Капкан

      Ночь дышит в спину. Лунный свет пробирается сквозь окна, осторожно касается постели, бежит по стенам. Одри переворачивается на другой бок, смотрит на спящего мужа, которому поразительно подходит призрачный отблеск, но не прикасается — она не достойна.       «Давай разведёмся?» — произносит она, но исключительно про себя, словно репетирует.       С момента ссоры, прошла, кажется, целая неделя. Целая неделя спортивных тренировок, времяпровождения с Рут — всё, лишь бы чем-то занять голову и не находиться дома. У Микаэля тоже были дела: тендер, сделки, переговоры, и среди всего этого не нашлось времени поговорить. В глубине души она этому даже рада — страшно представить, как будет ему всё объяснять: свою нелюбовь, что виноватой себя чувствует, как на самом деле не заслуживает и каплю его искренней любви.       «Я тебя не люблю. Давай разведёмся?» — Снова про себя повторяет. Это кажется ей более честным ответом, хоть и болезненным. Неужели так просто в этом признаться?       — Поговори со мной, — Одри произносит это вслух, отчего Микаэль почти мгновенно просыпается. — Пожалуйста.       — Дорогая, что-то случилось? — Спрашивает он обеспокоенно, сбрасывая дремоту.       «Наш брак большая ошибка. Давай разведёмся?» — Хочет произнести, но не может. Сердце мечется, кажется, что сейчас выпрыгнет из груди. Кровь учащённо барабанит в висках, в ушах отдаётся звенящая тишина, пронзая мозг острым клинком. Воздух словно застрял в трубе и не проходит в лёгкие.       — Почему ты молчишь? — Микаэль приподнимается, руку к её щеке прикладывая. Тёплые пальцы обжигают кожу, по телу будто проходит электрический разряд, и Одри чувствует себя до невозможности слабой.       Как бы ни хотелось расправить крылья — они не прорезаются. Она сама безжалостно их оторвала, оставив кровоточащие раны. Сама наложила на себя невидимые цепи, что крепко удерживают её холодом металла. Стоит ли теперь проявлять сочувствие к себе?       «Я тебя использовала». — Один ответ честнее другого. Губы не дают этим горько-правдивым словам сорваться, не выпускают наружу, словно захлопнувшаяся ловушка. Одри становится чудовищно страшно: что будет, если это произойдёт против её воли? Как она будет смотреть в глаза, которые превратились в мёртвое море? Как она сможет предать эту невзаимную любовь, в которой нуждается, как в спасательном круге?       — Я.…— Нет, она не скажет этого сейчас. Даже под дулом пистолета не скажет. Не хватит духу. — Я просто подумала о том, что нам надо принять приглашение Синнера.       Микаэль осторожно перевернулся на бок и пристально посмотрел на жену, пытаясь понять, шутит ли она.       — Дорогая, разве мы не могли поговорить об этом утром?       Одри возмущённо фыркает.       — Когда ты уходишь, я ещё сплю. — Натянув на себя одеяло, её взгляд теряется в замысловатых узорах потолка, будто там написаны все тайны этого чёртового мира. — Забудь, прошу тебя.       Тревожная тишина затаилась где-то в дальних углах комнаты, контролируя каждый вздох. Микаэль посмотрел на будильник — два часа ночи.       Сон не идёт. Мысли, как стая голодных птиц, кружат из стороны в сторону. В этот момент он с острой ясностью осознает, что дни могли быть ярче, наполнены жизнью: в пустой комнате грохотал бы суетливый ремонт, едкий запах штукатурки до тошноты наполнил бы воздух — но от этого они были бы только счастливы. Наверное, их споры были бы громче и жарче нынешних — но это были бы счастливые споры о том, какие обои поклеить в детской: под мальчика или девочку.       Воспоминания уносят далеко, в Грецию, в тот уединенный прибрежный отель, где Одри дрожащими руками протянула тест на беременность с отчётливо видными полосками. Это был самый счастливый момент в его жизни — после него настала бесконечная, растянувшаяся мгла непонимания. Как дошло до того, что они потеряли их малыша — ту хрупкую ниточку, которая связала бы их?       — Ты спишь? — Голос разрывает тишину, как канцелярский нож.       — Не сплю, — Одри отвечает тихо.       — Давай поговорим?       — О чём?       Кажется, что река общих тем для разговора обмелела.       — О нас.       По-хорошему, этот разговор должен был состояться ещё раньше. Тогда, когда он решал рабочие вопросы — его жена тонула одна в пучине страха, не держась даже за родную мать. Что, как не его бездействие виновато в причине её одиночества?       — Я пытаюсь понять тебя, Одри, — прошептал он, осторожно наклоняясь рядом. — Но ты будто отталкиваешь меня.       — Я сама себя не понимаю, — она снова разворачивается к нему лицом, глядя с сожалением. — Прости меня.       «Прости за то, что не люблю, за то, что вру, за всё...». — Эти жестокие слова рвутся из клетки подсознания, захватывают мысли, лишают сна. Но она отмахивается с таким безразличием, будто это не имеет значения. Стерпится — слюбится — думала она во время поспешной регистрации брака. Но почему за два года сердце не оттаяло?       — За что прощать то? — с добродушной иронией спрашивает Микаэль, на что Одри про себя хмыкает. — Нам просто надо это всё пережить. Вместе.       И Микаэль готов перестроить свой график, пожертвовать большую часть рабочего времени на жену: оставаться с ней утром подольше, чтобы она лично его провожала. На выходных уезжать на природу только вдвоём, полностью отключив все средства связи. Готов даже принять приглашение Малека, как бы сильно ему это не претило.       — У Синнера дача в очень тихом местечке, — Микаэль наблюдает за реакцией Одри. — Я сначала хотел отказать, но сейчас мне кажется, что выходные, проведённые там, пойдут нам на пользу.       — Выстрелим в косулю и станет легче? — Одри тихо смеётся.       — Ты же не любишь стрелять в животных.       — Я закрою глаза.       И это прозвучало, как обещание — обещание самой себе. Кто-то ведь живёт без любви, но находит утешение в другом: в детях, в профессии, в хобби, в банальных покупках, за которые многие бы продали душу. Пора перестать себя жалеть — пора жить, наслаждаться и, даже если не любить, научиться.       Смысл слов Эврипида о божественном смирении наконец открылся ей — возможно, в том и кроется секрет человеческого счастья.

***

      Одри сидит, нервно скрестив руки на груди, каждые несколько секунд бросая взгляды на мать. Женщина, с которой связано так много — и одновременно ничего. Её тень всегда была рядом, но голос никогда не откликался.       Она никогда не нуждалась и не нуждается в деньгах — ни при отце, ни при муже, готовых вытрясти всю планету ради одной её прихоти. Но единственным, неизменным желанием остаётся получить защиту — защиту от собственной матери. У всех девочек были любящие мамы: в выходные они играли в гольф, вместе выбирали наряды, обсуждали первые свидания и парней. А у Одри — нескончаемый фонтан жгучих упреков в собственной несостоятельности, бессмысленные запреты и тотальный контроль, в результате чего каждый день становился борьбой за право оставаться собой.       Стоило дверям университета распахнуться, приглашая во взрослую жизнь, Одри, словно в отчаянии прыгая с обрыва, проскочила в двери ЗАГСа. Но едва ли этот брак спас её положение — коварная тень материнского контроля дотянулась и сюда, накрыла новую жизнь своим черным плащом, поглотив всё светлое и свободное.       В статусе вдовы она держится с абсолютно ледяным равнодушием, словно потеря отца своей дочери — лишь мимолетная сплетня среди светских львиц, которые, проливая фальшивые слезы над могилой, будут перемывать кости умершему и его семье.       — Другого выхода нет? — В голосе женщины пробежала горечь, но она не отводит взгляда от семейного юриста.       — К сожалению, нет. Долги мистера Свона оказались больше, чем предполагалось. — Адвокат поправил очки. — Банк подал иск в суд с требованием продажи имущества для погашения долга.       Одри нахмурилась, но на лице матери не дрогнул ни единый мускул.       — Он был наивен, его могли ввести в заблуждение. — миссис Свон машинально опустила чашку кофе. — Мы можем оспорить долг?       Адвокат невозмутимо ответил:       — Я и мои помощники проверили — юридически всё чисто. Если миссис Коллинз согласится — её активы, передавшиеся по наследству, могут погасить большую часть, или полностью весь долг.       — Значит нельзя, — ответ Одри острый, как отточенное лезвие. — Придется продавать дом.       В материнском взгляде она читает лишь неодобрительную злобу.       — Ты сошла с ума?       Одри молчит.       — Ты понимаешь, что этот дом — всё, что у меня осталось? — Голос наполняется немым отчаянием. — Ты совсем не хочешь идти навстречу!       Навстречу идти не хочется — слишком высоко забралась обида, подобно сизой туче, обложившей небо, перекрыла все понятия о морали. Она настрадалась достаточно, чаша обид переполнилась — теперь пришла пора мстить.       — В таком случае, я советую найти вам профессионального риелтора, — адвокат решительно прервал назревший спор. — И привести дом в идеальное состояние для скорой продажи.       По завершении диалога мужчина неспешно встал из-за стола, и мать с дочерью вежливо последовали его примеру.       — Мистер Эванс, я не буду спешить с продажей, — миссис Свон одарила Одри ядовитым взглядом.— Я всё ещё не теряю надежды, что мы сможем договориться.       — В таком случае, жду вашего звонка, — мужчина кивнул и вскоре покинул дом. Как только за ним закрылась дверь, споры вспыхнули с новыми, ещё более яростными обвинениями.       — Ты эгоистка! — Процедила она. — Микаэль обеспечивает тебя больше, чем ты того заслуживаешь. Стоит тебе захотеть, он выкупит для тебя целый Лондон. Но тебе мало — тебе сверху нужны отцовские активы, которыми можно было погасить долг.       — У меня есть в кого, — губы Одри расплылись в язвительной полуулыбке. — Жаль, что в газете не напишут, что истинная причина сердечного приступа папы его жена — Беатрис Свон во всей её ядовитой красе.       Одри садится на место, закинув ногу на ногу, наблюдая за мечущейся от негодования из стороны в сторону матерью. Всё могло сложиться иначе, будь Беатрис настоящей женой и матерью на деле, а не на словах и документах. В душе саднит незаживающая рана, но боль эта — не за мать, а за себя.       — Ты до сих пор не можешь мне простить смерть отца, поэтому жаждешь, чтобы я была выкинута на улицу. — Беатрис шагнула к ней вплотную, и аромат жасмина кажется теперь не просто сладким — удушающе приторным, почти с отталкивающем шлейфом. — Твой отец надоел мне при жизни, после смерти оставил кучу долгов и тебя с огромной ненавистью.       — У тебя была возможность развестись, — напоминание Одри прозвучало, как холодный укор, — но вместо этого ты всё детство изливала на меня весь негатив. И продолжаешь изливать.       Немного подумав, нервно теребя миниатюрные серёжки, она добавила:       — Это заложено в твоей психологии — только подавляя мою личность, ты можешь компенсировать собственную несостоятельность.       — Если бы ты не поторопилась замуж, из тебя получился бы хороший психолог. — Эти слова прозвучали как издевательство, но Одри глубоко плевать. — Только ты не способна разобраться в собственной жизни. Ты элементарно не смогла выносить ребёнка.       По венам течёт парализующий яд, медленно сковывая движения. Глаза, как молодая весенняя листва, наполнились горькой росинкой — но она застыла, не в силах скатиться. Кто-то без разрешения открыл форточку в душу, и теперь там хозяйничает противный, злой сквозняк, пробирающийся в самые укромные уголки.       — Ты думаешь, Наум вечно будет свободолюбивым подростком?       Одри поспешно встаёт и хватает свою сумку, лишь бы избежать очередных материнских поучений, которые она считает бредом. Но уйти ей не дала Беатрис, больно хватая за запястье.       — Женский век короткий. Тебе лучше сейчас задуматься о детях — Микаэль не вечный, и у него есть другие наследники.       — Я его жена, и этого достаточно! — Она пытается вырваться, но материнская хватка побеждает, примагничивает взгляды.       — Именно, что ты жена — разреши свою проблему, пока не поздно.       Беатрис почти мгновенно отпустила, и Одри направилась к двери, покидая дом, который не сохранил детских воспоминаний — но запечатлел, как птичка пыталась вырваться из гнезда, и какую цену отдала за это.       Лишь оказавшись за рулём своего автомобиля, она дала волю слезам. Появление ребёнка могло бы решить главную проблему — ту, что не измеряется деньгами: это мог быть мальчик — с глазами цвета изумрудов Одри и волосами, белее свежевыпавшего снега, как у Микаэля. В мечтах она выбирала им одинаковые наряды — чтобы подчеркнуть семейную схожесть отца и сына. Все заботы о ребёнке полностью На ней — и в этом она бы нашла своё счастье.       Но реальность иная. Сначала нужно дать организму отдохнуть, восстановить гармонию в отношениях с мужем — и лишь после этого всё наладится само собой, и вопрос о детях можно будет поднять снова.       С растущим ужасом Одри понимает: в таком развитии событий ей суждено лишь принимать любовь, не умея дарить её в ответ. Как бы это ни было цинично, возможно, пока не стоит тащить маленького человечка в эту жизнь. Только счастливая мама сможет вырастить здоровую личность — Одри могла бы наслаждаться безлимитной картой, делать покупки с утра до вечера и все проблемы сваливать на сильные мужские плечи, но ей достаточно по-настоящему любить.       Но где та любовь, о которой пишут в книгах, на которой строится мировой кинематограф и совершаются героические поступки? Она её не чувствует — ощущение любви застилает благодарность за любовь, но не заменяет нежную привязанность.       В лучах искристого солнца обручальное кольцо вспыхивает, отражая блики её ночного обещания самой себе. План мести, который она лелеяла с недавней смерти отца успешно выполнен — скоро мать лишится всего. И теперь можно по-настоящему начать жить.

***

      Когда закатное солнце окрасило лондонское небо, они успели покинуть город. Розовые облака переливаются с алым цветом и танцуют в раме панорамных окон. Пунцовый свет, словно кисть художника, скользит по потолку и белым стенам, чуть-чуть касается стола, на котором Одри сосредоточено режет салаты.       Дача Малека оказалась куда скромнее, чем она себе представляла. Одноэтажный дом с двускатной крышей включает две, а возможно, и три спальни, помимо кухни. Для такого солидного человека это даже странно — не похож он на любителя домашнего минимализма.       В то время как Одри аккуратно нарезает огурцы для салата, мужчины, сменив одежду на «ghillie suit» отправляются в лес с гладкоствольным оружием.       Микаэль напряжённо смотрит в бинокль, пытаясь разглядеть дичь в густых зарослях — пусто.       — Сезон на косулю идёт до октября, а по ощущениям — будто в августе всех переловили, — он устало выдохнул, не сводя глаз с пустого леса.       — Терпение, друг мой, — спокойно ответил Малек, — излишние эмоции только спугнут добычу. В охоте главное — спокойствие и расчёт.       Томительное молчание висит в воздухе, сопровождаясь лишь пением птиц и отдалённым шумом клёна.       — Как вы смотрите на то, чтобы перейти на «ты»?       Микаэль принял предложение спокойно, хотя сам факт сближения слегка выбивает его из колеи.       — Было бы неплохо, — губы растянулись в дежурной улыбке. — Комично, если мы вместе проводим выходные, но всё ещё обращаемся к друг другу официально.       Микаэль продолжает высматривать добычу, не поддерживая разговор. С каждой минутой идея нахождения здесь кажется сомнительной. Можно было взять Одри, арендовать какой-нибудь домик в лесу и без всякой охоты провести время вдвоём. Почему эта идея не пришла в голову раньше?       — Иногда ирония судьбы заключается в том, что те, кому ты безоговорочно доверяешь, становятся твоими охотниками, — произнёс Малек, не отрывая взгляда от пустоты перед собой.       Долгожданная косуля появилась в поле зрения — грациозная, но совсем невинная и безобидная, словно небесная посланница, с большими глазами, полными доверия. Её шкура переливается в лучах закатного солнца, и Малек, даже не дрогнув, вскинул оружие.       Раздался оглушительный выстрел, похоронивший лесную тишину — косуля, словно подкошенная, рухнула на зелёную гладь луга, а её кровь, подобно алой ленте, окрасила траву в трагические тона. И снова тишина — тяжёлая, давящая, словно могильная плита. Кажется, убили не просто косулю, а растеряли что-то бесконечно важное, возвышенное, что-то, что ушло вместе с её душой.       После ужина напряжение спало, но никуда не ушло — в воздухе повисла незримая радиация, медленно и неотвратимо проникая в каждый уголок пространства, отравляя атмосферу до критических пределов. Микаэль устало откинулся на спинку кресла у камина, его плечи тяжело опустились — и вовсе не потому, что он предвкушает утро понедельника, пусть завтра только суббота, пусть выходные только начались.       Малек неторопливо расположился в кресле рядом, в его руке едва покачивался бокал ароматного виски со льдом, источающего легкий дымок.       — Твоя жена вкусно готовит, — звучит как констатация факта, с которой Микаэль соглашается, пусть она почти не готовит.       — В понедельник уже начнётся процесс благоустройства, — Микаэль переводит тему. — Надеюсь, что уложимся быстро.       Он наливает воду из графина, что стоит на столе, делает неторопливый глоток — прохладная вода сейчас как никогда кстати освежает пересохшее горло.       — Кропотливость — залог успеха. Во всех отношениях, — Малек, последовав примеру, пригубил напиток.       Мысли Микаэля возвращаются к Одри. Ему хочется с ней поговорить по-человечески — не так, как это было прошлой ночью, а открыть занавес, проговорить проблемы, и, наконец, разрешить.       — Ходят слухи, что твоя тёща продаёт дом, — треск поленьев в камине стал громче, отражаясь от стен зловещим эхом. — Это правда?       — Нет, — он сделал короткую, но весомую паузу. — Сплетники вечно разносят непонятного рода слухи, не имея ни грамма доказательств.       Не желая развивать тему разговора дальше, он тактично извинился, вежливо пожелал спокойной ночи и тихо удалился в выделенную спальню.       Одри неподвижно стоит в спальне у окна, то ли не заметив, то ли намеренно проигнорировав звук открывающейся двери. Он подходит, обнимает, осторожно целует в затылок — его фирменный лимонный аромат варьируется с запахом её вишни. Одри по-прежнему стоит, подобно гордой вершине, не поддаётся на ласки — все мысли нагло вмешиваются в этот сокровенный момент.       — Почему не спишь? — Тихо спрашивает, отодвигая прядь назад.       — Я всё думаю о том, как ты продолжаешь любить такую тварь, как я, — она разворачивается, смотрит на удивлённые глаза и чувствует, как мужские руки легли на её плечи. — Я плохо поступаю с мамой во всей этой ситуации. Но я не могу переступить через себя и простить.       Невольно вспоминается тот самый день, когда стоя у больничной реанимации, организм не принимал даже маковой росинки. Казалось, что надежда умрёт последней — и действительно, она ушла на моменте, когда аппарат уведомил об остановке сердца, не приходя в сознание. Последующие летние месяцы как в тумане: июнь, июль и теперь всё рассеивается в августе — но ожидается промозглый ливень, который приведёт с собой осень.       — Тебе не нужны активы, — голос звучит внушающе, — в любой момент тебе может придти уведомление о перечислении любой суммы. Ты только назови цифры.       — Дело не в деньгах! Неужели ты не понимаешь?       Одри отстраняется, метается по всей комнате, не находит места.       — Я хочу, чтобы мама познала нищету, — голос дрожит от злобы. — Папа умер из-за неё, и она должна за это ответить!       — Думаешь, месть принесёт тебе облегчение? — Он по-прежнему невозмутим, словно наблюдает издалека. — А что потом?       — Что потом? — переспрашивает Одри, истерически рассмеявшись, и её смех звучит как скрежет метталла по стеклу.        На этот вопрос она не отвечает. Резко распахивает двери в ванную и, не оборачиваясь, с оглушительным хлопком запирается изнутри.       Вода яростно хлещет то кипятком, то льдом, пока в голове вихрем кружатся мысли о том, как поступить и какое решение принять. Наконец её пальцы касаются воды — не холодной и не горячей, а именно такой, какая нужна: достаточно тёплой, чтобы смыть следы ярости, и достаточно прохладной, чтобы вернуть ясность мысли.       Решительность, которой так не хватает, ускользает, зато гордыня накаляется докрасна — значит, пора возвращаться в свою жизнь. Оставаться себе верной — искусство, требующее невероятной силы воли и стойкости, но она обязательно справится. Тихо проскользнет на кухню, выпьет зелёный чай, а затем — теплые объятия мужа, такие, какие дарят только самые любящие жёны.       Спальня встретила пустотой — Микаэля нет. Лишь его телефон безмолвно лежит на кровати, мерцанием экрана намекая, что хозяин не мог уйти далеко. Одри понимает: им обоим нужно успокоиться, переосмыслить сказанное и помириться. Но не сейчас. Сейчас единственный путь — на кухню.       В поисках зелёного чая она методично обыскала все полки, — но тщетно. Этот факт почему-то не удивляет: хозяин этой дачи явно предпочитает обжигающий виски.       — Одри, вам не спится? — за её спиной раздаётся бархатисто-мягкий голос, заставив её обернуться.