циники

Вокс тактильный. Как собака. Он собирает людей ладонями. Трогает, щупает, давит пальцами и впивается ногтями. Если гладят его — он не отходит, он ластится к рукам и виляет хвостом. Вокс знает: слова работают только тогда, когда у них есть кожа. Ладонь поверх ладони — и под эпидермисом начинает шевелиться доверие. Объятие со спины — и человек внезапно решает, что мир не рухнет сегодня. Пальцы на горле — и ублюдка начинает корёжить. — Ты не сложнее, чем деревянный стул, Винсент. Твои желания примитивны, а оттого и очевидны. Аластор хрипит, царапает чужую ладонь поверх своей шеи. Он улыбается, но как-то истерично. Потому что Вокс продолжает давить. Это единственный вид прикосновения, который Аластор ему позволяет. И это бесит. Бесит Аластор. Бесит его кожа — слишком живая, слишком чувствительная. Бесит то, как он кривит свою рожу, будто любое прикосновение — грязь, которую хочется стряхнуть, отмыть и выжечь. Даже когда Вокс задевает его случайно, краем пальцев, Аластор корчит это лицо. Как будто его облили помоями и отключили воду. И от этого ещё больше хочется трогать, уж точно, не нежно. Хочется зарыться ладонью в его вьющиеся волосы, почувствовать, как они пружинят, как череп послушно отклоняется назад. На секунду — просто чтобы почувствовать контроль. Что некуда деться. На миг — только на один миг — полное совпадение тел и власти. А потом приложить его головой о какую-то поверхность и смотреть, как тонкие черты смазываются в кровавое месиво. Чтобы это выражение исчезло, чтобы отвращение наконец сменило адрес. Вокс крутит эту мысль во рту, как конфетку. Она сладкая, липкая. Её хочется оставить себе под языком, рассасывая дальше, не торопясь. Но Аластор в его руках дёргается, тело срывается в судорогу — не от страха, а от нехватки воздуха. Слишком хрупкий, слишком живой. Вокс сжимает челюсть. Он ненавидит, что это его останавливает.