циники

Вокс стоит между столами, мажет по залу убогой шуткой и по-человечески рад, что его развлекательная программа закончится через три минуты. Так Аластор показал на пальцах, после чего снова уткнулся в ебучую аппаратуру и начал крутить какие-то гайки. Воксу отсюда не видно, что именно он там крутит, но и это второстепенно. Он в последний раз улыбается, поздравляет именинника, бросает финальную шутку про зубастую вагину — и наконец выходит из душного зала. Схема отработана хорошо, Вокс тоже отработал хорошо, аппаратура — подкачала. Наверное, поэтому Аластор собьёт сейчас цену, чтобы на сайте не висели недовольные отзывы. Вокс проблемы в плохих отзывах не видит. В конце концов, сайт клепал он, а значит, и подтереть неугодное сможет без лишних движений. Но Аластор почему-то свято верит, что написанное пером не вырубишь топором. Поэтому из раза в раз искал компромиссы, ведомый своими принципами. Конкретно сейчас Воксу похуй, какие там у Аластора принципы. Вокса куда больше занимает закрытая крышка унитаза и кокаин на ней. Он ногтем, с показной аккуратностью, режет дорожки. Во рту скапливается вязкая слюна, руки трясёт так, что пиздец. Дорожки выходят жирные, кривые, ни черта не эстетичные, но сейчас не до вкуса — приспичило. Остатки он, если что, языком собрать не побрезгует. Ура, ура, ура. Вокс наклоняется, зажимает одну ноздрю пальцем — и наконец-то прилетает. Резко. Он кривится: слизистую жжёт, будто туда песка насыпали. Неприятно. Но это хуйня. Мелочь. Потому что в следующую секунду он снова здесь. Собранный. Сфокусированный. Как будто его вернули на место и прикрутили обратно, потуже. Он наспех протирает крышку унитаза рукавом — не потому что чисто, а потому что так принято врать себе — умывается холодной водой и выходит к машине. О нет, о нет, о нет. Минет, пхах. Заперта. А это значит, что Аластор всё ещё ковыряется с деньгами. С клиентом. С «ну вы же понимаете». С двойне блядской аппаратурой, которая, конечно, виновата больше всех. Вокс мог бы уже быть на полпути к какой-нибудь бляди — под кайфом его всегда клинит на еблю, — но вместо этого приходится стоять и пальцем выковыривать из-под кожи сороконожку. Она там шевелится, сука, царапает изнутри, и остановиться нельзя, потому что она начинает ползти по предплечью выше. Вокс прислоняется к машине, рука будто сама сжимается, кожа натягивается и тянется. Пальцы дергаются, будто живут своей жизнью, средний палец резко вырастает, длинный, скользкий, можно показывать факи аппаратуре, можно миру, можно самому себе. Слизь где-то под ногтями, дрянь ползёт в пальцы, и он пытается выдавить её, но только ощущение усиливается, как будто пальцы вообще не его. Он делает шаг, потом ещё один, ноги рвано барахтаются, мозг хрипит и перескакивает с одного раздражителя на другой: свет, тёплый металл, холодный воздух, шум улицы, смех, чужие шаги — всё сливается в одно, дерганое, липкое и острое. Вокс морщится, рот пересох, слюна вязнет, руки дрожат, глаза будто наружу давят, а мысли скачут, срываются, как нитки из старого свитера. Всё тело — чужое, но он как будто знает, что это он. Но не совсем. Потому что под кайфом он еб-ли-вый, понятно? Стук сердца и ритм шагов перестают совпадать, улица вдруг кажется узкой, будто коробкой из-под обуви, и он хочет идти, но идёт туда, куда пинают пальцы, куда ведёт боль в плечах и запястьях, где кожа слишком чувствительная, где средний палец всё ещё длинный, скользкий, показывающий факи всему миру. Вокс бесится. Не потому что что-то не так — а потому что всё как будто мимо. Пик откатывается рывками, оставляя внутри липкую пустоту, как если бы кто-то облизал череп изнутри и ушёл. Разрядки нет. Есть зуд. Есть шум. Он ходит вокруг машины, сбивается со счёта, снова оказывается у водительской двери. Стёкла тёмные, отражают не то. Лицо в них плывёт, распадается на куски, и Вокс резко отводит взгляд. Не сейчас. Поясницу тянет. Чешется. Нет — не чешется, а двигается. Там что-то есть. Он запускает пальцы под куртку, давит, трет, будто можно выдавить это наружу. Под кожей перекатывается, живёт своей жизнью, не спрашивает разрешения. Пусть будет сороконожка. Пожалуйста, пусть будет она. Сороконожка — логичная. У неё много ног, поэтому так и ощущается: сразу везде, сразу никак. Она длинная, холодная, аккуратная. Она знает, куда ползёт. Только не медведка. Медведка — это ошибка. Это когда что-то толстое и слепое копошится, не понимая зачем. Вокс дёргается, снова чешет поясницу, до боли, до жжения, пока ощущение не расползается выше, ниже, в стороны. Машина будто чуть дышит. Асфальт под ногами мягкий, как резина. Вокс останавливается, прижимается плечом к двери и старается не думать, что если он сейчас замрёт, эта штука внутри решит, что можно расти дальше. — Мои поздравления, Винсент! Вокс сегодня покорил умы публики, поэтому нам щедро отслюнявили на чай. — Аластор чересчур нежно щипает его за щёку. Кожа под пальцами будто не его — тянется, запаздывает, возвращается с лишним. Вокса передёргивает. Винсент. Нет. Это имя больше не приклеивается. Оно слазит, как старая наклейка, оставляя липкую, грязную пустоту. Он его стёр. Переписал. Пережевал и проглотил, чтобы не вылезало обратно. Он — Вокс. По факту. По документам. По тому, как внутри щёлкает, когда кто-то лезет не туда. Аластор, значит, всё равно их различает. Вокс чувствует, как мысль расползается, ветвится, оставляет за собой мокрый след. Хороший мальчик. Не он. Тот, из зала. Тот, который смеялся вовремя, говорил правильно, ловил взгляд. А Винсент — это здесь. Это сейчас. Это дрожь под кожей и неприятное знание, что его только что назвали не по ошибке. Щёка всё ещё горит. Или пульсирует. Или это уже не щёка. Он улыбается — потому что так надо — и ловит себя на том, что не уверен, кто именно сейчас улыбается: он или тот, кого только что похвалили. Рука Аластора соскальзывает с щеки дальше по лицу, стирая кровь из-под носа, как лишнюю грязь. Вокс замечает, как тот машинально облизывает пальцы, и думает, что этому психу просто сказочно повезло: Вокс сейчас в такой финансовой яме, что его можно хоть на цепь посадить, хоть на сцену выгнать — лаять по команде, крутить педали в грёбаной пачке и ещё улыбаться. Полностью наплевав на собственную гордость. Мысль злая, липкая, не оформленная до конца. В следующий момент Вокс резко наваливается на него со спины, всем телом, без предупреждения, как будто проверяет — выдержит или нет. Аластор глухо выдыхает и упирается руками в хлам в багажнике: железо, тряпьё, что-то скрипит и сдвигается, жалобно, как кость под ботинком. О да, о да, о да. Даже самой паршивой псине иногда нужна ласка — не потому что заслужила, а чтобы не вцепилась зубами в руку, из которой капает корм. Аластор, похоже, это понимает. Он не дёргается, не отстраняется, просто позволяет: Вокс утыкается носом в шею, вдыхает тепло кожи, проводит языком — собирая пот, металлический привкус, что-то чужое и тревожное. Вкус не нравится, но оторваться сложнее, чем продолжать. Наверное, на чай им всё-таки отслюнявили не совсем добровольно. У Аластора, в конце концов, принципы вообще штука гибкая. Особенно когда дело касается денег. Вокс жмётся сзади, липнет, трётся пахом о его задницу — не глядя, не думая, просто чтобы было хоть какое-то трение, хоть что-то, что не распадается под руками. В теле на секунду проступает тупое, почти блаженное ощущение, и Вокс цепляется за него, как за край стола в шатающемся помещении. Вокс ладонями скользит по чужому животу, по груди, трет соски прямо через рубашку и рвано дышит в шею, продолжая толкаться бедрами — движение ради самого трения, без цели, без мысли. На Аластора у него вставало пару раз, да и то вскользь; у самого Аластора вообще непонятно, когда в последний раз что-то поднималось. Вокс скорее автоматически, по выученной схеме, сжимает рукой чужой вялый член сквозь ткань брюк и белья — проверка без надежды. В спине всё ещё что-то ползает, мерзко и настойчиво, а пальцы по ощущениям вытянулись ещё сантиметров на пять — и это почему-то веселит. Вокс выдыхает смешок вперемешку со стоном ровно в тот момент, когда Аластор разворачивается к нему лицом. Ох, бля. Он ведь сжимал действительно крепко. Аластор выставляет колено вперёд, и Вокс видит, как что‑то липкое, вязкое мешается с тёмным цветом глаз. Хочется принять это на свой счёт — очень хочется, — но внутри всё равно ползает блядская мерзость, скребётся, шуршит. Не страх, не отвращение, а какое‑то постороннее движение, будто тело живёт с ним не совсем в унисон. Он опирается одной рукой Аластору на плечо, цепляется, будто за поручень в трясущемся вагоне, а другой яростно царапает себе спину сзади. Сороконожку хочется выковырять, выдрать к чёртовой матери, но это желание тонет в другом — более густом, горячем, требовательном. Кончить хочется сильнее, чем избавиться от этого ползания. Вокс действительно трётся о колено, без стыда, без попытки выглядеть человеком — как псина, нашедшая единственную точку, где зуд хоть немного стихает. Давление простреливает вверх по животу, в грудь, в горло. Мир сужается до контакта: ткань, тепло, упор. Всё остальное — шум. Аластор тянет его за брюки, расстегивает, приспуская, и это движение кажется Воксу почти оглушительным. Воздух будто становится плотнее. Остаётся только тонкая ткань белья — последняя, смешная граница. Тело реагирует раньше, чем мысль успевает оформиться: дёргается, подаётся, вжимается сильнее, требуя ещё, потому что иначе его просто разорвёт изнутри. Но Аластор резко убирает колено, и Вокс почти воет, голова пульсирует, тело шевелится в рваных импульсах. — Сукаа, вернии…, — он тычится лицом в шею, дышит горячо, рвано, будто каждое дыхание рвёт на куски пространство вокруг, прикусывает чужую мочку уха. — Сам. Аластор оттягивает резинку белья, приспуская ткань вниз, и в ладонь Вокса падает собственный налитый, горячий хер. В голове Вокса всё дрожит, вибрирует, как будто череп внутри наполнен вязкой жидкостью, которая бьётся волнами в такт сердцу. Аластор сжимает кулак поверх чужого и начинает надрачивать в рваном темпе — удары — рваные, колючие, будто куски времени вылетают из реальности и прилипают к коже, к нервам, к спине, к вискам. Вокс стонет, стон разрывается на трещины, рвётся, смешивается с трепетом мышц и дрожью, оргазм накрывает медленно, мучительно, как волна, которая одновременно бьёт и прилипает, растекается по телу рваным, липким потоком. На пару секунд он углушает всё — сороконожка в спине замирает, но под кожей ещё шевелится мерзкая, липкая скользкая дрянь, пытаясь пробить путь к тазу. Кровь грохочет в ушах, ноги дрожат, стопы ватные, всё тело одновременно хочет оттолкнуться и вцепиться. Всё вокруг дрожит, мерцает, пульсирует, ритмы дыхания, сердца и движения сливаются в одно шершавое, липкое ощущение, которое нельзя удержать, нельзя вырвать, нельзя успокоить. Вокс задыхается от себя, от звука, от ощущений — всё скользит, всё трясётся, будто реальность сама распадается и прилипает к коже, к костям, к сознанию. Ап, ап, ап. Аластор толкает его в сторону, потом ещё раз проверяет что-то в багажнике, а затем тянет Вокса за локоть к пассажирскому сидению. Движения замедленные, как будто время вязнет в воздухе, потому что блять штаны болтаются где-то на середине бедра, но Аластору плевать. Он сажает Вокса в машину, тело Вокса дрожит, нервы горят, а сознание скользит и прилипает к каждой точке контакта. Потом Аластор нежно берёт его за подбородок, шипит прямо в лицо, и голос будто скользит по ушам и черепу одновременно: — Надеюсь, полиции ты сможешь подтвердить, что во время убийства лучшего друга именинника у нас с тобой был потрясный секс в машине, пока нажравшиеся в хлам гости не заметили пропажу их собутыльника. Слова разрываются в голове Вокса, пульсируют и прилипают к слизистой, смешиваются с рваным дыханием и ощущением, что каждая клетка тела растягивается и скользит. Тело реагирует быстрее мозга, руки сжимаются, спина выгибается, дыхание рваное и тяжёлое, а мыслей почти нет — только это липкое, дрожащее, шершавое ощущение «здесь и сейчас», где весь мир слипается и распадается одновременно.