циники

Аластору восемь, когда в дом напротив въезжает семья. Он наблюдает за этим из окна. Сначала видно грузовик. Слишком большой, слишком громкий. Он стоит посреди улицы, как ошибка в расчётах. Как вещь, которую забыли вычеркнуть. Он не вписывается и ломает симметрию. Он делает видимой всю фальшь аккуратного района. Аластор смотрит и чувствует, как что-то смещается. Мир становится чуть менее правильным, чуть более тесным. Мама печёт банановый хлеб, с по радио вещают новости. Кухня пахнет сахаром и притворством. Она говорит, что было бы неплохо познакомиться с новыми соседями. Так принято, так делают нормальные люди. Аластору восемь, и он не понимает, зачем добровольно впускать в жизнь то, что уже испортило вид из окна. Он не понимает слова «гостеприимство». Аластор лениво ковыряется в тарелке. Он держит спину прямо и не касается спинки стула, потому что мама сказала — так нельзя. Потому что приличия важнее удобства. Он называет своё имя и возраст чётко, будто отвечает на контрольный вопрос. Улыбается, когда к нему обращаются. Улыбка получается правильная. Тренированная. Такая, за которую не делают замечаний. — О, какая прелесть! Они с Винсентом почти ровесники! Женщина с белокурыми волосами улыбается слишком широко и слишком долго. Она тушит сигарету и машет мужу, чтобы тот подлил маме шампанского. Пузырьки поднимаются вверх, как чужие разговоры — бессмысленные и обязательные. Мама поправляет Аластору чёлку. Пальцы задерживаются дольше, чем нужно и она говорит, что ему стоит пойти поиграть с этим Винсентом. Потому что детям нужны друзья. Аластору восемь. И он не понимает, как можно подружиться с человеком, которого видишь в первый раз. Он не понимает, зачем вообще нужны друзья. — Привет. Ты… ты живёшь в том доме напротив, да? Большие глаза разного цвета смотрят снизу вверх, не моргая, будто ответ действительно важен. Аластор кивает. — У вас там… — Винсент запинается, потом решается. — У вас розы красивые. Мама говорила. Прямо очень. Мальчишка ковыряет носком деревянный пол, будто пытается выдрать из него тайну. Аластор снова кивает. Винсент поднимает взгляд, будто вспомнил что-то срочное, жизненно важное. — Слушай, а тебе акулы нравятся? Мне — да. Они, знаешь, никогда не спят. Ну, почти. И если у них отрезать плавник, они всё равно плывут. Пока не умрут. Круто, да? Он улыбается так, будто только что поделился сокровищем. Аластору восемь. И он впервые видит, чтобы у человека так светились глаза. *** Аластору десять, он ходит в пятый класс. Он аккуратно выводит каждую букву в тетради, потому что мама говорила — писать нужно красиво. Красиво значит правильно. Аластору десять, и он тщательно прячет содранные коленки. Он следит, чтобы рубашка не задиралась и не показывала синяки на спине. Он двигается осторожно, как будто тело — это временная конструкция, которую нельзя лишний раз трогать. Аластор снова и снова выводит буквы. Не торопится, не давит. Он знает, что спешка портит почерк. На отдельном клочке бумаги он пишет имена. Медленно. Разборчиво. — Ты с ними в одном классе учишься, да? У Винсента писклявый голос. Он врезается в личное пространство и застревает в ушах тонким звоном. У него слишком большие зубы и горбатый нос. Непропорционально. Некрасиво. А значит — неправильно. — Да. Пауза. — Но они придурки. Аластор пожимает плечами и продолжает выводить буквы. Не ускоряется. Не замедляется. Почерк не должен зависеть от разговоров. В столовой никого нет. Это правильно. Аластор любит есть в тишине и одиночестве, когда слышно только ложку и собственное дыхание. Винсент сидит напротив. Караулит его каждый раз. Хотя уроки у младших заканчиваются раньше, и ему давно пора быть где-то ещё. Аластору десять. И он не понимает, почему Винсент к нему липнет. ***  — Ты знал, что некоторые виды акул не откладывают яйца? Винсент сидит прямо на мокром бетоне и противно чавкает туфлями, будто нарочно. Вода хлюпает и Аластор думает, что подошва наверняка отклеится.  — Они вынашивают детёнышей внутри. В утробе. Обычно их там трое, иногда, больше. Пауза. — Но рождается всего один. Тот, кто съел своих сородичей. Винсент произносит это без эмоций. Почти с интересом. Как будто делится фактом из учебника, а не сценой из кошмара. Аластору тринадцать, и до этого дня он всегда успевал дойти домой до ливня. Теперь они сидят под навесом спортзала. Школа уже закрыта, а это единственное место, где более-менее сухо. Аластор предпочёл бы сидеть здесь один, но Винсент почему-то ждёт его после уроков каждый день. Как будто это тоже часть расписания. Им всё равно по пути, одна улица, параллельные дома. Для Винсента этого достаточно, чтобы называть их друзьями. Аластору тринадцать, и он не отмахивается от этого ярлыка. Потому что мама всегда хотела, чтобы они у него были. Даже такие. Это можно потерпеть. Хотя бы потому, что Винсент, по крайней мере, бывает забавным. Он смотрит документалки про акул на DVD-дисках, а потом пересказывает их так, будто сам стоял по колено в океане и лично открывал каждый факт. Как будто камеры были для статистов, а акулы — его личный проект. Когда нервничает, он всё время поправляет очки. Два пальца, быстрый жест, снова и снова. Как тик. Наверное это он и был, Аластор не видел смысла думать об этом слишком долго. А ещё он всегда хочет быть первым. Первым сказать, первым узнать, первым объяснить, даже если никто не спрашивал. Таких называют выскочками. Аластор знает, потому что в одиннадцать его тоже так называли. Пока он не построил стену, пока не перестал думать о чужом мнении не больше пяти секунд. Аластору тринадцать, и от Винсента исходит тепло — оно не кричит, не давит, не требует ответа, но оно есть, оно ощущается в воздухе, почти как запах мокрого бетона после дождя, и Аластор впервые замечает, что не всегда неприятно, когда кто-то находится рядом. ***  Аластору пятнадцать, и он вдруг задаётся вопросом о собственных предпочтениях. Что-то вокруг сдвинулось, поменялось, а он и не заметил новых тенденций.  Девочки резко начали мазать губы пахучим вишнёвым блеском. Красным и липким, словно сигнал для всех остальных. Мальчики толкали в туалете журналы с моделями в бикини, пряча их между раковинами, как тайники. Всё одновременно слишком явное и слишком обязательное, чтобы не замечать. Аластору пятнадцать, а его тело никак не реагирует. Его это не волнует. Волнует только навязчивое желание окружающих втянуть его в этот разврат и запачкать липкими пальцами. Он согласился из вежливости. Той вежливости, которая закручивается в детстве под череп и остаётся там навсегда. Мама говорила, что с девушками нужно вести себя почтительно. Поэтому домой они идут вместе. Она что-то болтает — про учебу, про других, про что-то ещё, что не важно. Аластор слушает как белый фон, пустой лист, на котором слова растворяются. Из транса его выводит лёгкий поцелуй в щёку и розовый румянец напротив. Маленькая вспышка цвета, как чужое вторжение в его спокойствие. Аластор торчит в ванной на десять минут дольше. Скребёт, трогает, смывает, пытается снять с себя эпидермис, сдирая ощущения слоями. Смывает запах, смывает тепло, смывает чужие прикосновения, чтобы тело снова стало его.  — Она поцеловала тебя! Я видел! Винсент пялится на него этими разноцветными глазами, будто забыл, как моргать. Слишком близко, слишком ярко, слишком сразу. — Вы типа теперь встречаетесь? Аластор инстинктивно трёт щёку и морщится. Действие лишнее. Неважно. Щека ещё помнит чужое тепло, чужой румянец. Винсент — невоспитанный мальчишка и он любит смотреть в окна, подглядывать, фиксировать чужое. И Аластор знает это, знает, что за этим вниманием скрывается любопытство и азарт. — Но мы же после школы всё равно вместе домой ходить будем? Фраза висит. Лёгкая, как проверка, как маленький тест. Аластор кивает. Потому что ему тоже нравится фиксировать чужое, инородное. И вот это инородное в Винсенте — тепло. Искреннее, неприкрытое, странно работающее тепло, которого у Аластора никогда не было и не будет, если он сам его не возьмёт. Оно липнет, прилипает к нему, будто мир пытается доказать, что у него есть то, чего у него нет. И Аластору хочется разобрать это на части, выдрать, присвоить, перепрошить себе. Аластору пятнадцать, и он впервые понимает, зачем ему нужны «друзья». Не для смеха. Не для разговоров. Для чужого материала. Для чужой искренности, чужого тепла, чужой беспомощной открытости, которую можно взять, изучить и сделать частью себя. *** Аластору почти девятнадцать, и школу он закончил уже два года назад. Высокие планы всё ещё лежат обломками, а реальность всё та же — те же коридоры, тот же запах антисептика, те же часы, которые идут слишком медленно и слишком быстро одновременно. Теперь правильно и неправильно он решает сам. Мама почти не говорит. Иногда что-то шепчет сухими, обескровленными губами, и Аластор наклоняется ближе не потому, что боится не услышать, а потому что так положено. Аластор никуда не поступает. Он остаётся в этом городе. Работает на двух работах, полуофициально, без иллюзий. Думает, что когда это закончится, он просто всё продаст и уедет. Куда — не важно. Важно — подальше. И в какой-то момент это действительно заканчивается. Мама говорила, что на похоронах нельзя плакать. Что человек умирает только физически, а душа продолжает жить дальше. Аластору плевать. Он не плачет. Он бьётся в беззвучной истерике и чувствует, как внутри образуется пустота, которая не заполняется воздухом. Ему нужно что-то тёплое. К Винсенту он заваливается почти трезвый. Тот закончил школу чуть меньше года назад и теперь готовится к поступлению в колледж. У него появились новые знакомые, отдельное жильё и всё те же документалки про акул, которые он смотрит с прежним, почти детским интересом. Аластору почти девятнадцать, поэтому он покупает алкоголь на зашарпанной заправке, где никто особенно не смотрит в лицо. Ему не хочется рассказывать. Рассказы — это просьбы. Аластор не просит. Ему хочется понять, откуда у Винсента это тепло. Что именно в нём работает так, что глаза всё ещё блестят, будто мир не окончательно сломан. Они пьют в каком-то сквере, говорят ни о чём, а потом идут домой. Аластору почти девятнадцать, когда он целуется во второй раз в жизни. И это оказывается совсем не тем, о чём говорят другие. Это не вспышка и не откровение. Это реакция. Контакт. Передача импульса. Он фиксирует ощущения, как всегда фиксирует всё важное. Отмечает, что тело реагирует, но не смыслом, а фактом. Как отклик на раздражитель. Почему-то это не вызывает отвращения. Почему-то это даже приятно. Не из-за желания, а из-за близости. Из-за того, что кто-то рядом дышит, держит и не исчезает. Аластор понимает, что это работает. Значит, это можно изучить. Аластору почти девятнадцать, и у него нет иллюзий. Он не называет это любовью. Он называет это социальным экспериментом. Потому что эксперимент — это честно. Потому что эксперимент не требует взаимности. Он решает, что нужно копать глубже. Докопаться до источника тепла. Понять механизм. И если придётся — оборвать резко, чтобы не растягивать. В конце концов, они же друзья.