циники

Вокс жадно облизывается, когда посиневшая рожа сбоку начинает что-то втирать про срыв. От этого придурка пасёт застоявшейся кислятиной. Так пахнет в квартирах, в которых давно перестали открывать окна: там скапливается перегар, мусор, что-то прелое, что-то человеческое, испорченное и забытое. Вокс это знает. Он бывает в таких местах чаще, чем стоило бы, чаще, чем можно было бы как-то внятно объяснить. признание без самообмана; Аластор говорил, что врать можно кому угодно, только не самому себе. Вокс с остервенением вбивал себе это в голову, повторяя про себя слова, чтобы лучше запомнить. И вместе с этим медленно прокручивал нож, когда тот входил в чужое брюхо и шёл по кругу, цепляя что-то тёплое и податливое внутри. Аластор говорил, что таблетки никогда не дадут того облегчения, какое даёт жестокое насилие и налитые ужасом глаза. Вокс соглашался, потому что внутри уже было это знание, сырое и неприятное. Он позволял ему оформиться в чужие слова, а потом вёл руку глубже, проталкивал кулак в горячую плоть, чувствуя, как она уступает и расходится под давлением, и не разбирая сгребал в ладонь внутренности. От этого действительно становилось хорошо, тяжело и густо, с мутным животным откликом, который медленно растекался в голове. Аластор наверняка говорил что-то ещё, но Вокс переставал различать слова, он внимал уже не смыслу, а сахарной интонации, чувствуя давление где-то под кожей. Муравьи сначала настойчиво копали вглубь, а потом сбивались и начинали медленно расползается, уходя ниже, отдавая липким теплом. Потому что Аластор нависал сзади и его горячее дыхание ложилось на шею, ведя и направляя. Вокс цеплялся за это, рвано выдыхая и ловя каждое движение, каждое одобрение, и двигался уже не сам, а под направляющей рукой, потому что без этого всё снова начинало расползаться и терять форму. ответственность за действия; Синяя рожа сбоку мямлит что-то ещё, но Воксу уже до пизды. Он знает, что дальше всё будет по накатанной схеме: сначала Аластор с деланным беспокойством задаст пару уточняющих вопросов, а уже после сессии аккуратно выдвинет его скрипучий стул из плотного кольца. Это всегда вопрос времени и систематической ломки Вокса. У полиции не будет вопросов. В конце концов, домашняя поножовщина в пьяном угаре — не является чем-то новым.  Аластор всегда маринует двоих сразу, держит на медленном огне, может тянуть неделями, кромсая чужую психику и терпение по кускам, пока внутри не остаётся только бешенство. Вокс не спрашивает, откуда такие наклонности, не хочет слышать ответ. Он стоит на работе и презентует отчёт по прибыли за последний месяц, листает слайды, двигает губами, но не слышит собственного голоса. Он тонет в гуле крови в висках, и звук становится вязким. По пояснице расползается нервная чесотка, от которой не избавиться, только терпеть и делать вид, что всё под контролем. Аластор говорил, что никаких муравьёв не существует, что это всё побочки, что Вокс просто слишком долго торчал на препаратах, и теперь тело подсовывает старые ощущения, когда ему вздумается. разделение фантазии и реальности; Вокс жуёт фильтр от сигареты, когда возится с ужином, и тот быстро размокает, горчит на языке сильнее, чем подгоревшие яйца на сковородке. Получается дерьмо, он это понимает ещё до того, как переворачивает, но всё равно ковыряет лопаткой дальше. Проще было бы заказать доставку. Намного проще, но Вокс недавно сел и пересчитал разницу между тратами и зарплатой, и цифры встали не в его пользу.  Где-то его всё таки наебали. Аластор так и не выписал ему справку, хотя обещал. А потом Вокс сам лоханулся и они заключили сделку. Вокс просто старался быть лучше, он правда старался, блять, понравиться, вписаться, сделать всё правильно. Он наплевал на анализы, раскрошил половину таблетки прямо телефоном. Ему должно было этого хватить. Ему этого, блять, хватило, потому что он был чистым два месяца. Два чёртовых месяца, и это звучало как нихера себе достижение. Аластор даже отслюнявил ему жетон. Мир вокруг был охуенно ясен, Вокс как будто наконец проснулся. Он не чувствовал ничего лишнего. Адреналин иногда облизывал живот, но вот размалёванная кровью рожа уже уходила на второй план, становилась просто деталью, которую можно игнорировать. Он долго мыл руки в раковине тогда, наблюдая, как вода уходит тёмной, как разводы не исчезают сразу, а только размазываются. Вокс был невероятно горд собой, он даже хотел пригласить Аластора выпить. Но потом он усадил его за стол и сжал голову ладонями, фиксируя и не давая отвернуться. — Ты совсем не понимаешь, когда тебе что-то говорят, да? — Я понимаю… — Ничерта ты не понимаешь, — тихо перебивает Аластор, пальцы уже в волосах, тянут назад заставляя открыть шею. — Ты интересен, когда трещишь по швам. Когда тебя ведёт. Когда ты живой, а не вот это вот… — он усмехается прямо в кожу. Тёплое дыхание скользит по коже, язык медленно проходит по шее, и Вокс дёргается от прикосновений. Пальцы сжимаются сильнее. — Ещё раз сожрёшь свои таблетки — я выпишу тебе твою справку. И ты пойдёшь обратно. В свою скучную, серую жизнь, где ты никому нахрен не нужен. Вокс молчит, сглатывает и не сразу отвечает. — Я просто хотел… Аластор не даёт договорить — мягче, чем до этого, почти невесомо касается губами виска. И от этого почему-то хуже. — Ну? Баранки гну, думает про себя Вокс, с каким-то тупым, вязким раздражением, которое не даёт нормально зацепиться ни за одну мысль. Он вообще-то пытается впихнуть в себя хоть что-то съедобное, хоть как-то заткнуть эту пустоту внутри, а не прокручивать снова и снова чужие слова и спорить с Аластором у себя в голове, как последний идиот. Это только сильнее бесит, потому что никуда не деться — оно само лезет, само разворачивается, как будто его туда тянут. От привычки стоило бы избавиться. Причём срочно. Но Вокс застрял где-то между, и это «между» уже начинает казаться постоянным состоянием. Между тогда и сейчас, между хочется и надо, между работой и этими ебучими кругами групповой терапии, между таблетками и кровью, где одно глушит, а второе, наоборот, включает. Он слишком долго сидел на наркоте, чтобы теперь это отпускало просто так. Воздержание не ощущается чем-то чистым или правильным, оно тянется, искажается, как очередной трип, только без кайфа. Всё плывёт, растягивается, цепляется одно за другое, и под кожей остаётся вечный зуд. жёсткая граница: никакого вреда без согласия; Вокс приезжает минут на тридцать раньше официального начала, и это почти смешно — он себя таким преисполненным не чувствовал уже чёрт знает сколько. Его буквально тянет вперёд, он почти летит по коридору к нужной двери, а потом всё равно тормозит, жмётся у стены ещё пару минут, выравнивает дыхание, потому что нельзя вот так сразу, нельзя так явно, он вообще-то взрослый человек, а не какая-то восторженная шавка. В прошлый четверг Аластор сказал: — Думаю, излишнее маринование может испортить блюдо. Вокс тогда кивнул, автоматически, как кивают на что-то умное, даже если до конца не врубился. Он так и не понял, про кого конкретно шла речь — про того посиневшего алкаша или про него самого, и это раздражает до сих пор, потому что, блять, можно же говорить нормально. Но это Аластор, у него всё через эти густые, липкие аллегории, в которых проще увязнуть, чем что-то вытащить. В самом начале Вокс чувствовал себя ебучим гением, когда сложил два плюс два, когда связал эту цикличность пропаж с внутренней монополией на стулья, и всё будто встало на свои места. А сейчас он чувствует себя отчаянным идиотом. Потому что сидеть в тишине, когда за спиной почти вплотную перебирает бумаги Аластор — это нихуя не комфортно. Это давит, сбивает мысли, заставляет держать спину прямо сильнее, и всё время помнить, что он здесь не просто так. Что его сюда привели. И что выйти отсюда просто по своему желанию не получится. Вокс, если честно, и не особо стремится куда-то из этого вылезать. Его всё устраивает ровно настолько, чтобы не дергаться лишний раз, но он не против разбавить этот тотальный красный чем-то ещё, добавить оттенков, чтобы не резало так глаза изнутри. Он ковыряет сухую кутикулу на большом пальце, сдирает заусенец и думает, что их молчание выглядит откровенно тупо. Хотя это они же чуть позже будут тереться друг о друга, как звери, цепляться и скалиться, упиваться этим состоянием. Аластор в такие моменты куда проще, даже странно проще, его ведёт, он раскрывается, в нём это видно — адреналин разгоняет, делает его живым, почти горячим на ощупь. И Вокса тянет к этому, он дуреет от самого контакта, от близости, от того, как легко всё становится в процессе, без этих слоёв и игр. А потом всё схлопывается обратно. И Аластор снова становится этим колючим, закрытым кактусом, к которому лишний раз не подступишься, и будто ничего не было. Какие-то непостижимые метаморфозы. Вокс ловит себя на мысли, что на этом фоне он сам выглядит даже стабильным. Да блять, он намного пизже — у него хотя бы либидо не скачет туда-сюда, его не клинит на крови до полного отупения. У него всё по-проще. Его тянет совсем другое. Его тянет на голос — мягкий, тёплый, с этой еле заметной насмешкой, от которой внутри всё неприятно сжимается. Его тянет на присутствие, на то, как Аластор стоит слишком близко, как касается будто случайно, но всегда чуть дольше, чем нужно. И на этот ебучий блистер таблеток, который постоянно маячит где-то рядом, как напоминание, как вариант, как соблазн, который не отпускает. Вокс сжимает себя в такие моменты сильнее, проводит ладонью по всей длине и в голове само всплывает — чужие шершавые руки, как они ложатся, удерживают, не дают сдвинуться, как от этого по коже идёт тупое, тёплое напряжение, от которого сложно дышать ровно. Он представляет слишком много, цепляется за детали, прокручивает их по кругу, и это уже начинает мешать. Потому что у них, вообще-то, есть дела. контроль и перенаправление; — Как долго ты мочишь своих же пациентов? — у Вокса этот вопрос висел в голове уже хрен знает сколько времени, и сейчас он наконец сорвался наружу. Голос вышел чуть тоньше, чем он хотел. Руки тоже подрагивали, и сидеть в машине снова в тишине становилось почти невыносимо. Аластор не сразу отвечает. Сначала просто смотрит вперёд, а потом чуть поворачивает голову и закусывает губу. — Долго, — говорит он наконец. — Это не всегда мои пациенты. Аластор делает небольшую паузу. — Вокруг, безусловно, много идиотов… — выразительный взгляд скользит по Воксу, — но закономерность трудно не заметить. — Я не понимаю, на что ты намекаешь. — Естественно, — ласково отвечает Аластор. Вокс показательно фыркает и отворачивается к окну, пальцы сами начинают нервно отбивать сбивчивый ритм по рулю. Он даже не замечает, как сжимает его сильнее. Он просто ждёт, когда эти сраные двадцать минут истекут, когда можно будет двинуться дальше и не сидеть в подвешенном состоянии. Поздний вечер тянется бесконечно. Их придурок живёт один — сам рассказывал, как жена свалила, как детей забрала, как он остался в пустой квартире и начал заливать это всё бухлом. Размазывал сопли по лицу прямо на терапии и от этого воспоминания Вокса передёргивает. Вообще-то у него завтра дедлайны. Много. Вообще-то он должен думать об этом, а не сидеть здесь. Но вместо этого у него снова начинает зудеть поясница. Дотянуться нормально не получается, как и почесать. В салоне тесно и неудобно выворачиваться. Вокс стискивает зубы. Он не хочет думать о муравьях. Не хочет вспоминать это ощущается, будто под кожей что-то движется и жрёт. Ему нужно другое. Он хочет вцепиться кому-нибудь в глотку. работа с эмоциями; — Всё, время. Идём. Вокс уже тянется к ремню, разворачивается вполоборота, но его резко вдавливают обратно в сиденье. Не больно, но достаточно, чтобы он замер и раздражённо выдохнул сквозь зубы. Аластор лишь качает головой, как будто Вокс опять чего-то не понял, и смотрит куда-то вперёд. Там, в нужном доме, наконец загорается свет. В окнах, почему-то, мелькает несколько силуэтов. Вокс тихо, протяжно стонет, запрокидывает голову назад и трет лицо ладонями. Это должно помочь. Если вдавить пальцы сильнее, до неприятных искр под веками, появятся цветные пятна. Их можно считать. Можно зацепиться за это и провалиться глубже, подальше от раздражения, к примеру. Должно отпустить. Ничего ведь не случится, если они подождут ещё двадцать минут. А потом, возможно, ещё. Или больше. Но Аластор выплевывает: — Поехали. Высади меня у аптеки на центральной. Вокс замирает на секунду, потом медленно убирает руки от лица. Взгляд становится жёстче. Он, кажется, нашёл глотку, в которую можно вцепиться. — В смысле, блять, поехали? — Вокса реально сейчас разорвёт, он даже не пытается это скрыть, голос срывается на полтона выше. — Он же сам сказал, что живёт один, что у него никого нет, мы, блять, всё уже… давай просто подождём ещё, ну что за хуйня? — Это не имеет смысла, момент упущен, — Аластор даже не смотрит на него сначала, только лениво закатывает глаза, и в этом жесте столько раздражения, что Вокса клинит ещё сильнее. — У меня пропало настроение, ничего не получится. И добавляет уже медленнее, со своим мерзким спокойствием, будто объясняет что-то тупому: — Когда ты не ловишь момент, Вокс, он не ждёт, пока ты соберёшься. — НиЧеГо Не ПоЛуЧиТьСя, — передразнивает Вокс, почти давясь словами, — бедненький, настроение у него пропало… Он нервно смеётся и это уже не звучит нормально. — Давай я тебе сейчас настроение верну, а? Хочешь, я сам туда пойду? Или тебе обязательно рядом стоять и дышать, чтобы всё получилось? Руки трясутся сильнее, чем он готов признать. Он бы сейчас согласился на что угодно, лишь бы это закончилось не вот так. — Я, блять, серьёзно сейчас, — уже тише, — мне это нужно. Он резко отворачивается, вставляет ключ, проворачивает. Двигатель глохнет. — Да ты издеваешься… Ещё раз. Снова глохнет. Пальцы срываются, сцепление не выжимается плавно, всё дёргается, как будто машина тоже решила над ним поиздеваться. — Блять, блять, блять… — он сжимает руль, почти вдавливается в него, — ну давай же, ну давай… Ещё попытка. Ничего. Вокс срывается, бьёт ладонью по рулю, резко, с глухим звуком. — Ничего не получится. Это если и не последняя капля, то явно какая-то с конца, потому что даже Аластор начинает срываться. — Возьми себя в руки. Он хватает Вокса за волосы, тянет на себя и резко разворачивает. В этом движении уже нет ни намёка на прежнюю вальяжность, поэтому пальцы сжимаются сильнее. — Противный, глупый щенок— Он не договаривает. Вокс вцепляется в него первым, с каким-то глухим усилием, толкает в плечи, впечатывает обратно в сиденье. Воздуха становится мало сразу и внутри поднимается одно единственное желание — заткнуть, заставить замолчать, раз и навсегда. Он давит большими пальцами на губы, вдавливает их внутрь, пытается разжать челюсть, как будто правда собирается туда залезть и выдрать язык к чертям. — Открой… — шипит он сквозь зубы. Боль вспыхивает резко. Аластор прокусывает фаланги, до крови. — Сука! — Вокс дёргается, но не отстраняется, только сильнее вжимает его, дыхание сбивается окончательно. Он больше не хочет разбавить палитру. К чёрту оттенки. Пальцы в крови и он размазывает её вслепую по чужому лицу, потому что в темноте нихера не видно, только ощущение липкой кожи под ладонью. Этого мало. Он наклоняется ниже, почти утыкается, проводит языком по щеке, слизывает солёный, тёплый металл и от этого начинает сосать под ложечкой. Аластор дёргается под ним, но ремень держит и не даёт вывернуться. Всегда, блять, пристёгнут, как по учебнику. Вокс рычит тихо, почти на выдохе, и срывается дальше. Цепляет кожу зубами на шее грубее, а потом сжимает уже руками. Спускается ниже, рвёт пуговицы, не расстёгивает толком, просто тянет мешающую ткань. Перед глазами начинает темнеть, края плывут, скатываясь в рваные куски. И это только подстёгивает. Он хочет сильнее. Хочет до конца. Руки опять ползут к горлу, сжимают, почти не контролируя силу. Аластор замирает и перестаёт сопротивляться. Наоборот — его ладонь медленно скользит вниз, по чужому телу, обрисовывая мышцы живота через ткань, он будто что-то для себя решает, собирает выводы прямо на ощупь, и от этого становится только хуже, потому что Вокс не хочет сейчас думать ни о каких выводах. Ему не до этого. Он просто выдыхает резче, глухо стонет, когда чужая рука на пробу давит на пах, и в этот момент всё окончательно сбивается в один рваный, неуправляемый узел. Ебучие метаморфозы. Вообще-то это всё не так должно было выглядеть. Вообще-то они давно уже съехали куда-то в сторону от любой понятной траектории. Вообще-то Аластор не выглядит довольным, но он почему-то всё равно не убирает руку, продолжает сжимать одной ладонью член, а другой почти невесомо скользит по внутренней стороне бедра. Вокс думает, что это закончится плохо. Что через неделю он придёт на терапию, а его стул будет стоять у самой двери. Что он вообще зря сюда полез. Что его сейчас просто разберут по частям и потом соберут обратно как-нибудь неправильно. Он думает обо всём сразу. И одновременно его бедра сами  предательски подаются вверх, клянча ещё больше трения. Аластор морщится, но руки не убирает. Даже наоборот, растягивает ощущение, не даёт ему развалиться или прекратится. Вокс его больше не держит, но это уже ничего не меняет. Вокс беспомощно жмётся лбом к чужой шее, дышит неровно, сбито, и этим дыханием щекочет кожу. Внутри всё слишком живое, слишком острое, и ему от этого одновременно страшно и… хуже не становится. Он оставляет короткие, рваные поцелуи там, где на кожей у Аластора уже проступают синяки, как будто пытается стереть следы предыдущих минут. И сам не замечает, как с губ срывается тихий, сломанный звук, когда Аластор наконец возится с его одеждой, расстёгивая брюки. — Я видел многое… — Аластор хмыкает, почти смеётся, — но такое впервые. Вокс стыдливо опускает взгляд вниз, туда, где ткань белья оттягивает эрекция, и от этого хочется одновременно исчезнуть и остаться ещё на секунду дольше. Он думает, что это перебор. Что надо остановиться. Что надо уехать прямо сейчас. Но Аластор удерживает его за запястье, перехватывает чужую руку и накрывает своей, и Вокс замирает, когда это превращается намеренное движение, от которого у него окончательно пропадает вся способность нормально думать. Он толкается в кулак снова, чуть резче, чем планировал изначально, и сразу же ловит ограничение — ладонь поверх своей не даёт ускориться, не даёт взять темп, который ему нужен. Всё сбивается в одно механическое туда-сюда, одинаковое, повторяющееся, и от этого внутри поднимается тупое, унизительное раздражение. Потому что это не так. Не так, как должно быть. И главное — не так, как он хочет. Лицо Аластора слишком спокойное, сосредоточенное до холодности, и это бесит сильнее всего. Никакой реакции и никакой отдачи. Вокс из принципа подаётся ближе, жмётся и не отступает. Свободной рукой перебирает кудрявые волосы на затылке, резко цепляясь за них. Ведёт носом по щеке, размазывает чужой и свой запах вперемешку. Кровь уже высохла на коже и стала тёплой коркой. И его неожиданно пробивает, когда он слышит сбившееся дыхание Аластора. Совсем не такое ровное, как было раньше. Это короткий, почти незаметный сдвиг, но он цепляет сильнее всего остального. Слишком поздно, чтобы остановиться, и слишком рано, чтобы наконец дойти до конца. Но потом Аластору, видимо, становится скучно — или он просто решает иначе. Он перестаёт двигаться и откидывается спиной на дверь, утягивая Вокса ближе к себе, так, что дистанции уже нет вообще никакой. И вот тогда всё снова меняется. Потому что Вокс продолжает. Из кого-то чистого упрямства. Он наконец-то двигается так, как нужно ему, наконец-то так, как нравится ему, и в этом действительно появляется какой-то намёк на на удовольствие, не сломанное чужим ритмом. Он размазывает смазку по головке большим пальцем, проводит пару раз по всей длине, чуть оттягивая кожу. Аластор лениво перебирает его волосы с редкими проблесками седины между тёмными прядями. В этих движениях есть странная неторопливость, но взгляд он не считает нужным отрывать. Смотрит. И не вмешивается. Вокс скорее заставил себя кончить, чем действительно хотел . Оргазм тянется мучительно медленно, как будто не отпускает, а наоборот удерживает внутри последнюю грань контроля. Он на секунду зажмуривается, потому что отчего-то становится больно и неприятно. Не в теле даже, а где-то глубже, в том самом месте, где обычно просто «облегчение». Он не понимает, что это. Да и неважно уже. Когда всё наконец обрывается, остаётся только пустота и липкая усталость. Вокс резко выдыхает, откидывается назад и почти сразу начинает шарить рукой в бардачке. Салфетки находятся не сразу. Пальцы цепляются за какие-то мелочи, он не смотрит, куда лезет, и вообще не хочет смотреть никуда. Глаза деть некуда. Аластор поправляет рукав, будто ничего не случилось, и только чуть наклоняет голову, разглядывая Вокса сбоку. А потом, как бы между делом, бросает: — Что ж, дорогой друг… сегодня мы, кажется, выяснили любопытную вещь. Вокс хмурится, всё ещё не поднимая глаз. — Какую ещё, блять… — На тебя, оказывается, работает не только давление. Аластор слегка улыбается и делает короткую паузу. — Но и… пряник. У Вокса уже не хватает сил огрызнуться, он лишь машет рукой с ощущением, что его только что куда-то записали.