циники

Вокс никогда не видел в людях себе равных. Он считал себя лучше, выше, более достойным, как неоспоримый факт, который просто есть. Он не испытывал искренней радости за кого-то, не умел переживать чужой успех, потому что каждый такой успех ощущался как ошибка, как сбой не в его пользу. Он закусывал губы до крови и растягивал улыбку — аккуратную, социально допустимую, чтобы никто не заметил подмены. Чтобы не поняли, что внутри вместо поздравлений — зависть, густая и липкая. Он давился ею, проглатывая желчь, медленно и упрямо отравляя себя изнутри. Вельвет знала, что это её максимум. Потолок. Линия, выше которой ей не вырасти. Она знала, что не особенная, что никакого дара сверху ей не выдали, что она — фон. Даже если нацепить вычурную одежду, даже если кричать громче других, фон остаётся фоном. Она понимала, что собственных знаний и умений не хватает. Что честно — никак. Что единственный способ добиться чего-то — перерезать других. Наступив им на горло. Вырвав язык, руки и глаза из холодного расчета. Только забрав у них то важное, что делает их особенными, можно стать кем-то самой. Идеи. Проекты. Знакомых. Чужие ходы, чужие связи, чужую удачу. Всё, что плохо лежит, всё, что можно отнять — не испачкавшись кровью, а просто вовремя протянув руки. Валентино никогда не тянулся к высокому. Смысла нет — выше головы всё равно не прыгнуть, а успех родителей и старшего брата не переплюнуть, хоть расшибись. Он это понял рано и без трагедии. Просто как данность. Зато этим можно пользоваться. Можно тянуть ресурсы — долго, лениво, как паразит, который слишком хорошо устроился, чтобы оправдываться. Можно жить в своё удовольствие, плыть по течению и не грести — течение само вынесет, куда надо. Можно не думать о завтра, потому что кто-то уже подумал за тебя и заплатил наперед. Велосипед не изобрести заново. Валентино это знал. И главное — ему это было совершенно не нужно. В теории самые отвратительные гены могут сплестись и в муках родить миру самое отвратительное чудовище. Симбиоз пороков, болезней и мутаций, собранный в одно целое без права на отступление. Главное — чтобы старания окупились. Главное — иметь цель. Мечту. Что-то, что будет кормить это чудовище, как материнское молоко: регулярно, слепо, до тех пор, пока оно не встанет на ноги и не начнёт жрать всё вокруг само. Вокс щедро закладывал в чрево собственное лицемерие. Он обольщал людей, убеждал, давил, брал за горло мягко и без следов. Заставлял их верить, что этот больной эмбрион действительно чего-то стоит. Что нужно всего лишь вложить больше денег — и плод отдаст им вдвойне, вырастет, окрепнет и начнёт пожирать себе подобных. Вельвет шила платья почти с материнской нежностью. Натягивала ткань, маскировала откровенное уродство, приглаживала швы. Пипл хавает только красивое — значит, проект обязан выглядеть соответствующе. Красота как анестезия. Красота как оправдание. Валентино закатывал фундамент. Из крупных купюр, слоями. Чем плотнее основа, тем легче пережить бури и землетрясения. Их чудовище должно стоять крепко: врастать в землю, вгрызаться в неё, вырывать куски почвы, если кто-то попробует его сдвинуть. Не идти — тащить за собой всё вокруг. Но любой плод должен выращиваться в любви, чтобы корень был прочнее. Валентино целует плечи Вельвет, скользит по её рукам, как будто проверяет их на прочность. Руки, которые могут рвать плоть, разрывать сухожилия, проникать внутрь, забирая то, что принадлежит только им. Вокс скользит вниз между её ног. Полные. Мягкие. Он проводит языком по складкам, вытягивает Вельвет из фона, ставит её в центр. Губы следуют за линиями внутренней поверхности бедра, кусают, целуют неудовлетворение, оставшееся от жизни. Вельвет выгибается дугой. Хватает губами Валентино. Он — якорь. Прочный. Неподвижный. Не нужно никому ничего доказывать. Мокрое равновесие остаётся на её коже, как отпечаток. Вокс чувствует, как чужие пальцы и руки контролируют его собственный вес. Валентино тянет за волосы Вокса, поднимает его на уровень. Вельвет дрожит. Тело будто вибрирует между ними, а она стонет — беззвучно, слишком резко, слишком близко к грани. Вокс упирается рукой в матрас, давит, толкается, пытается удержать себя, но каждый толчок в мягкое тело Вала кажется слишком плотным, слишком целым, слишком навязанным. Тесно. Потрясающе. Гипнотически. Слишком близко. И с ними Вокс не чувствует конкуренции. Ни Вельвет, ни Валентино не давят на него, не пытаются занять его место. Они дополняют друг друга и его. Зализывают комплексы, стирают сомнения, создают пространство, где можно просто быть собой и не бояться, что кто-то выйдет вперёд. В этом странном равновесии, между страстью и властью, Вокс ощущает себя цельным — впервые за долгое время. И их больной симбиоз прорастает. Совместная мечта — не светлая, не чистая. Это как семя, вросшее в землю из гнили и амбиций, которое питается их комплексами, их похотью, их жадностью. Из этого семени рождается их «плод» — бизнес, эмбрион, который они растят вместе. Он подчиняет себе всех, кто попадается на пути, поглощает слабых, воспитывает сильных, поднимает своих «родителей» на пьедестал, заставляя служить верно и неукоснительно.