает гена.        — ой, завали. он это свидание, сука, на всю жизнь запомнит, потому что оно будет последним.        — хорошо, что он кроссовки у тебя не спиздил, – тихо добавляет мел.        гена ржёт, а ваня раздражённо цепляет пальцами свитер и выскальзывает из него одним гибким движением. небрежно скинутая одежда частично оказывается на коленях хэнка и он невольно прилипает неловким взглядом к чужой фигуре. к лопаткам на спине, выпирающим позвонкам и рёбрам, когда киса разминает плечи. кожа очерчивает мышцы рельефом, как размашистая кисть на гипсовой скульптуре. боря убеждает себя, что всё это спонтанное позёрство – не более, чем попытка занять руки и выплеснуть накопленную агрессию из тела. она почти засчитывается, когда ваня делает замах и со всей силы бьёт по груше.        в мастерской тепло по всем фронтам рядом с огнём из бочки. жалкий минус на улице с мокрыми крупными хлопьями снега начал атаковать со вчера их несезонный курорт. обычно мерзлявый киса на своей пылкой эмоции удобно забыл, что квартира хэнка находится дальше его собственной. боре думать об этом странно. страшно обольщаться участившимся пульсом, когда ваня смотрит с азартной улыбкой, стоит пройти мимо и вовремя поймать за локоть. она подобна жгучему солнцу в районе сердечной системы.        они ещё много говорят. про маячащий на горизонте новый год, про планы, про то, как встретят его пьяными и всё ещё не скованными наручниками. чёрная весна останется словами на покрытом снегом песке и красными пятнами в многочисленных салютах. 

***

      киса скользит рукой по барной стойке за новым шотом, и хэнк уверенно смахивает стопку быстрее. отодвигает в свою сторону и следит, как меняется выражение лица напротив.        хэнку пьяный киса не нравится. он становится обманчиво-притягательным, руки распускает в излишней ласке, а потом держит недосягаемую дистанцию. боря вроде бы привык, вроде даже расценивает это базовой нормой в рамках их долгой дружбы, но в груди с недавних пор что-то щемит от равнодушного замутнённого градусом ваниного взгляда. будто он ходит по грани в поисках мнимого счастья или смысла жизни. рита как-то говорила, что любить кису можно только в изменённом состоянии. но ни алкоголь, ни таблетки ещё ни разу так сильно не расшатывали стабильность самого хэнка, когда он нарочно не позволяет кисе большего.       — мы здесь по делу, если ты забыл, – силуэт вани плывёт перед глазами. последний шот был явно лишним. мозг туманит, музыка пульсирует во всём теле, кто-то то и дело трётся рядом, задевая.       — почти час торчим. и где? – усталый тон глушится в шумном потоке. сил на привычный гонор в кисе поубавилось.        — может, ты адрес перепутал?        — может, иди нахуй со своим оптимизмом.        — пессимизмом.        — похуй.        ваня елозит на стуле, стекает с него и на ватных ногах подбирается ближе. обманный приём, чтобы усыпить бдительность не срабатывает, хэнк его быстро улавливает – перехватывает за запястье и киса расплывается в хитрой улыбке. вжимается лопатками в стойку и скользит по нему развратным, меняя восприятие его мира местами. хэнку так тоже не нравится. взгляд карих глаз становится то жёлтым, то красным и синим. их обоих окрашивает в разные тона, киса медленно скользит языком по пересохшим губам, пока рука хэнка сжимается на костях сильнее.        — сломать решил? – вызывающе раздаётся над самым ухом и боря сразу отпускает.        ваня больше не улыбается, смотрит на него так, как наверное никогда раньше. хэнк отчётливо знает градации его настроения, но сейчас оно отражается внутри глубоким и бездонным. киса о чём-то жалеет...        — о, молодёжь, здорова, – раздается рядом тягучий, едва знакомый голос. боря оборачивается и натыкается на музыканта из кафешки, где целую жизнь назад работал игорь. депрессивный вид не вписывается в атмосферу, а ещё слишком сильно напоминает мела в тяжёлые времена страданий по бабич.       — здравствуйте, – хэнк стыдливо сверлит глазами пустые стопки.       — давно вы вместе? – вопрос, как вспышкой, почти отрезвляет.       линия челюсти заостряется, киса разом подбирается и сжимает кулаки. почти рвётся к меланхоличному поэту пояснить за намёки.       — чё сказал?       боря его вовремя перехватывает поперёк груди, пока цепкие пальцы не сомкнулись на чужом потёртом пальто, и обращается к по-прежнему спокойному вадику.       — давно.       глаза у вани округляются, будто он впервые хэнка видит таким. слова проглатываются, а по шее разгорается огнём от смелого признания.       — вы, главное, держитесь друг за друга, – печально улыбается поэт своим мыслям, болтая в стакане янтарь, – никогда не знаешь, что будет завтра. кто снова зайдёт в гости, а кто исчезнет без следа. здесь такие бури порой неспокойные, даже страшно становится.              их отвлекают крики толпы. на сцене клуба появляется популярная группа, все стягиваются ближе к центру и их с ваней тоже поглощает этот хаотичный мир, где слова обретают личный смысл. они снимают несколько рилсов на телефоны, подпевают в общей массе голосов и совсем забывают о цели своего визита. им жарко в тесноте, но до разрыва лёгких хорошо и свободно. потому что можно просто касаться друг друга и никто в темноте этого не заметит.        дурачиться на слэме классно. под тёплым трешером тело горит и пропитывается потом, а затем стук в груди приглушается под минорные ноты акустики. хэнк ловит в глазах вани отблески искусственной россыпи и вдруг понимает – что-то настолько настоящее киса готов показать лишь ему. боря осторожно дотрагивается до его горячих пальцев, не чувствуя никакого сопротивления. киса на него в ответ не смотрит, ладонью обнимает крепче.        улицу накрывает снегом, а они стоят в переулке пустого тёмного двора и дышат сигами вперемешку с паром от холода. вор не объявился, но ваню это перестало волновать в масштабах вселенной. у них только частичный репертуар с концерта остался на репите под довольные улыбки и осипшие голоса.         боря сгребает белоснежную шапку с подоконника и она тут же обжигает колючими иглами кожу. завтра этой редкой красоты уже не будет – превратится в грязные лужи и слякоть. а сейчас можно наблюдать, как она тает на ладони чистой водой. он не замечает, когда ваня одним жестом отправляет фильтр на асфальт и жмётся очень близко. его мягкие губы ощущаются отчётливым импульсом по всему телу. лёгким и жадным напором растекается сводящее внутри желание забрать себе эти оголённые на миг чувства и наполнить ими то, что стало дырой между рёбер.        киса отстраняется на секунды, заглядывает в его синие, доставая из недр единственное искреннее, что боря может ему отдать. наполняется, целует снова и хэнк обнимает в ответ, влажным скользит по губам и рвано забирает кислород, рассыпающийся тонкой дымкой на глубоком дыхании. каштановые кудри, в которых запутались снежинки, щекочут щёку, киса мажет языком, кусает нижнюю в отчаянном порыве и пробирается ловкими пальцами под куртку, чтобы потянуть на себя сильнее. жмётся к его мокрой ладони скулой, стоит хэнку взять чуть глубже.        боря не знает, как ваня понял про него. заметил по неловким взглядам, или потому что хэнк в целом принимает его дурной нрав, не пытаясь править изъяны. или когда он осторожно заземляет, успокаивает на резких оборотах, оберегая то дорогое, что у них есть. или потому что «давно» стало смыслом на двоих. ваня у него в крови прижился извечным окситоцином и по-другому не будет.       — только попробуй спиздануть какую-то хуйню, – горячим откровением оседает в районе шеи.        — ты соскучился, – говорит боря тихо и добавляет с хитрым прищуром, – хочу это свидание на всю жизнь запомнить.       — не шаришь ты за сарказм, хенкалина, – лыбится киса и тычет его в грудь.       — а ты не умеешь хранить секреты.        но это, конечно, неправда. один ваня скроет ото всех точно. или, может, два – как те самые пакетики, что он минутой назад обнаружил в дырявом кармане собственной куртки.