циники

Красная шапочка доверчиво протянула руку глубже в глотку, и пасть захлопнулась. В желудке волка невыносимо тесно, желчь лениво разъедает кожу, переваривает всё подряд, и места становится всё меньше. Аластор мечтает сломать Воксу обе руки, чтобы тот наконец перестал дёргаться и пришёл в себя. Потому что Вокс — ебучий избранный. Чёртов Оракул, которому почему-то открыто больше, чем остальным. Он должен зубами выгрызть себе выход из этого блядского отеля и, если не захлебнётся по дороге, осветить путь всем остальным. У Вокса на стене висят десятки версий планировки здания, криво склеенные листы, исписанные пометками и попытками поймать логику, которой, кажется, просто не существует; он обходит все коридоры, раз за разом, но так и не находит лестницу. Аластор заботливо рисует на дверях стрелки мелом, чтобы Вокс не потерялся окончательно, потому что здесь можно по незнанию открыть дверь в кладовую и вывалиться на третий этаж. Упс, ещё одна местная раздражающая особенность, которая только усложняет поиск. Вокс, если захочет, способен додуматься до чего-то по-настоящему толкового сам: он протягивает от двери до окна канат, проверяет узлы и предлагает переждать  ночь вместе. Аластор смотрит на него дольше, чем нужно, и где-то глубоко внутри, очень неохотно, появляется что-то похожее на уважение.  Ночью трубы снова ходят ходуном, а стены дрожат. Это не скрип старого здания, а что-то более вязкое и неправильное. Аластор находит подтверждение своей теории, когда окно срывается с петель и размазывается стеклом по полу. Отель уменьшается. У Вокса в глазах бескрайнее небо и свежескошенная трава, в них — бесконечная жажда признания и поиск одобрения. Его бледное лицо глупо вытягивается, когда он рассказывает Аластору, что на кухне за один день его подняли от чистильщика до мешальщика.  — Просто ты сраный избранный. — Что? Ах, да. Вокс же не знает. Он искренне думает, что ему просто так доверили мешать эти чертовы яйца. Он расплывается в благодарностях, когда ему суют в руки пожелтевшую книгу о птичьей икре, работая венчиком активнее. Он должен разбить скорлупу и пальцами добраться до желтка, не расплескав, не упустив, не испортив всё в самом конце. Аластор не знает, как долго срастаются сухожилия, и не знает, сколько ещё протянет отель. Здесь уже до невозможности тесно, стены медленно поджимаются, а оркестр, вечно шляющийся по коридорам, достал ещё лет десять назад. Он внимательно перебирает все заметки Вокса. Там чужая непостижимая логика и чужая одержимость порядком. Аластор пытается высчитать вероятность попадания на первый этаж через дверь в кладовую с первой попытки. На их этаже невероятно шумно: дети из двадцать четвёртого номера носятся в салки, с грохотом врезаясь в стены. Две пожилые леди тащат скрипучий диван, оставляя за собой протяжный, мерзкий визг, а из дымовой шахты, вылезает оркестр и расползается по коридору. Вокс поднимает мятеж, срывая привычный уклад. Он лезет со своим надрывным, почти болезненным пафосом к каждому, несёт проповедь в массы, но она не находит отклика, вязнет в шуме, в чужом равнодушии, в тупых взглядах, которые скользят мимо, теряясь в бесконечном гуле. — Я не понимаю! У Вокса громкая истерика, он захлёбывается в ней, дёргается, не может усидеть на месте. Вокс всё время куда-то рвётся, будто вот-вот опоздает, будто его прямо сейчас снимут с эфира и больше никогда не включат обратно. Аластор не станет говорить, что Вокс в отеле уже три месяца, что эфир давно закончился и имя, скорее всего, уже осело пылью где-то на дне чужой памяти. Это не просто выбьет из колеи — это окончательно развалит то, что и так держится на соплях. Аластору он нужен вменяемым. Хотя бы в той кривой, ломаной версии, которая ещё может двигаться. Вокс и так уже разодрал себе всю кутикулу. Пальцы в крови и заусенцах, потому что он сгрыз ноготь на мизинце почти до мяса. Аластор уже это видел, ничего нового. Обычный надлом, только глубже, с запашком перегара; главное — успеть смазать перелом, пока не пошло трещинами дальше, пока их «избранный» окончательно не выгорел изнутри. Поэтому Аластор подливает виски и начинает мягко умасливать подорванное эго. У Вокса в глазах небо затягивает густой хмурью и трава там же начинает подгнивать. Аластор пропускает жёсткие, тёмные волосы сквозь пальцы, чувствует кожей сухую, ломкую текстуру. Вокс блаженно откидывает голову назад, подставляясь.  Кое-где уже пробивается редкая седина и Аластор гадает, сколько же его новому приятелю лет. Он шепчет в чужой висок свои наблюдения, растягивая слова.  Внутренне рассчитывая, что Вокс сам их сцепит, сам додумает, сам загонит себя туда, куда нужно. Вокс — их долгожданный Оракул, и он должен дойти до очевидного вывода сам: что вход не всегда является выходом. Иногда это коварно замаскированная ловушка, из которой приятно не выбираться. Но Аластор очень хочет. Аластор перестал чувствовать время лет пятьдесят назад, оно у него стёрлось в грязную тряпку, которой вытирают кровь с пола. Он не выходил на улицу со времён Великой депрессии и уже не выйдет. Он не помнит, как пахнет свежий воздух, зато отлично помнит, как в тридцать ему впервые захотелось убить в отеле. В этом действительно была своя эстетика. Люди так долго не живут, если только их не законсервировать. Аластор давно уже где-то там, в этой банке, медленно доходит до нужной кондиции. Он хочет раствориться в бесконечном, в чём-то вечном и вязком, а уже потом, в Аду, о туда он попадёт без всяких вариантов, вскрыть Воксу глотку. За то, что тот как дворовая псина ластится ко всем, кто готов дать ему хоть каплю внимания. За то, что он непроходимо тупой и всё никак не может найти выход из этого сраного отеля. За то, что Аластору приходится сцеловывать с него горячие слёзы и втирать, что Вокс действительно чего-то стоит. У Вокса по пизде идут расчёты, схемы больше не сходятся. Дверь кладовой выплёвывает их на четвёртый этаж, и там всё какое-то слишком пёстрое. Аластор смотрит по сторонам и думает, что оркестр, скорее всего, ползёт именно отсюда, из этой кричащей, пошлой гнили. У Вокса на кухне недовзбитые яйца тухнут в молоке, у него за пазухой венчик и где-то глубоко в голове, под всей этой треснувшей оболочкой, должны лежать ответы на все вопросы. Он же избранный. Тридцать седьмой номер перетекает в десятый без всякого перехода и жилистые руки выдёргивают их оттуда, затаскивая в семнадцатый. — Блядство, да налейте же гостям вина! Оркестр бьёт в барабаны.  Вокруг начинает носиться черт знает кто. У трёх балерин в углу стрелка пошла прямо от бедра на белых колготках, с пачек градом сыплются блестки. Они летят прямо в подносы официантов, проходящих мимо. Из гардеробной вываливается человек десять, занимают свои почётные места за круглым столом. У Вокса в глазах голубые вспышки электричества, отражающиеся в разводах бензина, в них — острое, желание произвести впечатление. Зажечь. Быть замеченным в этом хаосе, который пахнет спиртом и фальшивым гламуром. Вокс выкуривает сигарет шесть подряд, пока рассказывает про себя. Он говорит быстро, вставляя острые шутки между. Вокс неловко смущается в те моменты, когда чужое горячее дыхание задевает ухо. Реакция у него однозначная, даже жалкая в своей прозрачности. Аластор в ней ни секунды не сомневается. Так же, как не сомневается в том, что сильно позже Вокс будет жадно глушить коньяк прямо с горла, развалившись на кровати, потому что весь этот блеск быстро выгорает. Вокс хороший актёр, даже слишком, но социальная батарейка у него сдохшая в ноль. Аластора это раздражает. Не сама слабость — её он даже находит удобной, а риск, что Вокс прямо сейчас перенасытится, перегорит раньше времени, и тогда весь этот их хрупкий, натянутый до предела настрой на этаже просто сдуется. Аластор знает, что будет дальше, ещё в тот момент, когда Вокс через весь стол представляет ему нового долговязого знакомого: — Ал, знакомься, — Вокс почти перебивает сам себя, в его голосе сквозит избыточный энтузиазм, — это Валентино. Аластор улыбается шире. У Валентино позолочен клык, а ещё сколоты верхние зубы. Аластор думает, что он похож на насекомое. Живучее. Назойливое. Возможно, его даже расплющит между сужающихся стен. Ха! Потеха. Но Вокс его веселья не разделяет. Этот тупица заводит интрижку и пускает весь прогресс под откос. Валентино зажимает его у стен в коридоре, стирая ладонями стрелки, нарисованные мелом.  Валентино своим длинным языком может достать до гланд. Он любит зажать Вокса где-нибудь в углу и присосаться к его члену. Вокс обычно ещё недолго думает, но потом голос срывается на вздохе и он выбирает давить на выбритый затылок сильнее. В такие моменты ему становится глубоко похуй на вой труб и крошащиеся стены. На весь этот разваливающийся отель, который на секунду перестаёт существовать. Аластор это знает, потому что Вокс сам рассказывает, вываливает всё подряд. Он, блять, искрений в своих порывах как граната. Вокс вообще быстро цепляется за новое, будто старое перестаёт существовать, стоит появиться чему-то свежему. Аластор срывает зелёные обои со стен, под ними бетон, а в бетоне сокращаются мышцы. Он разрывает их ножом и отель начинает визжать. Вокс может додуматься до чего-то сам. Иногда даже до правильного. Но чаще ему нужен толчок, иначе он застревает, начинает ходить кругами и ластиться не к тем рукам. Повара на кухне бьют ложками в кастрюли, потому что иначе уже не развернуться. Там осталось ничтожно мало места, пространство сужается, и они вынуждены работать, почти вжимаясь друг в друга, дыша в затылки, путая руки. Мешальщики лезут к чистильщикам, цепляются локтями, кто-то орёт, но это ничего не меняет. Две пожилые леди вытаскивают из комнаты шкаф, тащат его по полу, потому что потолок уже давит, и шкаф скоро треснет. Оркестр бьёт набатом, ему тесно в дымовой шахте, он проламывает стену, и двадцать человек вываливаются в коридор и начинают маршировать, не останавливаясь. Вокс зажат между людьми, ему душно, до тошноты, до темноты в глазах. Аластор видит. Сейчас. Вот сейчас он должен встать, сказать что-то, повести их, вспомнить стрелки, которые уже стёрлись, найти этот чёртов вход, который на самом деле выход. Вокс — избранный. Вокс — их Оракул. Вокс заселился в тридцать четвёртый номер и там остался. Его вещи растащили по углам те, кто уже был внутри. У двери нет ключей. Их не бывает. Их выдают только избранным — так сказали пожилые леди, так им сказал пророк из сорок седьмого, и никто не стал проверять. Вокс действительно начинает говорить. Его сначала не слушают, потом оборачиваются, потом замечают. Этого хватает. Кто-то уже злится. Его хотят заткнуть, потому что тупицам страшно, когда кто-то говорит слишком уверенно. Его паства нестабильна, они не видят в нём ничего, кроме ещё одного такого же застрявшего. У Вокса в глазах уязвлённая гордость и страх за собственную шкуру. В них — невозможность принять провал и эта дёрганая, почти болезненная потребность в правильной реакции, в одобрении. Если этого нет, его начинает коротить, сбивает, он теряет нить и ищет, за что зацепиться. Поэтому он срывается с места. Вокс выбегает из кухни, за ним следует толпа. В него летят яйца, венчики, тарелки. Он должен свернуть в тридцать четверый, должен расковырять дыру за шкафом в стене и сломать скорлупу. Добраться до желтка. Но он бежит к двери в кладовую, почти врезается в неё, дёргает ручку раз, другой, третий, сбивается, матерится сквозь зубы, снова дёргает, пока по ту сторону наконец не проступает нужный этаж. Воксу нужен его карманный рай, быстрый и понятный, тёплые руки, в которые можно уткнуться, и глаза, которые смотрят с восхищением по умолчанию. Аластор за ним не успевает. Кладовая начинает сбоить, двери открываются не туда, задерживаются заедают. Потому что места уже не осталось, потому что отель больше не справляется с самим собой. Аластор не попадёт в Ад. Не вскроет глотку Воксу там, не вырвет чёртовы глаза Валентино. Отель расплющит их раньше. Вокс упустил. Расплескал. Испортил всё в самом конце.