Друг мой, белладонна

⊹ . 𓇢𓆸. ݁ ⊹

— Ну, здравствуй. Как ты тут? Дверь каюты тихо скрипнула, открывая целителю обзор на Шадоу Милка, свернувшегося калачиком на небольшой койке. К его счастью, выглядел он куда лучше, чем вчера. По крайней мере, его не трясло, словно в лихорадке. — Катись в ад, — надрывисто прорычал Зверь. — Не волнуйся, мы через пару часов будем уже на суше, — голос Ваниллы, как обычно, спокоен и нежен. — Я принёс ещё имбиря с лимоном. — Опять эта дрянь... — чужая рука коснулась волос Шадоу Милка, заставляя его издать протяжный, скрипучий стон. — Да, опять. Но сегодня в последний раз. Тебе нужно хотя бы выпить воды, дорогой мой, — он неспешно гладит Шадоу Милка по волосам, прежде чем поставить на столик рядом небольшое блюдце с кусочками имбиря и лимона. — Айсберри Куки сказал, что мятные леденцы помогают лучше всего, но, к сожалению, на корабле их нет. Надо будет обязательно купить на рынках небольшой запас, чтобы тебе было легче пережить дорогу домой. Пьюр Ванилла аккуратно сел на край чужой койки, осматривая с помощью посоха Милка. Как же правдоподобны его иллюзии! Шадоу Милк действительно выглядел так, будто его всё ещё штормило, однако он не мог не заметить на чужих щеках голубоватый румянец и более ясный взгляд. Великий Владыка Лжи сейчас был похож на несчастный кусок промокшего теста, и если бы целитель совсем не знал его, то он бы точно поверил, что этот актёр погорелого театра ужасно страдает от морской болезни, не в силах подняться с койки. И при мысли об этом Ванилла не может сдержать нежной улыбки. Следом за этим он аккуратно касается ладонью лба Милка, чтобы проверить, нет ли у его наглого симулянта выдуманной лихорадки. — Как чувствуешь себя по сравнению со вчерашним днём? — вполголоса поинтересовался он. — Хуже некуда. — Сегодня ты более разговорчивый. Давай, ещё пару долек лимона, и будешь как огурчик. — Да иди ты к черту, мне это совсем не помог... — выругался Зверь, однако не решается окончить, словно на него накатил рвотный позыв. — Я рад, что ты хочешь поболтать, но лучше открой рот, — сказал врачеватель, поднося ко рту арлекина кусочек лимона. Шадоу Милк простонал в ответ: — Как же я тебя ненавижу... Парад унижения и абсурда. «Который ты сам же и устроил», — подумал Пьюр Ванилла, улыбаясь про себя. В какой-то момент нечто подобное стало обыденностью, своего рода игрой. Нарочито плохая ложь, забавы ради, к которой Шадоу Милк прибегал, чтобы потешить своё эго и заставить Ваниллу плясать под свою дудку. И Пьюр Ванилла играл по чужим правилам, тоже забавы ради. Они оба знали, что всё это фарс и притворство, но никто никогда не осмеливался озвучить этого. Потому что в этом не было нужды. Да и какой смысл, если в итоге такая ничтожная ложь делает их обоих более счастливыми? Тем более, если бы это было хоть сколько-то взаправду, Шадоу Милк не дал бы себя и пальцем тронуть. А если и давал, то только в моменты острой необходимости, уж это они проходили. Шадоу Милк совсем не тот, кто стал бы принимать помощь, особенно когда дело касалось боли — физической или душевной, не важно. Он попросту привык терпеть, привык к ощущению того, что боль и страдания уже часть его самого, что-то настолько тщательно вмешанное в его тесто, ставшее чем-то пугающе родным, через что он обязан проходить в одиночку и терпеть, потому что он этого заслужил. Даже тогда, лёжа в горе собственных крошек, чуть ли не теряя сознание от боли, Шадоу Милк до последнего не позволял подойти к себе. В конце концов, видеть слабость Зверя Обмана, момент его уязвимости — это великая роскошь, которой недостоин даже хранитель второй половины Соул Джема. Пусть это всё было когда-то давно, осталось далёким отголоском прошлого, Пьюр Ванилле тяжело вспоминать о том, что случилось на востоке около пяти лет назад. Хотя, должно быть, не только ему. Всему Хлебоземью здорово досталось. Но нельзя и не радоваться тому, сколько бед удалось избежать благодаря жертве Вайт Лили Куки. Даже если всё ещё кажется, что можно было найти иное решение. Однако, отходя от темы воспоминаний, стоит вернуться к виновнику торжества. Шадоу Милк, хоть и остаётся гнусным злодеем, всё же годы, проведённые в Ванильном королевстве, сказались на нём очень благотворно, пусть в этом он и никогда не сознается. Всё же нега и спокойствие, к разочарованию Шадоу Милка, развращали и портили куда быстрее и проще, чем обман. Он слишком скоро привык к этой сонной, чересчур ослепительной от дневного солнца атмосфере полуденной безмятежности. Как будто столько веков в тени он искал приют, чтобы наткнуться на него здесь: в тошнотворном, пахнущем ванилью и маслом королевстве среди облаков. Какой кошмар. И пусть, скрепя сердце, он позволил себе немного расслабиться, это всё равно не означало, что Шадоу Милк стал покорен и мил. Шадоу Милк был Зверем: строптивым, жестоким. А ещё являлся Владыкой всей Лжи этого мира. И, как подобает любому повелителю, гордому и своевольному, он никогда не смел отказывать себе в требовании хлеба и зрелищ. Требовал, разумеется, в присущей манере, не забывая между строк вписать жадный зов своего сердца о постылой ласке, которую, терпеть не мог, но в которой, на зло самому себе, страсть как нуждался! И раз уж из всех возможных печений на всём сладком свете вокруг Шадоу Милка кружился Пьюр Ванилла Куки, то делать нечего. Пьюр Ванилла — врачеватель, а значит, как всякому целителю, ему близки сострадание и жалость к больным, которыми Шадоу Милк не брезговал воспользоваться. Болеть взаправду — скучно и мерзко. Никакого контроля над ситуацией, никакого удовольствия от трепетного отношения, лишь боль и жгучая ненависть к себе и всему окружающему. Шадоу Милк не понаслышке знал об этом. Всё же, столько месяцев пролежать на жёсткой кровати в лазарете Ванильного дворца было бы для любого испытанием, особенно когда ты слишком горд для того, чтобы тебя безвольно лелеяли и обхаживали не из прихоти, а из нужды, из желания помочь твоему жалкому тесту не развалиться на куски. Но ныне, когда всё это позади, было лишь две истины, с которыми Шадоу Милк соглашался всегда: он один из самых могущественных магов и великолепнейший актёр и драматург. Поэтому он делал то, чем владел в совершенстве: колдовал и играл. Лёгкая простуда, что внезапно валит его с ног, будто невыносимая ангина, или небольшая царапина, что может не переставать крошиться неделями. Что-то незначительное, какая-то мелочь, с которой нельзя было перегнуть, чтобы оказаться в патовой ситуации, как случалось уже. Пустяковая болезнь или рана, страдания от которых возводились в такой абсолют, что драма становилась абсурдом. И притом Шадоу Милк требовал максимальной дотошности и трепетности в уходе за собой. Уж простите, а голубых кровей он был в буквальном смысле. Когда Ваниль впервые заставал подобные выступления, это сбивало его с толку. Он беспокоился вдвойне из-за таких перемен в настроении Зверя Обмана, не зная, как подступиться. В один из дней он корчился от боли в приступе судорог, не в силах пользоваться магией или даже ясно мыслить, бездумно извергая из себя проклятия; а затем, в другой день, он не прекращал стенать о том, как его тяготит совершенно пустяковая простуда. И следующую неделю Ваниль денно и нощно хлопотал вокруг Шадоу Милка, прокручивая в голове миллион вопросов "почему". Не укладывалось это всё как-то: Шадоу Милк ненавидел чувствовать себя слабым. Он ненавидел, когда к нему испытывали жалость или мягкость, когда ему протягивали руку помощи, когда он так нуждался в ней, но вместе с тем обожал разыгрывать из себя больного, глядя на обеспокоенное лицо целителя перед собой. Поначалу Пьюр Ванилла становился участником этих импровизационных постановок не по своей воле, волновался взаправду, старался помочь всеми силами. Но в какой-то момент осознание свалилось как снег на голову: неужели он так заработался, что не смог разглядеть даже такую дурацкую ложь? Всё же он провёл очень много времени после войны в разных точках Криспии и на востоке, помогая там, куда мог добраться. Работал почти без сна и отдыха, помогая пострадавшим, пытаясь утопить горе после утраты подруги в работе. Мысль о том, что Шадоу Милк догадался об этом и решил своеобразно вытянуть его из затянувшейся, ненужной ныне поруки, разумеется, грела душу, но вряд ли бы он делал это лишь для Пьюр Ваниллы. И даже так было приятно знать, что пусть и не взаправду, но Шадоу Милк позволял ему позаботиться о себе. Была во всём этом фарсе какая-то целомудренная интимность. Вот и сейчас, лёжа на неудобной койке из отсыревшего шоколадного дерева, в каюте, что пропахла сыростью со сладковатым запахом содовой морской воды, Шадоу Милк вновь разыгрывал страдание, пока врачеватель сидел над ним, сложив руки на коленях. — Блек Рейзин Куки сказала, что ты ругался на весь трюм, — сказал целитель, наблюдая за тем, как Шадоу Милк недовольно поморщился. То ли от кислоты лимона, то ли от её упоминания. — Интересно, чего эта Блек Рейзин тебе не сказала. — Полагаю, много чего, — Ванилла пожал плечами. — Удивительно. — Ах, полно тебе сарказма. В чём было дело? Тебе было плохо? — Нет. — Тогда, в чём же дело? Шадоу Милк замолчал. Задумчиво нахмурился, будто заслышал до черта серьёзный вопрос, а затем расплылся в довольной ухмылке: — У меня было настроение поругаться, — сказал Зверь. — Особенно, когда матросня шныряет по трюму как крысы в стенах. Достали, черти! — О, неужели они тебе мешают спать? — он вздохнул, наклонившись чуть ближе и спросил: — Хоть я и понимаю, каково тебе, но зачем же тратить силы на ругань, милый мой? Через мгновение по каюте раздался звонкий шлепок по руке, едва Ванилла попытался погладить Шадоу Милка по волосам. — Не трогай меня, — прошипел он. Блондин молча убрал руку за спину. — По правде говоря, это не пустые слова. Я и впрямь понимаю тебя, — кивнул Пьюр Ванилла и тут же перешёл на шёпот. — Я вторые сутки не могу сомкнуть глаз... Пьюр Ванилла помолчал пару секунд, прежде чем приоткрыл веки и мягко рассмеялся с собственных слов: — Я имел в виду, что не могу уснуть из-за качки и скрипа корабля. Шадоу Милк громко цыкнул, закатив глаза. — Ха. Ха. Очень смешно. — Ладно, согласен, смешного мало чего, — кивнул он. — Это уже... гм, моветон. Арлекин посверлил недовольным взглядом его и произнёс: — Да, это великолепное описание всего тебя, Нилла, — он сделал короткую паузу. — «Моветон». — Тогда, стало быть, тебе подходит комильфо? Пьюр Ванилла улыбнулся. Всё так же нежно, но во взгляде его мелькнула задорная искорка. И, кажется, это позабавило Шадоу Милка, отчего тот лениво поёрзал на койке. — Разумеется, — скривил губы он. — Doutez-vous de moi, Vanille? Пьюр Ванилла тут же замотал головой. Удивительно, как всего пара фраз способны привести хмурого, как октябрьский вечер, Владыку Лжи в хорошее расположение духа. — C'est bien, bien. Doute à rien, — вздохнул Шадоу Милк, позволяя себе наконец ухмыльнуться от этой чуши. — Et vraiment. Doutes loin.

.✦ ݁𓇢𓆸⁺₊⋆

В каюте успело стихнуть, впрочем, как и во всём трюме. Почти весь экипаж сновал по верхней палубе, и лишь шаги глухим стуком отдавались сверху. Несмотря на усилившуюся качку из-за того, что за бортом поднялся ветер, Ванилла заметил, как «больной» на койке слева от него успел задремать. Вполне взаправду. Пьюр Ванилла и сам был не прочь вздремнуть, но то ли скрип корабля и бьющиеся о борт волны, то ли мерзкая качка никак не давали провалиться в сон. Голова шла кругом, тело болело от усталости, но едва ему стоило закрыть глаза и лечь, что-то всё время мешало. Становилось тревожно и плохо. Может, это и есть морская болезнь? Громко зевнув, он ухватился за край страницы какой-то глупой книжки, собираясь перелистнуть. Однако в тот же миг по всей каюте раздался оглушающий грохот в дверь. Пьюр Ванилла испуганно вздохнул, подскочив на месте. Он рефлекторно закрылся разворотом книги и поджал под себя ноги. А вот его сосед резко подорвался с койки, едва не упав с неё. Через мгновение из-за двери донёсся приглушённый мужской скрипучий голос: — Господа, капитан просил передать, что скоро будем сходить на берег! — А... Бла-благодарю, Айсберри Куки! Сквозь закрытую дверь нервно ответил Пьюр Ванилла боцману, чьи шаги уже успели стихнуть в глубине трюма. Сердце его бешено стучало, а по спине иглами пробежали мурашки. — Вот сволочь, — вполголоса прошипел Шадоу Милк. Он тяжело дышал, а от злости у него гуляла челюсть. — Вроде не тонем, черта так грохотать? — Уж не знаю... — вздыхает целитель. Лицо его побледнело, пальцы крепко вжались в переплёт книги. — Уж не знаю... — передразнил его Милк. — А я знаю! Какому-то беспардонному таракану надо всыпать по первое число. Это как вообще понимать?! — Тщ-щ, — осадил его Ваниль. — Не ругайся, зато мы почти приехали. — Приплыли, — он недовольно поправил его. — Прибыли. Предложил своего рода компромисс Пьюр Ванилла. Шадоу Милк лишь вздохнул, не желая спорить, и с недовольством плюхнулся обратно на койку. Ну вот, теперь у него сна ни в одном глазу. Зверь уставился в потолок каюты, а затем повернул голову и вскользь прошёлся взглядом по целителю, отчего его лицо скривилось от усмешки. — Что ты, Ванилька? — шутливо сказал Шадоу Милк. — Такой ты румяный, а лицо, как будто смерть увидал. Того и гляди, в муку рассыплешься. Он рокочуще рассмеялся. Пьюр Ванилла тут же дёрнулся, робко закрывая книгу и, кинув её рядом с собой, начал тереть ладонями глаза. — Что-то нехорошо мне, — вздохнул он, поднимаясь с койки. — Может, выйдем на палубу погулять? Шадоу Милк недовольно заворчал, словно желая напомнить о том, что он тут, вообще-то, разыгрывает спектакль, но молчит. А в момент, когда он хочет возразить, вновь задерживает взгляд на Пьюр Ванилле. Выглядел он ужасно: уставший, с остекленевшими, красноватыми глазами, а на округлом лице не было и следа от того привычного алого румянца и сияния. До этого улыбка хоть немного скрашивала это безобразие, но сейчас, сидя на краю койки, понуро уставившись в пол, он выглядел до невозможного жалким. Видимо, почти двое суток кряду без сна оставили на Пьюр Ванилле свой отпечаток и стёрли напрочь ту лучезарную мягкую улыбку. Шадоу Милк странно поморщился. Он не мог понять, в чём дело, ведь его завораживала раньше подобная обречённая тоска на чужом лице. Даже одна мысль о временах, когда Пьюр Ванилла стоял перед ним жалкий, беспомощный, отчаявшийся и сломленный, приводила Шадоу Милка в восторг. Но словно тот Пьюр Ванилла так и остался стоять безмолвно на руинах Шпиля в далёких воспоминаниях, а здесь... Здесь он был другим. Что бы это ни значило. — Ну, — задумчиво протянул шут, — пойдём. — Правда? — Ванилла удивлённо распахнул глаза. — Ой, то есть... — Не обольщайся, я давно думал проветриться, — сказал он, со скрипом поднимаясь с койки. — Ты лишь убедил меня в надобности этого. Перед Шадоу Милком тут же появилась небольшая червоточина портала, откуда он выудил ручное зеркало и гребень. — Да нет, я совсем не к тому начал, — вздохнул Ваниль. — Просто удивился. Да, — он тут же умолк, будто потерял нить разговора. — Ах, прости, я уже говорил, что совсем не спал? — Говорил, — произнёс Шадоу Милк, приглаживая рукой пряди на чёлке. — Хотя, и без этого понятно. Выглядишь паршиво. Он вдруг опустил зеркало и, встав с койки, небрежно кинул в сторону Ванили гребень. Тот со звоном приземлился на книжку поодаль. — На, приведи себя в порядок. — Спасибо, но не думаю, что... — Вот именно: ты не думаешь, — возразил тут же подошедший к нему Зверь. — А стоило бы. Он протянул Пьюр Ванилле зеркало, которое тот, словно по привычке, взял в руки. Ваниль осмотрел своё мутное отражение и даже так понимает, что Шадоу Милк прав: выглядит и впрямь паршиво. «Ну, ничего не поделать...» — вздыхает он про себя, протягивая руку к гребню, так любезно брошенному на кровать секунду назад.