циники

Валентино никогда не хотел всего. Всего хотят идиоты и трупы. Ну, возможно, ещё Вокс, но это отдельная категория. Ему хватало маленького королевства — тёплого, влажного, пахнущего потом и сексом. Похоть, сжатая до размеров студии. Больше сотни душ, сковываемые контрактом. Больше сотни слабостей. Этого было достаточно, чтобы чувствовать себя королём. Он правил не силой. Он правил прикосновением. Знал, когда прогнуться — чтобы вжаться. Когда подыграть — чтобы дали больше. Когда надавить — чтобы заскулили. Когда обольстить — чтобы сами легли к ногам. Корона у него была невидимая. Она сидела между ладоней. В местах, куда стыдно смотреть, но невозможно не хотеть. Валентино владел грешниками, потому что знал, где у них мягко. Не сердце, не совесть, а места пониже. Он отдавал себе отчёт, что не самый сильный. Что есть грешники тяжелее, громче, опаснее. С большим влиянием, с когтями поострее. И он никогда не спорил с этим. Спорят те, кому есть что доказывать. А ещё Вокс, но это отдельная категория. Валентино просто стоял по правую руку от него и держал поводок, когда того заносило. Чуть потянуть, чутка нажать. Не силой — привычкой. И он откровенно упивался этим. Потому что приятно, когда бешеный цербер слушает тебя. Когда в своём внутреннем списке он ставит тебя выше остальных, когда зверь замирает под ладонью, когда млеет от прикосновений и отдаёт в ответ ещё больше — ярости, страсти, себя. Валентино не был хозяином. Он был тем, кого признают. В конце концов, они партнёры. А ещё — любовники. И иногда этого достаточно, чтобы чувствовать себя богом. Чего Валентино не знал, так это того, что у цербера был хозяин. Никем не признанный, не коронованный. Просто тот, кто умел давить когтями в самые больные точки. И превращать грозного цербера в скулящую псину — не лаской, а фактом своего существования. Ублюдка в их королевство приволок сам Вокс. Привязал к стулу. Катал по территории, как трофей, как доказательство силы. Слюна, дыхание, руки — всё наружу, всё напоказ. Вокс стелился перед ним телом, желаниями, душой. А ублюдку было похер. Он говорил это из раза в раз, смакуя каждое слово, чавкая, извергая оскорбления. Он говорил, что от Вокса пасёт слабостью, что вся его власть построена из мокрого картона, который расслаивается, плесневеет и гниёт. Что он ему нахрен не всрался. И вот тут Валентино почувствовал укол. Не страх, а ревность. Холодную, липкую, сидящую под кожей. Потому что Вокс бесился, дёргался, давил сильнее, нагибался ниже. Как будто ещё чуть-чуть — и его наконец увидят. Как будто ещё одно прикосновение, ещё один рывок — и презрение треснет. А оно не трескалось. Валентино видел это и понимал: он не конкурирует за тело. Он конкурирует за значение. И проигрывает тому, кто даже не пытается. Это злило и унижало, а ещё возбуждало так, что хотелось выдрать себе что-нибудь живое, лишь бы не чувствовать. Потому что цербер слушался его, Валентино. А хотел этого ублюдка Аластора. Он действовал из почти медицинского любопытства, просто чтобы посмотреть, почувствовать, понять, что есть в этом посредственном ублюдке, чего нет у него. Валентино держит его одной парой рук, другой исследует каждое движение. Растягивает двумя пальцами насухую, потому что кровь — это тоже неплохой аналог смазки. Ублюдок дёргается и пытается вырываться, но это не то, на что стоило бы обращать внимание: он был скован путами сделки, а у Валентино был кинк на изнасилование. А ещё у него стояло крепче, когда он вжимал голову ублюдка в поверхность стола, проверяя пределы, фиксируя реакции, и чувствовал запах пота, тёплую кожу, напряжение. И, наверное, нужно признать, в этом было что-то притягательное: иметь сильнейшего грешника в Аду, натягивать его, видеть холодное отторжение, смешанное с яростью, чувствовать его напряжённое тело под своими ладонями, оставлять синяки, царапины, ощущать сопротивление мышц, давление, силу, которая не может прорваться. — Неприятно, должно быть, что теперь он не тебе тапки в зубах приносит, да? — Аластор улыбается, а жёлтые от налёта зубы противно скрипят. Валентино морщится. Нет, всё-таки он так и не понял, что в этом ублюдке особенного. Такие вещи понимают только отбитые психи. И Вокс, но это отдельная категория.