Капкан

      Тихий ветер ласкает серебристые волосы, заплетая в замысловатые узоры. Женские руки, слегка дрожа, кладут букет белых лилий у надгробия. Цветущие ветки обнимают друг друга, спасаясь от одиночества на пороге загробного мира.       — Здравствуй, папа, — Одри выдавливает из себя улыбку, но холодная слеза заблестела на гладкой щеке. — Надеюсь, тебе там сейчас хорошо…       Рука нежно скользит по гранитной тумбе, словно там, на небесах, это прикосновение можно ощутить.       — Мы с Микаэлем только что приехали из Греции. Представляешь, были на том самом пляже, где ты сделал маме предложение.       Новые слёзы льются в такт летнему ветру, нанося ущерб безупречному макияжу. Тоска обжигает сердце, кажется, она не оставит даже песок и Одри скоро перестанет дышать. Ослепительный солнечный луч падает на гранит, и в душе, на мгновение, становится теплее.       — Я обещала, что больше не буду плакать, но это тяжело. — Она поправляет прядь волос, падающую прямо на глаза. — Когда я плачу о тебе, моя душа самая искренняя.       Слезами, оказывается, можно помочь горю. И пусть её слышит только ветер, отвечая лишь шевелением пышной листвы, Одри не чувствует себя одиноко, как в доме, где считается полноправной хозяйкой.       — Когда-нибудь моя ложь, которая поглотила всю мою жизнь, выйдет мне боком. Но я клянусь, что…       Одри промолчала, на корню срывая зерно минутного гнева, который считает праведным. Отец не должен на том свете переживать, что два его любимых человека, жена и дочь, выкопали яму раздора друг с другом. Она не озвучит свой план, который, возможно, навсегда изменит её жизнь.       — Клянусь, я буду счастлива.       Ветер стал напористее, слегка приподнимая края синего платья. Одри робко обняла себя руками, будто защищаясь от загробного шёпота. Мерзлявые мурашки предательски маршируют по всему телу, а в голове лишь мысль, что пора домой. Но так ли ждут её дома? А есть ли вообще дом? Есть ли семья? Кажется, куда бы она не пошла — теперь везде чужая. У матери — последний источник дохода, у мужа — приживалка, что делит с ним постель.       Обычно после аэропорта люди хотят только одного: кушать и спать. Но Одри не желает ехать вслед за мужем, которого в одиночку отправила домой. Ей хочется только одного — стоять здесь вечно. Не чувствовать себя одинокой, покинутой, виноватой, обиженной, уязвимой.       — Тяжело терять родных. — Обволакивающий, знакомый голос, прорезал гробовую тишину своим присутствием. Сердце, подобно механической кукле на натянутых проволочных нитях, затрепетало в неистовом, рваном ритме. Одри обернулась. — Но это всего лишь жизненное испытание. Точнее, одно из них.       — Звучит цинично, — Одри нахмурилась.       — Цинизм — способ выжить, — взгляд невольно падает на белые лилии, с чьими нежными лепестками играется ветер. — Простите, миссис Коллинз, за внезапное вторжение.       — Не стоит извинений, мистер Синнер. — Почему-то именно сейчас хочется рассказать, как отец любил гостей, даже внезапных, но Одри сдерживается, губу прикусывая. Такая откровенность кажется чрезмерной, даже неуместной. — Вы тоже кого-то навещали?       — Жену, — голос приобрел прямые, как отточенный нож, нотки, в которых звенит сталь. На секунду думается, что она совсем выжила из ума, нагло нарушила грань, бесцеремонно влезла в чужое пространство, где даже случайная тень не имеет привелегии ступить на запретную территорию.       — Соболезную. Мне очень жаль.       — Это было очень давно.       Малек кажется до боли одиноким. Его голубые глаза пронзают насквозь, словно два айсберга в океане одиночества. О них так легко ударится — но никак не ударить. Неужели время не лечит раны? Неужели человек обрастаёт коркой льда, о которую ударяются другие?       Как бы это ни звучало, но Одри спокойнее знать, что есть люди, которые научились с этим жить. Где-то в глубине души медленно цветет надежда, что и она сможет.       — Пройдемся?       В знак уважения Малек протягивает руку, галантно помогая Одри переступить бордюр, и они покидают тихую, пугающе умиротворяющую территорию кладбища.       В такт шелестящим листьям и птичьему пению они идут молча. Одри то и дело бросает взгляды на Малека, пытается заговорить, но слова, готовые сорваться с губ, вязнут в горле тяжёлым комом. Глядя на него — на его пронзительный взгляд, устремлённый только вперёд, на его гордую осанку — невольно ощущаешь в нём невероятную, почти невесомую твёрдость, словно он соткан из самого металла. Малек явно не намерен говорить. Не хочется навязываться с разговором, но и идти в удушающей атмосфере невыносимо.       — Как вы себя чувствуете? — Разрезая тишину, спрашивает он, от чего Одри удивляется. — Вы, кажется, были в Греции?       — Только что приехали, — отвечает она, игнорируя вопрос о самочувствии. Малеку не надо это знать. — Я с аэропорта сразу поехала на кладбище, а Микаэля отправила домой.       — Значит, отпуск не пошёл вам на пользу? — Холодно заметил Малек, сохраняя бесстрастное выражение лица.       Одри промолчала.       — Забыть нельзя, но можно не думать. Когда человек сосредоточен на цели, никакое горе его не поглотит.       — У меня словно нет цели. — Она, наконец, сдалась. — Как будто я постоянно хочу зайти ногами в море, но страх утонуть парализует меня.       Малек внезапно останавливается, впиваясь в неё взглядом — пронзительным, острым, словно пытается залезть на дно её подсознания, где запрятаны самые сокровенные мысли.       — Нельзя утонуть в море, если на то нет желания. Нужно просто доверится течению.       Одри устало закатывает глаза.       — Я запуталась в своих желаниях.       Малек язвительно усмехается. После такой улыбки на душе остаётся липкое ощущение.       — Вы просто боитесь своих желаний, поэтому вынуждены их закопать.       Одри замирает, не в силах отрицать и спорить. Как беспомощная мышь в капкане, она угодила в ловушку. Больно, остро — от правды, произнесённой, по-сути, чужим человеком, от своей собственной жизни. Противно от самой себя из-за неспособности что-либо изменить.       Каменное выражение лица Малека по-прежнему не выдаёт ни тени каких-либо чувств. Сколько она помнит, на всех приёмах или на других официальных мероприятиях он такой же — не лебезит без особой выгоды, не тратит времени на не интересующих его персон. Чем же она так его заинтересовала?       Стыдно признавать, что Малек прав. Щеки покрываются красным, почти что багряным румянцем — даже близко не испанский стыд. Полупрозрачные рукава-колокольчики из синего шифона струятся на воздухе, как слёзы, что она недавно пролила на отцовской могиле. Единственное место, где она не соврала.       К собственному удивлению, Одри не смогла не испытать радости, прочитав сообщения мужа.       — Мне пора, — она снова натянуто улыбается. — До встречи.

***

      Янтарные лучи солнца исследуют каждый уголок просторной террасы, тоскуя на лимонном закате. Август подкрадывается тихо, но заметно. Жара медленно спадает, словно перед заслуженным отдыхом готовит свою правопреемницу — осень. Вечер чуть быстрее режет дневной свет — тоже самое происходит и в душе.       Свежий чай с мятой обволакивает пространство, перекликается с ванильным оттенком только что готовых вафель. За круглым столом собрались люди, но от этого одиночество только усиливается. Не видеть, не слышать, не знать — всё, что хочется Одри сейчас от этих людей, что зовутся семьей.       — Рафаил сегодня наша Золушка. — Хихикает Наум, стянув с двухъярусного блюдца яблоко.       Рафаил, безмятежно сидя с блокнотом в руках, кропотливо и вдохновенно чиркая что-то простым карандашом, спокойно, почти что безэмоционально ответил:       — Я не один жарил барбекю, мы делали это вместе с Микаэлем.       — Но вафли к десерту ты сделал сам, — отозвался Микаэль, садясь поближе к супруге.       Манжеты деликатно приподняты до локтевого сгиба, длинные волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, слегка растрепаны. Глаза, в которых застыла тяжесть и накопившееся утомление, будто покрылись густой пеленой почерневшей изморози. Глядя на его измученное лицо, Одри виновато осознает, что каждым своим словом, взглядом, жестом пускает ядовитые стрелы прямо ему в сердце. Ненавидит себя за нелюбовь настолько, что готова отчаянно прыгнуть в пучину моря, лишь бы мятежные волны унесли её прочь.       — И получилось очень вкусно! — Одри искренне посмотрела на Рафаила, впервые за долгое время улыбаясь по-настоящему. — Прямо как в школьные годы, когда мы вместе делали домашку.       Он озарил её ответной улыбкой, в которой вспыхнула и затрепетала ностальгическая искра.       Жизнь сыграла с ней злую шутку: то, что она считала дном существования, оказалось золотым временем. А грёзы, сотканные из наивных девичьих снов о лучшей жизни оказались адом на земле.       — Наум, лето заканчивается, — Микаэль вдруг перевел тему. — Скоро новый учебный год.       Наум возмущено фыркнул.       — Я должен буду отказаться от ночных клубов в будни. Я помню.       Микаэль одобрительно кивает.       — Это выпускной год, оценки особенно важны.       К великой радости Наума, телефонный звонок резко оборвал нотации старшего брата на корню. Микаэль озадаченно поднял взгляд, намереваясь отвергнуть идею очередной вечеринки, но Одри опередила его раньше, чем он успел сказать «нет».       — Пусть идёт.       Наум благодарно кивнул и вернулся в дом, откуда доносятся отголоски его телефонного разговора. Рафаил ушёл следом, заявив, что ему надо репетировать. Супруги остались наедине.       Микаэль бережно касается её шелковистых волос, трепетно заправляет за ухо непокорную прядь, словно ценную драгоценность. Внутри всё сжимается в тугие тиски, совесть стучит набатом, требует прекратить обман. Но Одри лишь отвечает фальшивой, совсем чужой улыбкой. Даже такое малейшее проявление заботы от нелюбимого человека заглушает голос вины, дарит сладостное ощущение от прикосновения.       «Так нельзя, — проносится в её голове, — он меня любит, а я...»       — Ты устала, дорогая. Тебе надо поспать. — Рука с нежностью опускается к щеке. — Завтра возвращается персонал, будет суета, подготовка.       Одри нервно отдёргивается, словно от огня.       — Какая подготовка?       — На ужин заедет Малек Синнер, ты его, наверное, помнишь. — От слов Микаэля её глаза только расширяются, наполняясь недовольством. — Нам надо обсудить пару вопросов касательно сотрудничества.       — И ты мне не сказал?       Одри резко встаёт, беспорядочно жестикулируя в воздухе.       — Почему такие вещи нельзя сообщать заранее? Почему я узнаю об этом в последний момент?       В попытке унять волнение Микаэль крутит пальцами у виска. Даже в такой ситуации, даже с его темпераментной женой, он должен контролировать эмоции.       — Не кричи, — тихо, почти требовательно просит он. — Что тебя так разозлило?       — По твоей милости мне придётся отменить встречу с Рут, — Одри всё ещё кипит, но усилием воли сдерживает новый порыв. — Спасибо, — добавляет она с едким сарказмом.       Ругаться с мужем сейчас хочется меньше всего, но и молчать, как покорная овечка, она не намерена. Микаэль тихо подходит сзади, обнимает, бережно касаясь губами её щеки.       — Прости, родная, — она продолжает стоять неподвижно, даже не повернувшись к нему лицом. — Хочешь, пригласи Рут?       Вечернее солнце ослепляет, словно напоследок прибавляет яркость, заливая всё вокруг золотистым светом. Прощальные лучи шаловливо бегают по их лицам — но не согревают их замёрзшие души. Ветер становится всё прохладнее. Уже не пробегается по телу приятными мурашками, а безжалостно колет-колет-колет, пронизывая до самых костей ледяными иглами.       — Неужели тебе так сложно всё отменить? — Её голос становится умоляющим. — Хотя-бы один раз?       Микаэль молчит, сильнее прижимая к себе Одри, а та лишь закатывает глаза в ответ. Всё вокруг кажется мерзким, и это липкое чувство настолько глубоко впивается в кожу, что не смыть его даже в душе.       — Значит, сложно, — второй раз за день катятся горькие слёзы. — А если бы в Греции не случилось бы выкидыша? Считался бы ты со мной сейчас?       Она наконец поворачивается и впивается взглядом в глаза Микаэля. В них мелькает тень искреннего сожаления, хотя он ни в чём не виноват. Её голос предательски дрожит, а слёзы струятся всё обильнее.       — Неужели ты презираешь меня за то, что я не смогла выносить ребёнка?       Его взгляд становится серьёзнее, острее, больнее.       — Не знал, что в твоих глазах я такой деспот. Как ты вообще могла так подумать, Одри?       — А ты посоветовался со мной? Ты вообще спросил, хочу ли я спустя несколько дней после выкидыша принимать гостей и улыбаться, как будто ничего не произошло?       — Никто не просит тебя притворяться! — Хмуро кидает он. — Но это моя работа, хочу я или не хочу, мне придётся решать вопросы и двигаться вперёд, не зацикливаясь.       Стало понятно и без слов: не жаловаться, не предъявлять претензии, не плакать и не горевать — забыть, стереть из памяти, как стирают застарелую пыль с заброшенных полок. Но как стереть из сердца мечту о материнстве, которая, словно огонь в душе — не потушишь, пока сама не догорит?

***

      Следующий день выдался сумбурным: события сменяют друг друга, как слайды на презентации. С самого утра будильник с нетерпеливыми визгами ворвался в утреннюю тишину, прервав непробудный сон. Утро Микаэль встретил в вихре рабочих звонков: отрывисто отдавая распоряжения об оформлении заявки для участия в тендере, тщательно проверяя резюме потенциальных кандидатов, даже не позавтракав. Поцеловав только что проснувшуюся Одри, он поспешно ушёл на важное совещание.       После ухода мужа она неохотно поплелась в гардеробную выбирать наряд для вечера. При виде бесконечных рядов платьев, аккуратно рассортированных по цветам, возникает желание спрятаться и никуда не выходить, но предстоящий ужин станет испытанием на элегантность, отточённость манер и изысканную сдержанность. И всем плевать, что происходит в её душе. Главное — шире улыбаться.       Но улыбка не хочет появляться на её лице, пока Одри видит, что ряды его белых рубашек и её черных платьев разделяет лишь пара шагов.       Вся одежда Микаэля словно вылепена из канонов «правильного» существования — того самого, как «надо» жить. Вчерашняя обида, глубоко застрявшая в душе, так и просит: «отомсти, отомсти, отомсти». И Одри достаёт платье — принципиально чёрного цвета. Оно с боковыми вырезами, оформленными в виде перекрещивающейся шнуровки. Если это — идеальный способ пробудить собственническую ревность у такого уравновешенного мужа, она им воспользуется. Не важно как — главное, чтобы ревновал.       Вопреки желанию отомстить, вчерашняя встреча на кладбище оживает в памяти — та самая, на которой она вслух произнесла страшный секрет, который не знает даже муж. Мысленно Одри кроет себя девятиэтажным матом. За то, что чужой знает то, что ему знать не надо. За то, что придумала такую глупость — вызвать ревность, будто маленькая девочка, что хочет ощутить себя нужной.       Платье неохотно отправляется обратно на вешалку, уступая место молочно-белой блузке приталенного кроя и черной юбке-карандаш. Выглядит скромно. Но кто сказал, что дьявол не проповедует нравственность?       Бездонное небо раскинулось в вечерней дымке, укутывающей респектабельные улицы Лондона мягкими сумерками. За полированным столом бушует разговор Малека и Микаэля. Они рассуждают о жизни и цели, о том, как важно удержать её, не потеряв. Одри сидит молча, лишь изредка отрываясь от бокала алого вина, чтобы прислушиваться к беседе.       Для полноты картины не хватает лишь Рафаила — его молчаливое присутствие скрасило бы щемящее одиночество Одри, но он даёт концерт в ансамбле. Наум, в свою очередь, сразу дал понять, что предпочитает общество друзей унылому ужину со взрослыми. Одри прекрасно его понимает — сама бы давно ушла, но как жена она обязана оставаться дома.       Неожиданно Микаэль предлагает Малеку пройти в кабинет, невольно предоставляя Одри возможность погрузиться в собственные размышления.       Книжные полки встречают их в холодной тишине полумрака, но тёплый свет почти мгновенно заливает пространство. В самом центре стоит большой деревянный стол, рядом с которым расположено кожаное кресло с вытянутой спинкой. В рамках на книжном шкафу — семейные фотографии: с братьями Рафаилом и Наумом, с отцом, чьё поразительное сходство с Микаэлем бросается в глаза. Центральное место занимает фотография с женой, сделанная в медовый месяц, — она обрамлена в роскошную раму.       — Будапешт? — заметил Малек, рассматривая фотографию, которая его заинтересовала.       — Это наш медовый месяц, — ответил Микаэль, разливая виски в гранёные стаканы. — Два года назад.       Взяв бокал, Малек подошёл ближе к фотографии.       — Счастье, когда создаются семьи, горе — когда рушатся под гнётом времени.       Микаэль не ответил.       — Малек, вы играете в шахматы?       — Жизнь — это вечная игра в шахматы, — многозначительно отвечает он. — Хотите обсудить вопросы за партией?       Время летит незаметно. Удивительно, но за шахматной доской все вопросы решились сами собой — сделка состоялась: Микаэль, выступая спонсором, закрепил за собой приличный процент от прибыли, а Малек — современную сеть элитных отелей.       Две партии позади, но пламя соперничества только разгорается — противники жаждут превзойти друг друга, загнав в тупик.       Малек, не отрывая пристального взгляда от доски, выдержал мучительную паузу, а затем молниеносным движением отправил коня на f6.       — Теперь ваш ферзь в ловушке, — самодовольно сказал он, глядя Микаэлю прямо в глаза.       Микаэль сложил руки, словно в отчаянной молитве, но как назло в его разум не стучится ни одна спасительная мысль. И без того измученный и опустошённый, он чувствует, как камень вины перед женой отягощает каждый его вздох. Как теперь принести извинения за свои слова? Принести цветы, одарить подарками? Но нужны ли они ей? А что вообще значит пустое слово «прости»?       Не успев как следует обдумать ход, он машинально двинул ферзя вперёд — на роковое поле h5. С холодным расчётом Малек начинает безжалостно расправляться с вражескими пешками, постепенно оголяя ферзя.       — Подобно ферзю без защиты, одинокий человек беззащитен перед ударами судьбы, — Малек не отрывает взгляда от задумчивого Микаэля. — Ницше говорил об одиночестве как о встрече с собой, — Он говорит механически, словно всю жизнь повторял эту цитату.       — А Эйнштейн учил, что одиночество — пусть к силе, — Малек будто получает удовольствие.       — Может быть.       Микаэль застывает, глядя на танцующие блики на дне янтарной жидкости, но так и не подносит его к губам — не хочет заглушать вину алкоголем.       — Сдаетесь?       Микаэль едва заметно кивает, и оба мужчины одновременно поднимаются, скрепляя сделку крепким рукопожатием.       — Благодарю за сделку.       — Микаэль, приезжайте на охоту в эти выходные, — Малек выдержал паузу, прежде чем добавить почти шёпотом: — с женой.       Его улыбка остаётся сдержанной — он не принимает приглашение всерьёз, считая это простой вежливостью.       — Обязательно.              После ухода Малека Микаэль бесшумно возвращается в спальню. Вокруг пахнет вишней — неповторимый запах Одри, её личная печать. Почему-то в памяти всплывает момент, когда он лично дарил ей эти духи на день рождения, а она открыла коробку только сегодня, спустя столько времени.       Он торопливо расстёгивает воротник рубашки, наконец-то вдыхая полной грудью свежий воздух, и осторожно ложится рядом с женой, стараясь её не разбудить. Аромат её волос сейчас кажется особенно родным, в душе крепнет уверенность: чёрная полоса непременно сменится белой, жизнь вновь станет прежней. Микаэль заботливо укрывает её одеялом, даже не подозревая, что его «раньше» и «сейчас» почти неотличимы.