циники

Все счастливые семьи похожи друг на друга до зевоты. А вот безумные — другое дело. Каждая варится в собственном соку, по своему рецепту, с фирменной гнильцой. Вокс уверен, что это чистая биология: какой-то сбой, подгнивший ген, который передаётся по цепочке — от деда к отцу, от отца к сыну, — не спеша, как ржавчина. Он не убивает сразу. Он подтачивает. Делает людей странными, кривыми, слишком тихими или слишком улыбчивыми. А потом смыкает челюсти на целом роде. Вокс думает, что семья Аластора, наверное, именно из таких. Не шумная, не скандальная, а фриковатая. Слишком ровная поверхность, под которой что-то шевелится. Что Аластор — не исключение, а закономерный результат долгого, старательного смешивания больных, надломленных людей. Не ошибка, а итог. Концентрат. Но вот он целует руку женщины и ловит себя на глупой, почти утешительной мысли: от мандаринки всё-таки рождаются апельсины. Что если Аластор фрик, это ещё не повод весить клеймо на всех подряд, по родословной, оптом. — О, Аластор! Как приятно, что ты не забываешь про свою тётушку. — Она жеманно кутается в шаль, и Вокс нехотя признаёт: в этом есть что-то цепляющее. — А кто этот галантный джентльмен? — Прошу прощения, мои манеры, как всегда, хромают, — Аластор театрально хлопает себя ладонью по лбу. — Это Вокс, мой старый приятель. Вокс, это Рози. Моя милейшая тётя. Аластор многозначительно ведёт бровями, и до Вокса с опозданием доходит, чего от него ждут. Он неуклюже протягивает пакет с вином и букет красных роз. Шаблон. Пошлость. Дежурный жест, от которого его самого слегка передёргивает. Но Аластор настоял. Сказал — её любимые цветы, а вино — это универсальный вариант для всех случаев жизни. Вокс почему-то не закладывал в голове вариант, что тёте Аластора может быть не девяносто. Не морщинистая реликвия с семейных фотографий, а статная женщина слегка за сорок. Собранная. Уверенная. Она машет рукой, приглашая их внутрь. Вокс замирает, как идиот. Он не понимает, идти первым или за Аластором. И бесит то, что это вдруг кажется важным. Как будто если он ошибётся сейчас, его тут же вычислят. Разберут по швам. Он ловит себя на желании выпрямиться, втянуть живот, вспомнить, как вообще ведут себя в нормальных домах. Поздновато, конечно. Он не рассчитывал. Когда соглашался поехать с Аластором на день рождения его тёти, это была дурь. Скука. Злость. Желание сделать хоть что-то не по плану. Потому что Аластор — фрик. Потому что он носит винтажное тряпьё и шипит на сенсорные телефоны, как на живое. Воксу казалось, что его везут в глухую провинцию. В дом, где люди до сих пор охотятся на мамонтов и варят суп из того, что шевелится. Это и правда глушь. Просто в глуши стоит усадьба. Аластор кладёт руку ему на плечо и тащит через порог. Вокс резко дёргается. Ему не нравится. Он не собака и не ребёнок, чтобы его водили за ручку. Он уже открывает рот, чтобы огрызнуться, но Рози оборачивается и улыбается. Не извиняюще. Не дружелюбно. Оценивающе. Вокс сразу теряется. Он не знает, куда деть руки. Куда смотреть. Он слишком очевидно здесь лишний. Внутри дом пахнет старьём. Дерево. Бумага. Воск. Запах не тёплый — настоявшийся. Полы скрипят под ногами, будто жалуются. Потолки низко давят, и Вокс ловит себя на желании пригнуть голову, хотя в этом нет смысла. Коридоры кривые, неуютные, как будто строили без плана и без уважения к тем, кто тут будет ходить. Впереди идёт эта женщина — уверенно, спокойно. И Вокса накрывает мысль — простая и мерзкая: это всё её. Вся эта махина. Вся эта тишина. И тут до него доходит. Фрик — это он. Аластор просто всё это время был не на своей территории. А здесь он вписывается. Он не выбивается, не режет глаз. Он часть этого дома, как стены и скрип половиц. Как и Рози — в своём платье в пол, жемчуге на шее и красной помаде, слишком тёмной для дневного света. А Вокс — нет. Он здесь как пятно. Как дорогая вещь, купленная не к месту. Как человек, которого забыли спросить, нужен ли он вообще. Они выходят во внутренний двор. Там расставлены столы с закусками и болтается ещё человек десять. Ни толпы, ни шума — слишком камерно, слишком внимательно. Воксу это не нравится сразу. Рози берёт его под локоть и зачем-то начинает знакомить со всеми подряд. Как экспонат. Как вещь, которую нужно показать со всех сторон. Это пустая трата времени. Имена не задерживаются вообще. Они вылетают из головы сразу, как только Рози тянет его к следующему человеку. Вокс кивает, мямлит что-то невнятное, улыбается с опозданием. Выглядит как болванка с заевшей программой. Он внезапно забывает, кто он такой и как вообще разговаривают с людьми. Слова не цепляются. Мысли плывут. Он чувствует только запах её парфюма — что-то свежее, с горчинкой, вроде липы. И руку на своём локте. Сильную. Не направляющую — ведущую. Так держат, когда не предполагают сопротивления. И Вокс не сопротивляется. Он глушит бокал за бокалом и каждые пару минут косится на часы. Под кожей зудит, будто он влез в чужую одежду на голое тело. Хочется свалить. Запереться в туалете. Закурить. Просто исчезнуть хотя бы на пять минут. Он опирается ладонью о столик и цедит кислый зект. Шампанское дерёт язык, но он продолжает пить, потому что иначе все вокруг точно поймут, что он тут лишний. Руки влажные, холодные, как будто кровь до них доходит с задержкой. Аластор появляется со спины и хлопает его по плечу. Вокс вздрагивает так резко, что едва не давится. Сердце подпрыгивает к горлу. Он уже достаточно пьян, а Аластора он, к несчастью, знает. Поэтому его вдруг тянет открыть рот. — А я не видел твоего подарка. Он смотрит на Аластора внимательнее, чем нужно. Вообще-то это не его дело. Но Рози цепляет. Воксу правда интересно, что дарят женщине вроде неё. Что дарит человек, который явно знает её и её предпочтения. — Ничего особенного, — лениво отвечает Аластор. — Я дарю ей одно и то же уже много лет. Универсальный подарок. Подходит к любому празднику. Он щипает Вокса за щёку, как ребёнка. Легко, почти нежно. Вокс криво улыбается и думает, что когда пьянеет, у него всегда появляется этот идиотский румянец. — Ты ведь останешься на ужин? — Аластор всё ещё держит его за плечо. Пальцы лежат слишком уверенно, слишком по-хозяйски. Шёпот у самого уха — и это уже не вопрос. Это констатация. Воксу даже не предлагают выбрать. Это какое-то издевательство. Вокс не может перестать дёргать себя за пиджак, за бабочку, за манжеты. Ткань раздражает, будто она живая и нарочно липнет. Руки вообще не знают, куда себя деть. Им нужно за что-то цепляться. За складку, за край, за что угодно, лишь бы не болтаться бесполезно. Аластор находит его у машины. Вокс, честно-честно, не собирался сбегать. Он просто вывалился наружу, потому что внутри стало тесно. Ему нужно было десять минут. Всего десять, чтобы побыть одному и не чувствовать на себе чужие взгляды. Выкурить косячок. Сбросить напряжение, как перегретый пар. Он успевает. Докурить. Затушить. Щедро облиться одеколоном, чтобы запах травки не бил в нос. Он почти приходит в норму — ровно до того момента, как Аластор снова хватает его за плечо. И тащит обратно через весь дом, будто Вокс — забытая вещь, которую нужно срочно вернуть на место. В столовой Вокс искренне надеется, что те человек десять из внутреннего двора сейчас подтянутся. Что будет шум, разговоры, кто-то ещё. Но нет. За столом они сидят вдвоём. Слишком просторно и слишком тихо. Рози появляется с сервировочной тележкой. Катит её сама, без прислуги. Расставляет тарелки, приборы, напевает что-то на французском — легко, почти весело. Вокс следит за её руками и чувствует, как снова начинает ёрзать. Она садится прямо напротив него. Намеренно. Аластор почему-то занимает место слева, во главе стола. Как будто так и должно быть. — Мы только втроём? — у Вокса от затянувшегося молчания ломается голос. Он сам это слышит. Почти писк. Почти жалко. — Да, дорогой, — Рози улыбается широко, слишком тепло, и зачем-то накрывает его руку своей. — То были просто знакомые. А ужин у нас принято проводить в кругу семьи. Но раз Аластор привёл тебя с собой, ты — наш званый гость. От её прикосновения Воксу становится не по себе. Кожа светлая, ухоженная, почти фарфоровая — такая, какой обычно не доверяешь, потому что она всегда что-то маскирует. И правда: на внутренней стороне ладони чувствуются жёсткие мозоли. Не бытовые. Не случайные. Такие не появляются сами. Вокс машинально сглатывает и думает, что так бывает у людей, которые сжимают рукоять до побелевших костяшек. Значит, нож она держит уверенно. Перед ним слишком много приборов. Вокс вырос в простой семье, где одна вилка, один нож — и если ими нельзя что-то выковырять, значит, это не еда. Он пытается повторять за Рози, держать вилку как она, нож как она, но всё выглядит скованно, нелепо. Поэтому он больше пьёт, чем ест. Бокал, по крайней мере, он правильно держать умеет. — Рози, у мяса поистине нежнейший вкус! — Аластор закидывает голову, прикрывает глаза, будто он первый раз в жизни пробует что-то, кроме воздуха. Вокс морщится: такое ощущение, что его принуждают восхищаться вместе с ним. — Ох, милый, ты мне льстишь, — Рози улыбается как будто без усилий, а потом спокойно добавляет: — Мясо всегда маринуют в алкоголе. Тогда вкус гуще, насыщеннее. Они о чём-то ещё болтают. Вокс не слушает. Пьёт. Кивает. Вымученно улыбается, когда взгляд с кем-то пересекается. Тело ватное, сознание плывёт, мир скользит сквозь пальцы. Он откидывается на спинку стула и почти теряет связь с реальностью, когда чужая нога без туфли цепляет его штанину. Лёгкое касание сначала, потом настойчивее — ведёт вверх по бедру. Вокс дергается. Сердце прыгает. Поднимает взгляд — Рози подмигивает. Дерьмо. Сука, дерьмо. Он не понимает, насколько это вообще этично, и как реагировать. Аластор рядом треплется, спокойно, ровно, будто мир нормален, будто его сейчас не разрывает изнутри. Чужая лодыжка неспешно скользит по внутренней части бедра. Вверх, вниз, ещё раз. Вокс съёживается, прижимается ближе к столу, пытаясь спрятаться от этого безумия. Рози ведёт разговор, смеётся, уточняет что-то — будто ничего не происходит. Вокс горит изнутри. Пьяный, мутный, но чужая ступня так приятно давит на пах, что разум сдаётся. Хочется снять рубашку, пиджак к чёрту, бабочку — куда подальше. Но он сидит, млеет, глушит вино, потому что в глотке резко пересохло. Рози затягивает его в какую-то комнату и целует резко, смеясь так, что смех режет. Кусает шею, без предупреждения, расстёгивает рубашку своими тонкими пальцами. Вокс щупает её за талию, руки опускаются к заднице, сжимают, притягивая к себе. У Вокса были женщины постарше, и это всегда хорошо, потому что им достаточно лет и опыта, чтобы знать, чего они хотят, и говорить об этом прямо. Рози — из тех, кто не церемонится. Она седлает его бедра, задаёт свой ритм. Вокс мнёт её, целует грудь, водит языком по соску. Рука тянется ниже, потому что у него тоже достаточно опыта и он имеет представление, как работает женская физиология. Но Рози перехватывает его руки, прижимает к кровати. Кусает, царапает ключицы до крови. Она резко меняет их местами. Ногти впиваются в спину, Вокс морщится, пытается сдвинуть её руки, но она цепляется ещё сильнее, кусает, раздирает кожу, будто пробует его. Вокс просыпается утром один. Сушняк, тело ломит, мышцы болят, как после побоища. Он смотрит в зеркало и видит спину, превращённую в месиво из царапин разной глубины. Шея, грудь, живот — укусы, синяки уже расползаются, как грязные тени. Это определённо не был приятный опыт. Вокс просто хочет найти Аластора, быстро откланяться и свалить к чертовой матери отсюда. Они пересекаются в гостиной. Аластор смотрит на него так, как будто видит впервые. Вокс знает, что выглядит не фреш, поэтому выдаёт ровно: — Я жду тебя на улице возле главного входа. Косяк выкуриваю минут за семь. Если не приходишь к этому времени — уезжаю без тебя. Аластор всё ещё отморожен, пялится, будто видит мутанта. Потом как-то нервно говорит: — Не знал, что ты куришь травку. Вокс пожимает плечами: — Ты никогда не спрашивал. Минут через шесть Аластор подходит вместе с Рози. Он нервно идёт на два шага позади неё, как провинившийся ребёнок. Рози проходит мимо Вокса, сухо целует в щеку, как будто случайно. Вокс чуть теряется, но не успевает понять, что это значит. А потом Рози поворачивается к Аластору, хмуро смотрит и говорит: — Похоже, в этом году твой подарок содержит в себе лишние добавки. Мясо… насквозь пропитано химией. Вокс морщит лоб, не понимает, о чём речь. А в воздухе остаётся горьковатый, липкий осадок.