Усталость металла

Снежные хлопья падали на шляпу-касо бирюзово-чёрного оттенка, оседая на широких полях и медленно тая на холодном металле. Красные, как свежая кровь, сапоги Скарамуша глухо хрустели под слоем снега, и каждый его уверенный шаг звучал нарочито громко — будто робот наслаждался собственным присутствием в пустынной ночи. Осанка идеальная. Шаг — театральный. Взгляд — самодовольно-масляный, чуть презрительный к окружающему миру. Совершенно обычный вечер для Скарамуша. Вдалеке, сквозь снежную пелену, вспыхивала ядовито-красная вывеска: “РЖАВЫЙ КОГОТЬ — утопи свои печали в алкогольных лучших сортов!” Судя по кривой грамматике, владелец был тем ещё энтузиастом. — Идеальное местечко, — хмыкнул андроид. Он уже собирался открыть дверь, когда из окна бара — вылетел какой-то тощий зеленоватый на лице парень. Его швырнули так, что снег вокруг взметнулся белым облаком. Изо рта у бедняги ещё текла кровь — похоже, выбили пару зубов и половину уверенности в будущем. Скарамуш, почти лениво, пнул парня носком сапога — проверяя, живой ли. Парень тихо застонал от боли. — О, ещё как жив. Ну и славненько. Он щёлкнул пальцами и, довольно приподняв подбородок, вошёл в бар. Внутри было шумно, как в подвале, где спорят два пылесоса. Стены дрожали от грубого хохота, выстрелы иногда слышались в соседних комнатах, кто-то ругался на восьмиъязычном. Каждый второй посетитель — бывший наёмник повелителя и головорез. И каждый — готов был прирезать соседа ради последнего стакана текилы. Скарамуш почувствовал, как на него обернулись все взгляды. Ну, конечно — нарядный, яркий, звонкий, он всегда был как театральный прожектор среди мусорных баков. Для него — идеальная сцена. Он шлёпнулся на барный стул, сняв касо и встряхнув снег, будто собака стряхивает с себя воду. — Бармен! Дай самое крепкое, что у тебя есть! — его голос был одновременно визгливым и авторитетным, как у того, кто уверен, что за него заплатит кто-то другой. Металлический палец ткнул в самое дорогое спиртное. У него не было денег. Или карманов. Или даже намерения платить. Бармен — осьминог с выцветшими от старости присосками — молча зацокал щупальцами, одновременно готовя напитки сразу шестерым, явно проклиная день, когда учёные придумали роботов, способных бухать. Пока тот мешал коктейли, Скарамуш заметил кое-кого в тени дальнего угла. Чёрное пальто. Бордовый галстук. Шляпа, надвинутая низко на глаза. Сигарета, тлеющая между когтистых пальцев. Х-49. Из той самой истории, где “роботу из серии Х впихнули ради развлечения тестовый чип эмоций” Скарамуш едва не подпрыгнул. Он взмахнул руками театрально, будто увидел старого друга, которому должен денег. — О-хо-хо-хо-хо! Вот это встречаааа! — выкрикнул он так, что половина бара обернулась. — Сам Х-49, легенда здешних краёв! Что ж ты тут делаешь, дружище, а? В таком гадюшнике для отбросов уровня… — он повел рукой в сторону огромного медведя-охотника за головами, сидящего рядом. Медведь вскинулся, оскалив острые зубы. Тишина обрушилась на бар так резко, будто кто-то выключил звук. Х-49 медленно поднял глаза от стакана. Выдохнул дым. Поставил бокал на стол. И, с выражением крайнего недоумения, спросил: — …Мы знакомы? Пока дудочник беззаботно заливал очередную тираду, изображая будто давно знаком с Х-49, одной рукой медленно пододвигая к себе его бумажник — «вдруг повезёт» — он даже не заметил, как за спиной над ним выросла тень. Огромная. Массивная. С характерным медвежьим фырканьем. И только когда пол светошумовой вывески закрылся шерстяной тушей, Скарамуш застыл. На гладком механическом лбу блеснули капли — тёмные, густые, машинное масло. У роботов не было пота. Но был себе аналог. Медведь стоял так близко, что его горячий, воняющий табаком и алкоголем выдох бил андроида в лицо. У Скарамуша было оружие. У него всегда было оружие. Но вот смелости рядом с трёхметровым куском бешеного меха — не было даже у него. Дудочник медленно повернулся, каблук мелко дрогнул на полу. Медведь схватил его за грудки так резко, что воздух свистнул между металлических пластин корпуса. Поднял его на полметра, будто лёгкую декорацию. — Ты чё, блять, нарывался?! — прорычал гризли, тряся Скарамуша как тряпичную игрушку. — Думаешь, если работаешь на Аку, тебе всё можно?! Слюна летела в стороны, липла к лицу музыканта, каталась по хромированным пластинам. Мешанина запаха пива, крови и старого пороха била в сенсоры. Х-49 уже оторвался от своего виски — со смесью скуки и готовящегося вмешательства. А в следующий момент… …на лице Скарамуша расползлась беспечная, наглая, абсолютно самоубийственная улыбка. Та самая, что всегда появлялась, когда он внезапно решал сыграть рулетку со смертью. Он чуть наклонил голову, блеснул зубами и тихо, почти шёлково выдал: — Ох, дружище… если бы я нарывался, ты бы уже лежал мордой в стойку. Руки ему всё ещё перекрывали подачу воздуха, но голос звучал жутко спокойным. Слишком спокойным. Скамья рядом дрогнула: кто-то уже собирался делать ставки. Х-49 медленно поднялся, глаза у него чуть сузились. Медведь вдруг прищурился, внимательно всматриваясь в лицо Андроида, как будто выуживал из памяти старую, неприятную кличку — Погодь… Ты же тот самый хвастливый ублюдок с флейтой? Скарамуш, как раз тянувшийся к кобуре со звуковым мечом, замер — но лишь на долю секунды. Его губы растянулись в вымученной, дерзкой ухмылке, несмотря на пальцы, впившиеся в его горло. — Скарамуш Беспощадный! — выплюнул он, срывающимся, но всё ещё гордым голосом. — Лично. Собственной персоной! Номер один любимчик Ак—… Договорить он не успел. Медведь швырнул его на пол. Деревянный настил, прогнивший от времени и пролитого алкоголя, прогнулся под телом дудочника с жалобным, глухим скрипом. По залу пошла лёгкая вибрация — кто-то хмыкнул, кто-то тихо выдохнул. Гризли шагнул ближе и, не снижая давления, схватил его за запястье — так, будто проверял металл на прочность. — Значит, слушай сюда, подстилка нашего «любимого» лорда, — процедил он, нависая над Скарамушем как живая стена. — Ты правда думаешь, что можешь ввалиться сюда, размахивать языком, как дешёвая вывеска, — и не отвечать за базар? В баре повисла та самая странная тишина. Не тишина страха. А тишина ожидания. Кто-то начал молча ставить кружки друг другу в руки — вместо монет. Кто-то отодвинул стулья, чтобы не попали под раздачу. А кто-то, наоборот, придвинулся ближе — ради зрелища. Где-то на дальнем конце стойки бармен-осьминог замер, зависнув щупальцами над бутылками. Даже музыка из старого динамика будто стала тише. И среди этой тишины — Х-49 медленно встал из тени. Скарамуш, лёжа на полу, скосил взгляд в его сторону и на долю секунды его ухмылка стала… честной. Лапа гризли сжалась сильнее. Раздался неприятный, сухой треск — не громкий, но такой, от которого по спине пробегает холодок. Кисть Скарамуша дёрнулась, металл жалобно скрипнул, и он резко втянул воздух через зубы, впервые за всё время не сумев скрыть боль за ухмылкой. Толпа загудела громче, смыкаясь плотным кольцом. — О-о-о… — Сейчас его добьют. — Ставлю десятку — руку оторвут. И именно в этот момент Х-49 поднялся. Не резко. Не демонстративно. Просто — встал. Стул тихо скрипнул за его спиной, и этот звук почему-то прозвучал громче криков. Он сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, почти лениво, будто происходящее его не касалось — хотя сенсоры уже фиксировали каждый микродвижок в лапе гризли. Толпа расступалась неохотно, с ворчанием, но всё же — инстинктивно. Х-49 подошёл вплотную, аккуратно похлопал медведя по плечу — жест был настолько неуместно спокойным, что на секунду выбил того из ритма. — Отпусти его, — ровно сказал он. — Он не заслуживает твоего внимания. Гризли медленно повернул голову. Его морда исказилась — не от ярости, а от раздражённого, почти оскорблённого недоумения. — А ты кто такой, консервная банка? — прорычал он, прищурившись. — Его нянька? Х-49 не ответил. Он просто смотрел. Долго. Неприятно. Так, как смотрят не те, кто хочет драки — а те, кто уже решил, чем она закончится. Скарамуш, лежащий на полу, едва заметно перевёл взгляд на него. Ухмылка сползла, оставив странное, неуместно серьёзное выражение. — Он просто… — Х-49 медленно покрутил пальцем у виска, не отрывая взгляда от гризли. — Дурачок немного. Не всегда понимает, что говорит. В баре кто-то тихо прыснул. Кто-то выругался. Ставки зависли в воздухе. Медведь хмыкнул. И отпустил. Вернее — швырнул. Скарамуш тяжело ударился о пол, прокатился по скрипучим доскам и замер, прижав повреждённую руку к корпусу. Его шляпа слетела в сторону, каблук с визгом царапнул настил. Толпа разочарованно загудела. — Фу-у-у… — Я думал, его сейчас размажут. — Облом… Люди и нелюди начали расходиться, возвращаясь к кружкам и разговорам, будто ничего и не было. Бар снова наполнился шумом — дешёвым, липким, привычным. Медведь выпрямился, бросив напоследок взгляд на Скарамуша. — В другой раз тебе так не повезёт, флейтист, — процедил он и ушёл к своему столику. Х-49 медленно перевёл взгляд вниз. Скарамуш лежал, тяжело дыша, и вдруг — усмехнулся. — …Ты испортил такое шоу, — пробормотал он. — Никакого уважения к искусству. Х-49 ничего не ответил. Но остался стоять рядом. Х-49 протянул шляпу-касо. Скарамуш принял её с показной небрежностью, криво водрузил обратно на голову, поправляя так, будто это была корона, а не слетевший головной убор. Только после этого дудочник наконец забрал свой напиток с барной стойки — он успел постоять так долго, что лёд почти растаял, оставив на стенках стакана мутные дорожки. Скарамуш, разумеется, подсел именно к 49. Даже не пытаясь сделать вид, что выбирает место. Он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, корпус слегка наклонился вбок — ровно настолько, чтобы тень от шляпы закрывала его лицо… и руки. Пальцы работали ловко, почти нежно, нащупывая край кармана пальто Х-49. — Слушай… — Х-49 провёл большим пальцем по краю стакана, металл тихо царапнул стекло. — Я слышал после своей… отставки, что ассасины Ак— Кхем. — он запнулся, будто имя всё ещё резало слух. — Что они сейчас буквально купаются в золоте. Он сделал глоток, не глядя на Скарамуша. — Любимчики. Такие как ты, например. Скарамуш хмыкнул. Улыбка у него была ленивой, самодовольной — слишком расслабленной для того, кто только что едва не лишился руки. — О-о, ты про это? — протянул он. — Ну… как сказать. Золото, слава, кровь — стандартный соцпакет, знаешь ли. Х-49 тихо выдохнул, почти неслышно. — Забавно, — произнёс он спустя паузу. — Со стороны всегда кажется, что это вершина. Что если ты «номер один», то дальше только лучше. Х-49 наконец повернул голову и посмотрел на Скарамуша— не в упор, а вскользь, как смотрят на трещину в стене: не потому что страшно, а потому что невозможно не заметить. — А по факту, — продолжил он спокойно, — ты сидишь в баре для списанных убийц, пьёшь разбавленный спирт и воруешь у тех, кто только что спас тебе корпус. Скарамуш замер. Всего на долю секунды — пальцы остановились, будто зацепились за ткань пальто не из-за неуклюжести, а потому что мысль внезапно сбилась с ритма. Потом он медленно убрал руку, будто так и было задумано с самого начала, и сделал большой глоток. — М-м… — он покатал вкус во рту, прищурившись. — Неплохой вывод. Он повернул голову, тень от шляпы сдвинулась, открывая угол рта — там играла усмешка, слишком живая для машины. — Но ты ошибаешься в одном, жестянка с поэтическим прошлым, — Скарамуш лениво постучал ногтем по стеклу. — Я не ворую. Я проверяю, насколько мир всё ещё невнимателен. Х-49 чуть склонил голову. — Мир, — повторил он. — Или конкретно я? Скарамуш усмехнулся шире. — Сегодня — ты. Он снова откинулся на спинку стула, нарочно демонстрируя расслабленность, повреждённая рука оказалась в тени. Машинное масло медленно собиралось под пальцами, стекало тонкой линией, скрываясь под манжетом. Х-49 это заметил. Разумеется, заметил. — Тебе стоит обратиться к мастерам, — сказал он спокойно. — Там уже трещина пошла. Серьёзная. — О, да брось, — фыркнул Скарамуш. — Пара искр, немного боли… Я даже из-за этого не плачу. Он чуть наклонил голову, и улыбка стала острее. — Привык. Х-49 помолчал пару секунд. Потом снова заговорил — тем же спокойным тоном, будто разговор никуда и не сворачивал. — Скажи… — он медленно повернул стакан, лёд внутри тихо звякнул. — А как оно сейчас? — Что именно? — Скарамуш лениво приподнял бровь. — Быть любимчиком, — Х-49 наконец посмотрел на него. Прямо. — Платят исправно? Или всё так же — обещания, пафос и “ещё одно последнее задание”? Скарамуш фыркнул, делая глоток. На секунду — всего на секунду — в его улыбке мелькнуло что-то другое. Не насмешка. Не бравада. Почти раздражение. — Платят, — коротко бросил он. — Щедро. Иногда даже заранее. — “Иногда”, — повторил Х-49, словно пробуя слово на вкус. Скарамуш усмехнулся, постукивая каблуком по перекладине стула. — Ну а как ты хотел? Это же Аку. Сегодня ты — звезда, завтра — расходник. Он наклонился ближе, понизив голос: — Но пока ты полезен — тебя облизывают. Оружие, ремонт, новые игрушки… свобода. — Свобода, — эхом отозвался Х-49. Он отвёл взгляд, будто рассматривая что-то за плечом Скарамуша, но на самом деле — прошлое. — А если откажешься? — спросил он тихо. Скарамуш пожал плечами. Небрежно. Слишком быстро. — Тогда ты больше не ассасин. Всё просто. — И долго живут те, кто “больше не ассасины”? — Ну… — дудочник ухмыльнулся. — не больше пяти секунд, так как наш шеф просто испепеляет не работоспособных наёмников. Он снова улыбнулся — широко, вызывающе. — А ты, я так понимаю, свалил вовремя? Х-49 медленно выдохнул дым от сигареты который тонкой полосой поднялся вверх. — Я ушёл, когда ученые сделали новую серию убийц, более эффективных. Он сделал паузу. — Поэтому мне и интересно. Он снова посмотрел на Скарамуша. — Скажи честно… тебе всё ещё нравится? Скарамуш замер. Всего на долю секунды — но Х-49 это заметил. Потом дудочник рассмеялся. Громко. Театрально. — А что, по мне не видно? — он раскинул руки. — Я жив, при деньгах, при славе. Меня боятся, меня знают! Он наклонился ближе, почти шёпотом: — Это лучше, чем гнить в углу бара, задавая вопросы нынешним ассасинами. Но пальцы его в этот момент перестали шарить по карманам. И масло с повреждённой руки капнуло на пол — тихо, почти незаметно. Х-49 посмотрел на эту каплю. Потом — снова на Скарамуша. — Понятно, — сказал он. И в его голосе впервые прозвучало не равнодушие. А усталость. Х-49 сделал ещё один глоток и наконец повернулся к нему лицом. — Ты так и не ответил, — произнёс он ровно. — Что изменилось. Скарамуш приподнял голову, шляпа слегка съехала набок. Улыбка стала шире — почти театральной. — Mon cher, — протянул он с ленивым акцентом, — ты задаёшь вопросы, как будто правда хочешь услышать ответ. Он покрутил стакан в пальцах, наблюдая, как остатки льда тихо стукаются о стенки. — Платят щедро, — продолжил дудочник. — Иногда деньгами. Иногда… другими вещами. Детали, апгрейды, доступ. Ты же знаешь. Пауза. Слишком долгая, чтобы быть случайной. — Но? — мягко подтолкнул Х-49. Скарамуш фыркнул. — Но ты уже сам всё понял, не так ли? — он наклонился чуть ближе, голос стал ниже. — Любимчик сегодня — мусор завтра. Вопрос лишь в том, сколько пользы ты успеешь принести. Х-49 смотрел на него оценивающе — Ты говоришь так, будто готовишься к этому. — Toujours, — усмехнулся Скарамуш. — Всегда готов. Это и есть секрет выживания. Он снова попытался шевельнуть повреждённой рукой — корпус тихо скрипнул. Х-49 отставил допитый стакан подальше. — Ты сделан не так, как остальные ассасины, — сказал он внезапно. Скарамуш замер. — О, да ладно? — быстро нашёлся он. — Я предпочитаю думать, что я просто более… изящен. — Я не об этом, — Х-49 опустил взгляд на его руку. — Твоя сборка. Реакции. Он поднял глаза снова. — В тебе есть элементы серии «Х». Повисла неловкая тишина, флейтист непонимающе посмотрел на Андроида. Вдруг, он рассмеялся — громко, резко, с фальшивым блеском. — Quelle imagination! — он хлопнул ладонью по стойке. — Да если бы я был из вашей линейки, я бы сейчас сидел тихо, пил виски и задавал умные вопросы. — А вместо этого? — спокойно спросил Х-49. Скарамуш наклонился ближе. Так близко, что тень от шляпы почти коснулась лица 49-го. — А вместо этого я жив, — прошептал он. — И мне это нравится. Х-49 потушил окурок сигареты в пепельнице, он грустно посмотрел на Скарамуша, насколько это возможно. – Просто.. я заметил что у тебя—.. Скарамуш фыркнул и откинулся назад, перебивая робота, будто услышал особенно удачную шутку. — О-о-о, — протянул он. — Ну конечно. И сейчас ты скажешь, что у меня серийный номер где-нибудь на позвоночнике? Он постучал пальцем по собственной груди. — Меня собирали штучно, дорогой мой. С любовью. С фантазией. А не на конвейере для унылых солдатиков. Он наклонился ближе, понизив голос: — Ты, наверное, просто хочешь, чтобы мы оказались «похожи», это мило, правда. Х-49 не стал спорить. — Возможно, — сказал он после паузы. — А возможно, ты просто не хочешь знать. Это задело сильнее, чем любой аргумент. Скарамуш отвёл взгляд первым. — Quelle connerie, — буркнул он. — Напился — и философствовать потянуло. Х-49 не ответил сразу. Он просто снова взял стакан, покрутил его в пальцах — жидкость лениво плеснулась о стенки, как будто тоже не спешила с выводами. — Я не философствую, — наконец сказал он. — Я фиксирую закономерности. Скарамуш цыкнул, демонстративно закатывая глаза. — О, прости, профессор. Тогда запиши себе ещё одну: я великолепен, уникален и совершенно не обязан совпадать с твоими… наблюдениями. Х-49 наклонил голову. — Ты слишком бурно реагируешь на то, что считаешь невозможным. — Потому что это и есть невозможно, — отрезал дудочник. — Ты хочешь сказать, что я — переработанный лом? Что во мне есть… чужие детали? Он усмехнулся, но улыбка вышла натянутой, острой, как треснувшее стекло. — Non, merci. Я бы заметил. — Не обязательно, — спокойно ответил Х-49. — Некоторые элементы серии Х маскировались намеренно. Особенно в поздних прототипах. Особенно если цель была… улучшить поведенческий диапазон. Скарамуш замер на долю секунды. Ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать паузой — но достаточно, чтобы Х-49 это уловил. — О, так вот в чём дело, — протянул музыкант, усмехаясь уже по-настоящему. — Ты решил, что я улучшенная версия тебя? Он рассмеялся, громко, привлекая пару взглядов со стороны. — Какая наглость. Мне нравится. Он наклонился ближе, почти касаясь полями шляпы сенсора Х-49. — Запомни, жестянка: Даже если во мне и есть что-то от серии Х, это не делает меня одним из вас. Скорее наоборот — я то, чем вы так и не стали. Х-49 смотрел на него долго. Не споря. Не улыбаясь. — Ты боишься потерять статус, — сказал он ровно. — Не уникальность. Именно статус. Это было сказано без злобы. Без нажима. И именно поэтому ударило. Скарамуш резко выпрямился, стул скрипнул. — Ты слишком много о себе думаешь для робота, который читает депрессивные монологи в пустоту, — процедил он. — И если ты закончил свой допрос, я, пожалуй, закажу ещё выпить. Он махнул бармену, уже возвращая привычную наглую интонацию, словно ничего не произошло. Только вот пальцы, сжимавшие стакан, дрожали — совсем чуть-чуть. Скарамуш продолжал недовольно распинаться о «прелестях» службы у их всеми любимого лорда Аку. Он медленно раскачивался на стуле, балансируя на грани падения, иногда опасно наклоняясь назад, будто проверял — поймает ли его реальность. Речь его уже начинала расползаться, превращаясь в пьяный поток мыслей, жалоб и самодовольных комментариев. — …и представляешь?! — он всплеснул рукой, едва не пролив напиток. — Мне ещё и запретили играть на флейте после десяти! Quelle honte! — возмущённо фыркнул дудочник, театрально закатывая глаза. Х-49 молчал, уже начиная раздражаться. Французские вставки — половину из которых он не понимал — неприятно резали слух. Не из-за языка. Из-за тона. Из-за лёгкости, с которой Скарамуш бросался словами о вещах, которые для других были… не шуткой. — …а ещё эти тупые церемонии, — продолжал тот, беспечно болтая ногой в воздухе. — «Скарамуш, стой ровно», «Скарамуш, не перебивай», «Скарамуш, убери флейту»… mon dieu, будто я не ассасин, а их чёртов талисман! Он опасно накренился, но удержался, вцепившись пальцами в край барной стойки. Металл тихо скрипнул под его хваткой. — Я вообще не понимаю, как ты это выдерживал, — лениво бросил он, наконец повернув голову к 49-му. — Столько лет. Подчиняться. Молчать. Делать, что сказали. Quelle torture. Х-49 резко поставил стакан на стойку. стекло звякнуло, и несколько капель виски выплеснулись наружу. — Можешь хоть пару минут помолчать? — сказал он. Голос был ровным. Почти. Скарамуш моргнул, явно не ожидая перебивания. — О? Я тебя утомил? — усмехнулся он, приподнимая бровь. — Прости, я забыл, что ты предпочитаешь— Х-49 медленно выпрямился на стуле. Его плечи напряглись, сервоприводы тихо зашуршали — звук, который обычно оставался фоном, но сейчас вдруг стал отчётливо слышен. — Ты говоришь об этом так, будто это была скучная служба, — продолжил он, уже не скрывая раздражения. — Будто подчинение — это просто неудобство. Будто молчание — это выбор. Он сжал пальцы в кулак. Металл тихо скрипнул. — Ты мог болтать. Мог язвить. Мог играть на своей блядской флейте и жаловаться на запреты. А я, и все остальные — нет. Последнее слово прозвучало резче, чем он, вероятно, планировал. Скарамуш впервые за весь вечер замолчал. Не потому что испугался — нет. Скорее… удивился. Его улыбка не исчезла, но стала менее самодовольной, более внимательной. — Мы не имели права «не выдерживать», — тихо добавил Х-49. — Так что не надо… — он выдохнул, сдерживаясь, — не надо говорить мне, как это было «несносно». Тишина между ними повисла густая, тяжёлая. Скарамуш медленно наклонил голову, рассматривая его из-под полей касо. …Улыбка Скарамуша застыла. Не исчезла — именно застыла, будто кто-то на секунду поставил её на паузу. Потому что входная дверь бара взорвалась внутрь. Металл взвыл, петли не выдержали, и створка рухнула на пол с таким грохотом, что задребезжали лампы, а стаканы на стойке подпрыгнули и посыпались вниз. В проём, сквозь клубы холодного пара и дыма, шагнули фигуры. Ровные. Синхронные. Нечеловечески точные. Роботизированная полиция. Чёрные корпуса без лиц — только гладкие маски с узкими полосами красных сенсоров. На груди — герб режима, вычищенный до стерильного блеска, неуместный в этом пропахшем потом, кровью и дешёвым спиртом гадюшнике. — ВНИМАНИЕ, — прогремел голос, усиленный синтезатором. — ПРОИЗВОДИТСЯ ЧИСТКА. СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТАХ. СОПРОТИВЛЕНИЕ БУДЕТ КАРАТЬСЯ. В баре повисла другая тишина. Не ожидание. Инстинкт. Полицейские двинулись внутрь, рассыпаясь веером, перекрывая выходы. Бармен-осьминог замер, щупальца зависли в воздухе — бутылка выскользнула и с глухим звоном разбилась о пол. Стекло хрустнуло под чьим-то ботинком. Начался обыск. Без объяснений. Без разговоров. Кого-то ткнули стволом в грудь. Кого-то впечатали лицом в стойку так, что хрящи хрустнули. Из-под столов вытаскивали пакеты, ампулы, капсулы с мутной жидкостью, контейнеры с порошками, шприцы. Крики вспыхивали и гасли. Один из посетителей рванулся — его уронили очередью. Тело дёрнулось, зацепило стол, и тот с грохотом перевернулся, разлив напитки и кровь вперемешку. Х-49 не тронули. Мимо него прошли один раз. Потом второй. Сенсоры скользнули по его корпусу — и отвели взгляд. Как будто он был частью интерьера. Как будто он уже проверен. — Хм… — тихо протянул Скарамуш, наклоняясь к нему, стараясь держать голос лёгким. — А тебя, я смотрю, всё ещё помнят. Х-49 не ответил. Он смотрел не на полицейских. Он смотрел чуть дальше. Один из отрядов остановился у дальнего стола. Там сидели трое — слишком тихие, слишком собранные для обычных пьянчуг. Ни наркотиков на столе. Ни оружия на виду. Только одинаковые значки на внутренней стороне пальто — быстро убранные, но уже зафиксированные сенсорами. — ЦЕЛИ ОБНАРУЖЕНЫ, — безэмоционально сообщил один из дронов. — РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЯЧЕЙКА. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: ВЫСОКИЙ. — Подождите! — кто-то из них поднял руки. — Мы без оружия, мы— Выстрел. Голова дёрнулась назад, по стене размазалась хаотичными пятнами кровь, слова оборвались вместе с жизнью. Тело упало на стол, опрокинув стакан с выпивкой, и кто-то закричал — истерично, надрывно. Х-49 моргнул. Бар исчез. Белый коридор. Красные линии на полу. Люди стоят ровно, как им приказали. — ОГОНЬ ПО ЦЕЛЯМ, — тот же голос. Та же интонация. Выстрел. Ещё один. Ещё. Бар вернулся. Очередь прошила стол, стены, тела. Кровь брызнула на лампы, потекла по стеклу, смешалась с алкоголем на полу. Кто-то упал, поскользнувшись, и его тут же добили — первым ударом по голове казёнником винтовки один глаз вылетел из глазницы. Все смолкло так же резко, как и началось. На долю секунды в баре остался только звон — высокий, мерзкий, как после взрыва. Потом его прорезали крики. Раненые орали, захлёбываясь в крови, кто-то ползал по полу, размазывая по доскам кровь и осколки стекл а, кто-то бился в судорогах, цепляясь пальцами за перевёрнутые столы. Революционеры были мертвы. Не «обезврежены». Не «задержаны». Именно мертвы. Х-49 стоял неподвижно. Его сенсоры продолжали фиксировать происходящее — количество выстрелов, траектории пуль, плотность огня, — но эмоциональный чип захлёбывался, выдавая противоречивые сигналы. Запах озона. Горелый металл. Кровь. Слишком знакомо. Один из полицейских развернулся и пошёл дальше по залу, методично проверяя выживших. Другой добивал тех, кто ещё шевелился — короткими, точными выстрелами в корпус или голову. Никакой спешки. Никакой злобы. Работа. Скарамуш выругался — тихо, сквозь зубы. — Блядь… — прошипел он, прижимаясь ближе к стойке. — Это уже перебор даже для этого города. Он повернул голову к Х-49 — и осёкся. — Эй, жестянка… Глаза Х-49 были пустыми. Не стеклянными — именно пустыми. Взгляд не фокусировался ни на чём конкретном, будто он смотрел сквозь бар, сквозь стены, сквозь время. Его пальцы едва заметно дёрнулись. Протокол активировался. Не полностью — но достаточно. Один из полицейских вдруг остановился. Его сенсоры на секунду задержались на Скарамуше. Красная полоса скользнула по его корпусу, по повреждённой руке, по флейте. — ИДЕНТИФИКАЦИЯ… — начал дрон. Х-49 сдвинулся раньше, чем тот закончил фразу. Без предупреждения он схватил Скарамуша за воротник пальто и дёрнул на себя — так, что тот едва не потерял равновесие. — Ты чё—?! Выстрел. Пуля прошла ровно там, где секунду назад была голова Скарамуша, вгрызлась в бутылки за стойкой. Стекло взорвалось, осколки осыпали их дождём. — Заткнись, — коротко бросил Х-49. Не зло. Не грубо. Функционально. Он толкнул Скарамуша вниз, за барную стойку, сам пригнулся следом. Над ними прошла ещё одна очередь — доски над головой разлетелись щепками. Скарамуш вытаращился на него. — Êtes-vous fou?! — прошипел он. — Они же тебя даже— — Теперь — да, — отрезал Х-49. Сенсоры полицейских уже перекалибровались. Он больше не был «фоном». Он был движущимся объектом. А значит — потенциальной угрозой. — ЦЕЛЬ ИЗМЕНИЛА ПОВЕДЕНИЕ, — раздалось в зале. — КЛАССИФИКАЦИЯ ОБНОВЛЕНА. Х-49 выглянул из-за стойки, оценил позиции за долю секунды. Трое у входа. Два справа. Один дрон над залом. Он схватил Скарамуша за запястье — крепко, почти больно. — Слушай внимательно, — сказал он тихо, прямо ему в лицо. — Сейчас ты делаешь ровно то, что я говорю. Без шуток. Без импровизации. Понял? Скарамуш открыл рот, чтобы огрызнуться — и закрыл. Впервые за весь вечер. Он кивнул. Х-49 рванул его за собой. Они выскользнули из-за стойки в момент перезарядки одного из полицейских. Х-49 использовал перевёрнутый стол как щит, пинком опрокинул его дальше, создавая дымовую завесу из пыли, алкоголя и крови. Крики усилились. Кто-то попался под перекрёстный огонь. Кто-то пытался выбраться — безуспешно. Х-49 не смотрел на них. Он тянул Скарамуша вперёд, к служебному коридору за баром — туда, где мигающая табличка «ПЕРСОНАЛ» уже была прострелена и болталась на одном проводе. Пуля задела его плечо — металл взвизгнул, но он даже не замедлился. Они ввалились в узкий коридор. Дверь за ними захлопнулась — и тут же в неё врезалась кучка полицейских, оставляя на металле вмятины. Х-49 навалился плечом, блокируя створку, другой рукой уже активируя аварийный замок. Скарамуш прижался к стене, тяжело дыша. Его руки были в крови революционеров, да и не только руки: лицо, одежда. — …Ты ведь уже это видел, да? — тихо спросил он. Х-49 не ответил сразу. Замок щёлкнул. Он выдохнул. — Да. Где-то за дверью снова прогремели выстрелы. А здесь, в узком, вонючем коридоре, впервые за всё время стало относительно тихо. Х-49 всё ещё держал Скарамуша за руку. И не отпускал. Скарамуш едва успел подняться, Х-49 мгновенно схватил его за плечо — и они метнулись к задней двери бара, где заметили узкий люк, за которым начинался техтоннель. Снег, кровь и стекло оставались позади — но запах… он прилип к одежде. — Ну что, дружище, — с усмешкой прорычал Скарамуш, — настоящее шоу, правда? — он пытался отмахнуться от липкой крови на руке, но только размазал её по манжету. Х-49 молчал, его сенсоры фиксировали всё: расстояние до стен, направление вентиляционных труб, потенциальные ловушки и падения. — Идём, — коротко сказал он. — Без лишних движений. Тоннель был узкий, низкий — Скарамушу пришлось снять свои сапоги на каблуках, чтобы не цепляться за трубы и кабели. Стены были залиты тёмным конденсатом, а пол — липкий и скользкий. Где-то капала кровь или что-то вроде масла, смешиваясь с водой. — Отлично… — Скарамуш скользнул взглядом по стенам, пытаясь разглядеть надписи или знаки. — Место не совсем уютное, да? — голос хриплый, но с привычной театральной интонацией. Х-49 сжал плечи, выталкивая его вперёд. Каждое движение было точным, выверенным. Он не говорил — но Скарамуш чувствовал: один неверный шаг, и они станут трупами, как те революционеры. Вдруг услышался глухой звук — металлический скрежет на лестнице наверху. Полиция поняла, что кто-то сбежал. Красные сенсоры вспыхнули вдалеке. — Ну всё… — Скарамуш ухмыльнулся, хотя адреналин бил в корпусе, — настоящее представление начинается. Х-49 резко дернул его в сторону вентиляционной шахты. Лезть пришлось вдвоём: один впереди, другой сзади, цепляясь за ржавые перекладины. Половина тела Скарамуша оказалась в крови, которую он тут же размазал, чтобы не скользить. — Смотри, — Х-49 показал рукой длинный поворот, — если пройдём туда, выходим к старым каналам. Меньше шанс нарваться на патруль. Скарамуш кивнул, но глаза блестели. Он наслаждался моментом — хотя и пахло как в морге, и повсюду были кишки, кровь, чьи-то крики. Они ползли, спрыгивали, карабкались, и каждый звук в тоннеле казался громче выстрелов бара. Х-49 двигался с точностью часового механизма, а Скарамуш — с грацией хищника, едва не зацепляя руки или ноги о трубы, ржавые крюки и странные, засохшие следы на полу. Люк поддался не сразу. Металл заскрипел, будто протестуя, и Х-49 с силой толкнул его плечом. Наружу хлынул холод. Морозный, сухой, безжалостный. Скарамуш первым вывалился наружу, поскользнулся и едва не рухнул лицом в снег. Х-49 успел схватить его за воротник, дёрнул назад. Они вырвались из чрева бара, как из вскрытого трупа. Улица была пустой. Снег лежал нетронутым, белым — и от этого их вид казался ещё хуже. Кровь на одежде уже начала схватываться, темнея, стягиваясь коркой. Где-то она блестела, где-то стала матовой, почти чёрной. Капли на Скарамушевых перчатках застыли неровными сталактитами. Масло на его руке загустело, смешавшись с чужой кровью. — Ох… — выдохнул он, делая шаг и тут же морщась. — Voilà… Вот это контраст. Пар вырывался изо рта. Х-49 замер, сканируя пространство. Его сенсоры щёлкали почти неслышно — крыши, переулки, отражения в замёрзших витринах. Где-то вдалеке уже слышался вой сирен — глухой, искажённый снегом. — Они скоро выйдут и сюда, — сказал он. Голос был ровный, но внутри… что-то дрожало. Не страх. Память. Скарамуш посмотрел на свои руки. Повернул ладони. Как будто впервые заметил. — Мда… — он усмехнулся, но улыбка была натянута. — Надо признать, дорогой, я редко бываю в таком… décor. Он сделал шаг, и снег под ногой хрустнул. Красное тут же проступило сквозь белое. Х-49 резко потянул его в тень — под пожарную лестницу, к стене, где снег был утоптан и грязен. Скарамуш не возразил. Даже не пошутил. Мороз делал своё дело. Кровь стягивала ткань, движения становились резче, неуклюжее. Где-то под пальцами Скарамуша что-то неприятно хрустнуло — не снег. Он отдёрнул руку, поморщился. — Фу. — Коротко. Без театра. Х-49 стоял столбом, склавши руки за спиной. — Ты дрожишь, — сказал он. — Конечно дрожу, — огрызнулся Скарамуш, не глядя на него. — На улице зима, если ты вдруг не заметил. Но дрожал он не только от холода. Из переулка донёсся звук. Металлические шаги. Скарамуш поднял взгляд — и на секунду его обычная самоуверенность дала трещину. — …Слушай, — тихо сказал он, почти шёпотом. — У тебя ведь есть план, да? Х-49 не ответил сразу. Он смотрел вперёд, туда, где свет фар медленно скользил по снегу. — Есть, — наконец сказал он. — Но тебе придётся мне довериться. Скарамуш усмехнулся. Криво. — Вот уж не думал, что услышу это от тебя. Но — он не отступил. Не вырвался. Не пошёл в другую сторону. Они двинулись дальше — два силуэта в ночи, покрытые чужой кровью, с морозом в суставах и сиренами за спиной.