Еще пять минут

***

Когда Невер привел Илью в Эпсилон из-за того, что на него не действует стиратель памяти, последнее, чего он ожидал, — это того, что этого неугомонного подростка с юношеским максимализмом, гормонами и какими-то своими тараканами в голове и проблемами, теперь повесят на него. Он, конечно, уважал Алису, зная, что она — прекрасный и мудрый руководитель, который старается на благо организации и всего населения Земли в принципе, но тогда он прямо сказал ей, что это самое глупое ее решение. Невер не то чтобы не умеет общаться с людьми, но после многих лет работы в одиночку, из-за того, что он попросту не уживается с другими, не в силах терпеть того, что все идет не так, как он хочет, и из-за того, что на заданиях он вынужден нести ответственность и переживать за жизнь другого человека, что сильно выматывало, он давно отвык от того, что у него есть «напарник». Хотя, честно говоря, первые месяцы Илью вообще сложно было даже агентом назвать, что вполне обоснованно: зеленый юнец, переживший слишком много в свои годы и не способный по какой-то причине забыть этого, как все нормальные люди, и вынужденный стать агентом — это далеко не шутка или повод для гордости, хотя, с последним это уже субъективно. Невер помнил, как сам попал в Эпсилон в еще более юном возрасте, чем Илья, и это было пыткой для него: ребенком оказаться так далеко от семьи и друзей, быть вынужденным работать на организацию, которая преследует свои цели и ограничивает твое передвижение, буквально заставляя тренироваться и учиться, чтобы стать «идеальным» работником — это далеко не то, чего мог бы хотеть нормальный человек. Хотя, стоит признать, Илья даже не так уж сильно истерил или ныл по каким-то причинам — безусловно, он все еще эмоциональный, порой даже слишком, но в основном по более приземленным причинам, от которых не может отказаться, сколько бы раз ему не говорили, сколько бы раз не объясняли, что если он вступает в ряды агентов — хотя ему никто не давал выбора, потому что такой вопрос даже не поднимался на обсуждении, будучи уже заранее решенным, — то он будет вынужден отказаться от привычной человеческой жизни. Агентам нельзя распространяться об организации, а у Ильи на эту тему не закрывался рот — он не контролировал, сколько говорит об организации и с кем, не понимая, что при гражданских нельзя даже упоминать нечто подобное. Ему была выдана легенда для его собственной гражданской жизни, и он должен был ее придерживаться, но гормоны в крови явно перевешивали, и пусть на это еще с горем пополам можно было закрыть глаза и в очередной раз отвесить юному агенту подзатыльник, чтобы помалкивал, то с другим пунктом было сложнее. Агентам нельзя заводить отношения вне организации с гражданскими — это неоспоримое правило, созданное для безопасности как гражданских, так и агентов и организации в целом, и сделано оно не просто из прихоти или чтобы в очередной раз помучить агентов, словно бы им мало бумажной волокиты, тренировок и заданий, а для того, чтобы агенты меньше отвлекались и переживали из-за личных отношений, что может помешать работе. Также это правило служит для большей безопасности гражданских, ведь если агент приоритетом будет ставить не устранение аномалии и защиту всего населения, а в первую очередь безопасность своего любимого человека и семьи, это может подвергнуть опасности других. Илье это было разъяснено кучу раз, он подписал бумагу с согласием на это, говорил и с Невером, и с Алисой, и с другими агентами, и всегда получал один и тот же ответ, но все равно упорно приходил спорить с Невером на эту тему, как упертый баран, стараясь убедить его, что его случай точно уж другой, хотя это было не так. Да, Илья молод, с горячей кровью и гормонами, Неверу даже обидно немного за него, ведь тот еще даже с женщиной ни разу не был, по крайней мере на тот момент, когда они только познакомились, но, честно говоря, представительниц древней профессии никто не отменял, если уж ему так хочется, а то, что Илья не воспринимает слов — его проблема. Правила написаны не идиотами и не садистами, и сколько бы раз Илья ни пришел, ответ не поменяется — они не могут пойти на уступки одному агенту в обход других: это попросту нечестно по отношению к ним, во-первых, а во-вторых, это было опасно. Все же, даже если люди это отрицали, отношения сильно влияли на жизнь, да и наличие семьи и любимых людей тоже. Сложнее окунаться с головой в работу, где ты каждый день можешь быть на волоске от смерти, не зная, смогут ли потом тебя воскресить одним из доступных способов, когда тебе есть что терять, когда ты понимаешь, что, если ты умрешь, то твой любимый человек, которому ты отдал сердце и душу, останется один и также будет оплакивать тебя и скорбеть, когда ты понимаешь, что твоя смерть может причинить боль людям, которые тебе дороги — ты понимаешь, насколько не хочешь умирать. Безусловно, никто не хочет умирать, маньяков в их организации все же нет, адекватность — один из критериев при приеме на работу, но когда на тебе лежит груз ответственности в виде еще одного человека или даже семьи, пойти на работу с установкой, что ты можешь уйти на устранение аномалии и больше никогда не вернуться, решиться на это куда сложнее. Конечно, есть люди, которые ходят в обход правил, например, агенты, которые заводят отношения с кем-то из коллег, такое тоже нельзя отрицать, и это тоже проблема, которую они с Алисой контролировать не могут — люди не бесчувственные машины, и вполне понятно, что, когда не можешь поговорить с кем-то из гражданских обо всем том ужасе, который тебя окружает на работе, невольно начинаешь присматриваться к коллегам — к тем, кто точно поймет то, с чем ты сталкивался. Илья, когда узнавал то, что ему будет выгодно, в свою очередь приходил в очередной раз доказывать, что его отношения с Лерой — это совершенно другой случай, за что все чаще стал получать нагоняй и отправку куда подальше на тренировочный плац, раз у того есть столько времени ходить и думать о чем-то, помимо работы. Чужая настойчивость и непробиваемая узколобость утомляла месяцами, мало того, что этого зеленого мальчишку приставили к Неверу против его воли, заставляя его быть и напарником, и наставником для Ильи, так тот еще и был вынужден выслушивать чужие жалобы, которые всегда сводились к одному, и Невер благодарен Господу, что Илья не начал хотя бы упрашивать взять в Эпсилон еще и Леру, чтобы точно был какой-то шанс, хоть на что-то у того хватало разума. Но, как ни странно, если отбросить в сторону раздражение Невера и то, как часто он притрагивался к фляге, стоило «напарнику» открыть рот в принципе, зная, что тот заговорит о Лере или о чем-то, связанном с этой темой, Илья как агент был неплохим — помимо сносных физических данных, которые, с должной тренировкой, могут стать для Ильи даже само собой разумеющимся, что также можно будет использовать, тот все еще обладал смекалкой и интеллектом, что позволяло ему все же искать решение проблемы, а не просто впадать в панику. Хотя, нервы тоже вещь относительная — нельзя сказать, что они все в Эпсилоне уже настолько закаленные, что не испытывают отвращения или страха от вида аномалий, нельзя сказать, что никто не паникует, когда все идет не по плану или когда понимают, что аномалия слишком сильна, чтобы выполнить задание Алисы и им повезет, если они вообще вернутся, все же все они живые существа, поэтому на потерянность Ильи в стрессовых ситуациях Невер не обращал внимания. Ему было проблематично перестроиться на роль наставника, ведь, даже если порой он помогал Алисе курировать новобранцев, это не значило, что он мог их долго терпеть под своей опекой. Ему не нравилась мысль о том, что он может случайно слишком сильно привязаться к напарнику, что он должен будет следить за ним и поучать, в какой-то степени заботиться, чтобы тот хотя бы не умер на задании, ведь ответственность за его смерть легла бы на его плечи. А нести ответственность лишь за свою жизнь и спасать лишь свою шкуру было легче — в одиночку ты просто бросаешь силы на выживание и это удается легче, зная, что ты не оставляешь никого и никто не может погибнуть по твоей вине. Пусть у этого есть другая сторона: ты знаешь, что никто тебе не поможет и не подстрахует в случае чего, но Невер за долгие годы научился с этим жить, и вот теперь ему вновь менять привычную установку. И Невер не признается, что со временем присутствие Ильи в его жизни стало чем-то привычным — стало привычно звонить ему, выслушивать привычное: «но Алиса ведь обещала нам отпуск», прежде чем заехать за ним и поехать на дело, стало привычно ходить на перерывы вместе и пить кофе, если у них совпадали дни, когда их обоих «наказывали» за что-то бумажной работой или нужно было заполнять отчеты по миссиям, хотя это «попить кофе» вышло потом на другой уровень, когда Илья стал просто брать его любимый кофе и приходить к нему в кабинет, чтобы сидеть на диване и рассказывать ему какую-нибудь чушь — про свои игры, про Джека, которого ему подселили, про Леру, про Петю, про какие-то видео, которые он посмотрел, про какие-то подробности об аномалии, которые он прочитал — это все стало настолько привычно, что Невер даже не заметил. Разговоры о том, чтобы ему позволили общаться с Лерой и иметь с ней какие-то отношения, не сошли на нет, но стали куда реже, словно бы Илья сам стал понимать, насколько редко ему удается выбираться в нормальную «гражданскую» жизнь, а ведь это еще Алиса его даже не столь сильно нагружает, учитывая его возраст и то, что попал Илья к ним не так давно — в принципе, стандартный подход к новичкам: они ведь не изверги, чтобы кидать буквально детей из нормальной привычной жизни сразу в пасть аномалии и не давать им перерывов, нагружая так, чтобы у человека не было возможности просто сесть и подумать о том: «Куда вообще катится моя жизнь», «А этого ли я хотел», «А как справится с тем, что я видел», «а куда идти, если мне плохо и я не справляюсь» и все в таком духе. Да и Невером они воспринимались уже не в такие сильные штыки, как раньше, он даже обнаружил, что сам может получать от этого какое-то небольшое удовольствие: от небольших шуток или слов с двойным подтекстом, от наводящих вопросов, которые порой заставляют Илью краснеть, и от этого странного чувства, возникающего, когда Илья звонит ему с этим «Невер, ну, пожалуйста, одолжи машину, я хочу перед Лерой покрасоваться», а у Невера есть на следующий день карт-бланш и по вопросам, и по подколам, и по тому, что часть работы можно будет отдать Илье, если тот будет слишком много жаловаться. Невер отказывался это признавать, но со временем он привязался к Илье — глубже и сильнее, чем когда-либо следовало, и пусть он не хотел делать из этого проблему, он очень хотел бы надеяться, что эти чувства не повлияют ни на него самого, ни на его работу, но с каждым днем становилось понятно, что он до своих принципов столь же продажен, как Илья до Леры — так прогнуться и привязаться к буквально мальчишке — это надо было постараться. Он уже плохо помнил, когда в последний раз к кому-то был настолько привязан — своих предыдущих «напарников», которых было, кажется, всего три за всю его карьеру, он отваживал от себя еще до того, как успевал их узнать или проникнуться ими, да и те были не против уйти от пьющего и часто недовольного на них начальника, семьи или романтических отношений он не заводил — для физиологических потребностей не обязательны чувства, которые лишь мешают, а в остальном его отношения были больше рабочими. Хотя, возможно, Алису можно назвать исключением из правил, да, она все еще его начальник, но они знакомы несколько десятилетий, так что утверждать, что между ними только работа — глупо, все же они знакомы очень давно, видели друг друга в разных состояниях, и в принципе их можно было бы назвать друзьями — пусть они оба занимают не маленькую должность в организации и все еще соблюдают субординацию друг с другом, иногда эти формальности можно было опустить. Даже прикрываясь формальностями, они все еще заботятся друг о друге, пусть это едва ли заметно — лишь мелкие жесты вроде того, чтобы взять на себя часть работы, занести кофе, напомнить о необходимом отдыхе, если это не срочная задача или чрезвычайная ситуация, и быть на подхвате, если кто-то из них почувствует себя настолько изможденным, что понадобится выпить в компании молчаливого собутыльника, который не задаст лишних вопросов, но поймет тебя. И вот теперь Невер не понимает, как ему правильно выстраивать отношения с Ильей, да и нужно ли это — он должен оставаться его начальником и старшим напарником, как наказала Алиса, но чувства говорят ему совершенно обратное — они твердят ему интересоваться, как дела у Ильи, что он чувствует и не нужна ли ему поддержка после каждого пройденного дела, потому что по молодой психике это может ударить куда сильнее, и, возможно, это очень лицемерно по отношению к его предыдущим напарникам, он этого не отрицает, но эти чувства сильнее него самого. Илью со временем он стал воспринимать кем-то вроде младшего брата, за успехами которого ты наблюдаешь и искренне гордишься тем, как этот ребенок взрослеет и набирается опыта, пусть, естественно, не говоря ему об этом, чтобы не зазнавался лишний раз — и пусть нельзя сказать, что Илья схватывал все на лету, первые месяцы все же ему было необходимо чуть ли не пошаговое курирование, от которого он медленно отходил, когда Невер в привычной манере бросал его на произвол судьбы, позволяя разбираться самостоятельно, готовый вмешаться, если все пойдет по самому отвратительному сценарию, и Илье правда понадобится помощь. Может быть, это не совсем правильный подход к обучению, но методы у каждого свои, да и в свое «оправдание» можно сказать, что именно это на Илье и работает: не сухая теория с разжевыванием возможных вариантов действий, а закидывание в реальную ситуацию, которая может привести к серьезным последствиям, чтобы Илья сам пытался выбраться из нее, и это явно влияет на него куда сильнее, чем сухие буквы в отчетах. Было искренне приятно наблюдать за чужим ростом, за тем, как менялся Илья в лучшую сторону, становясь более серьезным и прагматичным, тем человеком, который брал на себя ответственность, мог постоять как за себя, так и за близких и за гражданских, смог, даже несмотря на страхи, преодолевать их и доводить миссии до конца — может быть, Невер просто старел, раз ему стало по душе наблюдать за таким, а может быть, Илья ему просто импонировал больше, чем мальчишки, которых ему приставляли раньше, он не знал. Он был не из тех, кто долго задумывается над своими чувствами, потому что это мешало его работе, давило на него, и заставляло чувствовать себя неуверенно и потеряно в каких-то моментах — не всегда, но иногда накатывали волны необъяснимой тревоги, выковыривая все страшные и неоднозначные моменты из его памяти, чтобы обрушить их на него с новой силой, словно бы ему недостаточно проблем в жизни. Такие незатыкающиеся мысли он привык глушить алкоголем, и он отдавал себе отчет, что это не самый здоровый способ решения проблем, зато вполне действенный: мысли затыкались, а тревога понемногу снижалась с каждым глотком пива или водки. Конечно, на работе он старался не употреблять слишком много, а просто смачивал горло, если становилось совсем уж невыносимо, зато на своих законных выходных он мог пить гораздо больше, пусть и старался не спиться до состояния овоща. Нельзя сказать, что с появлением Ильи, который часто его ругал, если Невер в его присутствии слишком уж напивался, в его жизни что-то глобально поменялось — Невер все так же иногда выпивал, но на работе и в присутствии Ильи стал делать это куда реже, и он уж не знает, совесть ли играла перед Ильей или просто не хотелось ему ослаблять внимание алкоголем, когда нужно присматривать не только за собой, но пить он стал все же немного меньше. Иногда он ловил себя на мысли, что ему хочется угодить Илье, как будто на внутреннем уровне ему хочется немного покрасоваться и показать Илье, что он к нему прислушивается, чего раньше не было, да и в целом Неверу нет никакого смысла выслуживаться перед ребенком, но чем ближе и чаще они общались и чем больше проводили времени вместе, тем больше Невер ловил себя на таких мыслях. Эти мысли были, вероятно, неправильными и грязными, он не должен думать в таком ключе о своем напарнике, друге и человеке, который младше его на пятнадцать лет, хоть его мысли первое время были вполне невинными: просто чаще хотелось быть рядом, хотелось слышать чужой голос, слушать его истории, видеть чужие эмоции, помогать в случае чего, да и просто быть рядом как можно чаще — для Невера это было попросту чуждо и он старался не думать об Илье в таком ключе. Это было неправильно по всем фронтам, ведь Илья — мальчишка, сильно младше его, да и в целом состоит в отношениях с девушкой, Невер отдавал себе отчет в том, что ничего больше, чем дружбы или товарищества, быть между ними не может, да и это было бы просто омерзительно — чтобы какой-то взрослый мужчина приставал к буквально юнцу, и Невер искренне старался не думать об Илье, как о чем-то большем, чем просто друг и напарник, но с каждым месяцем получалось все хуже и хуже. Это все больше и больше становилось похоже на романтический интерес, что не могло не пугать и отвращать от самого себя в принципе — возможно, Невер не самый морально нравственный персонаж, у него есть свои скелеты в шкафу, но он никогда не думал, что одним из них станет влюбленность в напарника, который явно ни при каких условиях подобных чувств к нему испытывать не будет. Они не поднимали подобных тем, да и Невер не считал нужным обсуждать какие-то другие отношения с Ильей, помимо традиционных, все же, может быть, порой он и засматривался на парней и мог думать о них в таком ключе, но спать предпочитал с женщинами, а Илью в этот «разврат» вообще втягивать не хотелось: тот слишком юн, да и влюблен в Леру, с которой состоит в отношениях, Невер не удивился бы, узнай когда-нибудь в будущем, что Илья сделает ей предложение, настолько какими-то слащавыми и романтичными они были. Хотя, это вроде бы их первая влюбленность, а она, как известно, может быть непредсказуема, пусть Невер желает Нео лишь всего самого лучшего — он не настолько мудак, чтобы вмешиваться в чужие отношения из-за своих каких-то странных чувств, которые он всеми силами старался отогнать, так что он бы предпочел, чтобы Илья не догадывался даже о его поползновениях, ведь это могло бы все разрушить. Ну или он думал так лишь на трезвую голову, потому что апогеем его глупости и безрассудности, связанным с Ильей, стал один корпоратив, в который они оба напились до такой степени, что едва ли осознавали, что творят, хотя, безусловно, Невера с его стажем употребления и возрастом это вообще мало оправдывает в этой ситуации, и, когда он осознал, что натворил, он жалел о том, что совершил, только вот совершенного не воротишь. Хотя, сейчас он даже не понимал, сожалеет ли вообще о содеянном, потому что, как бы нелепо и неловко не было, но Илья сейчас рядом, и это самое лучшее чувство удовлетворенности, которое у него было за последнее время. Да, Нео сейчас спит и, вероятно, когда он проснется, устроит истерику, когда узнает, что между ними было, и Невера, скорее всего, ждет ужасающе тяжелый разговор и необратимые последствия, но сейчас… Сейчас он просто мягко водит рукой по чужим волосам, пропуская их сквозь пальцы, позволяя Илье прижиматься к своему телу, наслаждаясь этими последними, как он думал, мгновениями их близости, потому что Илья навряд ли захочет иметь с ним что-то общее после этого. Он был не пессимистом, а скорее реалистом — они оба вчера перепили, и если с Ильей все понятно — он ведь почти не пил, поэтому его и унесло с двух бокалов, — то Невер был, пусть и пьян, но все еще в состоянии себя контролировать, он просто не попытался даже сопротивляться, когда Илья полез к нему целоваться — да, странно и неожиданно, но настолько желанно, что мозг отключился в моменте. Они до этого просто пили вместе, наблюдая за тем, как остальные агенты веселятся, а кто-то даже на столе танцует, что было весьма забавно, болтали о чем-то, смеялись над какими-то глупыми шутками, и ничего особо к такому не вело, пусть Невер не может отрицать, что чем больше алкоголя попадало в его организм, тем чаще он засматривался на чужие губы, пусть все еще находил в себе силы отводить взгляд. Только вот, когда Илья сам потянулся к нему, положив руку на щеку и прислоняясь губами к губам, неловко пытаясь углубить поцелуй, сопротивляться порыву было трудно — в моменте не волновали ни последствия, ни мораль, да и пьяный мозг на такие длинные рассуждения был не способен, когда это чужое прикосновение было столь желанным. Невер не помнил всего идеально, помнил скорее моментами, которые теперь навсегда отложит в своей памяти, если самому не отвратно будет возвращаться к этому — с одной стороны, это прекрасное чувство — заниматься любовью с тем, к кому ты испытываешь искренние чувства, но с другой стороны, это в корне неправильно по многим причинам, но пока что Невер старается не думать об этом, отгоняя назойливые негативные мысли и просто глядя на спокойно спящего Илью. Чужие растрепанные волосы слегка щекотали его обнаженное плечо и часть щеки, но Невер был совсем не против, погруженный в то, чтобы мягко гладить его по голове, прислушиваясь к чужому спокойному сердцебиению и дыханию, чувствуя тепло в тех местах, где их кожа соприкасалась друг с другом. Голова немного трещала от глухого похмелья, пусть выпил он даже не столь много, в теле ощущалась слабость и усталость, пусть и непонятно, больше она походила на сладкую негу удовлетворенности или на то, что его выжали как лимон на соковыжималке. Илья начинает медленно просыпаться только ближе к десяти утра, что вполне нормально, учитывая его слабость на алкоголь и то, что похмелье у него может быть сильнее, чем у Невера, который встал не сильно раньше него, может быть, на полчаса или около того, вытягивая ноги, которые явно затекли лежать в одном положении, и морщась от непривычной, пусть и не сильной боли в области поясницы и ниже. Все же не стоило вестись на детскую провокацию пьяного Дема и пить почти на спор, пусть, насколько помнил Илья, выпил он не так много — бокал или два, но для его организма это было уже много и непривычно, и вот куда его это привело: мозг все еще сонный, а голова глумная после похмелья, так что думать логично ему сложно, и он все еще пытается урвать частицы сна, пусть уже медленно начинает осознавать, что что-то не так. Он не помнил, чтобы уезжал с работы, так что, очевидно, что проснется он в офисе, а учитывая, что вечер и ночь он помнил смутно и моментами, но все же помнил, и был не настолько глуп, чтобы все забыть или списать на сон, учитывая, что его тело также все помнит, отдавая иногда болью, значит, ему придется иметь дело с последствиями своих глупых пьяных решений. Он плохо отдавал себе отчет вечером, но настойчивая мысль поцеловать этого замечательного мужчину, с которым он так славно болтал последние пару часов, звучала в его голове все громче и громче, словно на инстинктивном уровне помогая определиться с чувствами к Неверу в экспресс-режиме и отдаться как на произвол судьбы, так и в чужие руки. Когда Илья сам потянулся к нему, положив руки на чужие щеки, мягко проводя пальцами по щетине, прежде чем в благоговении прикрыть глаза и неловко ткнуться в чужие губы с поцелуем, больше не имело значения ничего, кроме ощущения тепла на своих губах, близости чужого тела и того трепета, с которым забилось его сердце от этого простого действия. И Илья четко помнил, как едва не задохнулся от того, что через долгую и мучительную минуту, которая его пьяному мозгу показалась мгновением, Невер ответил на его поцелуй, перенимая его слабую инициативу и ведя себя ровно так, как Илья, стыдясь даже самому себе в этом признаться, хотел бы. Невер в его глазах всегда был столь статным и серьезным мужчиной, по крайней мере, пока не пил, который всегда возьмет ответственность и инициативу на себя, если потребуется, от мужчины веяло чем-то таким, что заставляло Илью желать чужой доминации над собой, как будто часть его хотела подчиниться этой харизме и властности, которая была у его напарника, пусть он и навряд ли догадывался о том, какой эффект производит на Илью. Нео мог часами его слушать: чужой тембр голоса был медом для ушей, да и различные истории Невера, от рабочих до обывательских, были одинаково захватывающими, и Нео внимательно слушал, запоминал их, способный также эстетически наслаждаться видом Невера, пусть и старался делать это не так очевидно. Чужая улыбка, выражение лица, присущая ему искорка в глазах, то, как он закатывал рукава рубашки, как поправлял волосы или галстук, как хмурился, задумавшись, и любые другие мелкие жесты казались Илье не просто привлекательными, а перерастали уже в искреннее восхищение и едва ли не сексуализацию любого мелкого жеста. Илье было стыдно признаться в собственных фантазиях даже самому себе — как бы он ни гнал от себя такие мысли, как бы долго ни стоял под ледяным душем, стараясь отогнать образы, заполняющие его голову, или как бы ни старался представить Невера в более неприглядном виде, в котором он его тоже неоднократно заставал, все было тщетно. Илья все равно зачастую думал о том, как бы чужие сильные руки ощущались на его теле, как бы Невер мог его касаться, что бы шептал своим чуть хрипловатым голосом ему на ухо, заставляя задыхаться от одних только слов, он мечтал утонуть в этих чувствах и отдаться им: утонуть в чужом естественном запахе, который не был смешан с запахом алкоголя или одеколона, утонуть в чужих зеленых глазах, которые Илья так полюбил — и он ненавидел себя за то, сколько раз он кончал от одного этого образа, всплывающего уже который месяц подряд перед его глазами в моменты разрядки от мастурбации. По всем законам логики такие мысли должны его отвращать, один только образ другого мужчины во время самоудовлетворения должен вызывать гнев или омерзение от самого себя за такие мысли, но Илья солжет, если скажет, что его это не заводило еще больше и напрягало еще больше одновременно, отчего он долгое время не знал, что вообще с этим делать. Он ведь в отношениях с Лерой, все еще любит ее — она ведь его первая любовь, и в отношениях у них все вроде бы нормально, пусть в последнее время все больше и больше они стали походить на натянутые из-за проблем в жизни обоих, да и того, как мало на самом деле они проводят времени вместе, из-за чего даже стали проскакивать ссоры, которые только утомляли. Но Илья все еще любил Леру — они ведь встречались уже четыре года, да, были разногласия, но это нормально для любой пары, чтобы иногда были какие-то ссоры, пусть с каждым месяцем они становились все чаще и чаще, но Илья старался гнать от себя это и не думать о том, что он мог испытывать чувства еще и к Неверу. Это было так гадко с моральной точки зрения, что Илья чувствовал себя мерзавцем каждый раз, когда вместо Леры задумывался о Невере в том ключе, в котором не должен о нем думать — он ведь в отношениях, да и вообще не думал об отношениях с другим мужчиной — это казалось просто чуждым. Илья не против таких отношений в вакууме, все же его не касается, кто с кем спит, но о себе в таком ключе он никогда не думал, он вырос с убеждением о том, что ему нравятся девушки, и отношения нужно строить лишь с ними, а теперь он не знает, что ему делать. Он много размышлял об этом в последние месяцы, но к чему-то определенному так и не пришел, а эта неопределенность сжирала его изнутри и заставляла чувствовать себя подонком по отношению и к Лере, и к Неверу. К Лере — потому что она заслуживала явно большего и лучшего, чем постоянно пропадающий на работе парень, который в один прекрасный момент жизни может просто умереть и не воскреснуть, и который задумывается о том, не испытывает ли романтических чувств к своему напарнику, а к Неверу, потому что Илье было стыдно даже в собственных мыслях затягивать напарника в такую похабщину. Но ни одна из этих мыслей о том, как же это «неправильно», не волновала Илью, когда он пытался отвечать Неверу на поцелуй, который был слишком наполнен чувствами и эмоциями, переполняющими их обоих, чтобы кто-то отдавал себе отчет о действиях и последствиях, Илью не волновало это, когда он отчаянно цеплялся пальцами за пиджак на спине Невера, водя руками по его спине и зарываясь пальцами в волосы так, словно бы от этого зависела жизнь. Он действовал по наитию, наконец-то ощущая на себе чужие горячие и сильные руки так, как мечтал несколько месяцев к ряду, пока Невер подталкивал его в сторону своего кабинета — достаточно уединенного места, чтобы им никто не помешал, да и их коллеги почти все были пьяны уже до такой степени, что всем было бы плевать, не найди они их, да и, честно говоря, никого из них чужое внимание не волновало в тот момент. Они были поглощены друг другом, наконец дорвавшись до этого, срывая хотя бы на один вечер с себя маски приличия, отбрасывая все свои стереотипы и страхи, все то, что может ждать их в будущем от этого действия, все, кроме чувств и эмоций, кроме прикосновений и тихих вздохов и стонов, срываемых с губ, попросту наслаждаясь моментом, когда они могут быть поглощены друг другом, когда они могут отдаться этому и обоюдно получить наслаждение. Все накопившееся внутреннее напряжение и тоска выплеснулись в легкий мандраж и дрожь, пока они пытались насытиться друг другом, прикасаясь как можно чаще, как можно больше, словно стараясь нагнать упущенное время за один вечер, зная, что этого может не повториться. Поцелуи становились все более смазанными, но такими же чувственными, Илья помнил лишь ощущение эйфории, наполняющее каждую клеточку тела, и то, как он извивался и изгибался под чужими теплыми и умелыми руками, которыми Невер почти что мучил его, исследуя каждый уголок его тела, не прекращая целовать его везде, где только мог дотянуться. Илья старался отплатить ему той же монетой: он отвечал на поцелуи, прикасался, вырисовывал дрожащими пальцами различные узоры, непонятные даже ему, на чужой горячей обнаженной коже, полностью отдаваясь лишь Неверу, отдавая ему все свои чувства, все свое тело, всю свою обнаженную душу, позволяя этому всему происходить и дарить им обоим наслаждение. Он запомнил лишь это чувство эйфории и наслаждения, чужой запах, окутывающий его, чужую, столь желанную близость и даже несмотря на легкий дискомфорт проникновения, потому что Невер старался сделать все, чтобы ему не было больно, и даже в алкогольном опьянении Илья это оценил, лишь где-то на задворках сознания отмечая, что это совершенно непохоже на то, как он пару раз пытался себя таким образом удовлетворить. Когда он пытался проникать в свое тело пальцами, это заканчивалось провалом и неловкостью, так что особо далеко он не заходил, да и настроение это как-то сразу у него отбивало, и он уж не знал, само присутствие Невера или его манипуляции так влияли, но это был приятный опыт. Чужая нежность и забота к нему, внимание и любовь, которой он осыпал юношу, были неописуемы и так необходимы ему, что Илья хотел бы как-нибудь ее вернуть — просто отплатить той же монетой, хотя плавящийся мозг едва ли был способен на логичные размышления о подобном, а потому, кроме банальных поцелуев и столь же горячих и страстных прикосновений, он предложить не мог. В моменте даже казалось, что все это — слишком реалистичный сон: слишком все было хорошо — эти чувства, переступающие через грань, эти ощущения, запахи, человек, в которого он влюблен, рядом и делает то, о чем раньше ты мог лишь мечтать, но даже чужие слова, близость и тепло казались гораздо лучше, чем Илья мог себе представить. Они отдались моменту полностью, не жалея ни поцелуев, ни прикосновений друг к другу — долгие, смазанные поцелуи передавали всю невысказанную, запретную и неправильную любовь, тем не менее, находили отклик и ответ в партнере, прикосновения оставляли след, словно клеймо, пусть далеко не физическое, но ощутимое, которое останется в далеких воспоминаниях, хотят они того или нет, тихие стоны и вздохи наполняли их интимное пространство, которое принадлежало только им. Сейчас им важны были они сами, они существовали в отдельном от других пространстве, и все для них стихло еще давно, как только закрылась дверь кабинета: и музыка, и разговоры других агентов, и вся та нелепая чепуха, которая не имела значения, пока они утопали друг в друге. Не нужны были слова, которые бы только все испортили, громче и яснее всего за них говорили прикосновения и поцелуи, полные любви, надежды и страсти, которые заставляли забыть обо всех невзгодах и проблемах, которые есть у них, позволяя ненадолго отдохнуть от этого всего и нырнуть в эту пучину, в которой были лишь они. Но теперь, когда эйфория, как и алкоголь, отошли на второй план, им придется иметь дело с последствиями своих действий, пусть сейчас, в этом молчаливом времяпровождении, пока Невер аккуратно гладил его по волосам, а Илья медленно водил пальцами по его плечу, на котором лежала его щека, максимально не хотелось поднимать этот вопрос. Хотелось остаться лежать вот так, рядом друг с другом, ощущая, как дыхание щекочет кожу, и как размеренно и успокаивающе бьется чужое сердце, хотелось остаться и раствориться в этой сладкой неге, которая ощущалась так естественно и правильно, словно бы так должно было быть всегда, словно бы именно в этом было утешение для обоих их душ. — Нам придется поговорить? — совсем тихо, едва слышным шепотом спрашивает Илья хриплым голосом, прикрывая рукой рот, чтобы откашляться и провести языком по сухим губам, сам не понимая, зачем разрушает этот момент — он ведь мог просто промолчать, и все бы осталось как есть еще на несколько минут, но поднимающаяся легкая тревога от мыслей о неизбежном разговоре, который может изменить вектор их отношений на сто восемьдесят градусов, не шла ему на пользу, а лишь сильнее нервировала, и буквально вынуждала это спросить. И в тяжелом вздохе Невера, которого словно бы физически бил под дых этот вопрос, было выражено все нежелание мужчины сталкиваться с последствиями, как бы необходимо это ни было, но не сейчас. Когда угодно, но не сейчас — слишком хорошо и безмятежно ему было рядом с Ильей, он не хотел разрушать эту негу разговором, который может убить все их отношения. Невер не хочет сейчас думать или строить догадки, он хочет побыть еще немного в этой любви и тепле чужого тела, не хочет расставаться с Ильей — не здесь, не сейчас, и, если Неверу не кажется чужой неуверенный тон, который он очень хочет расценивать как то, что Илья испытывает сейчас похожие чувства, он хочет уговорить его дать ему еще немного времени. — Пять минут. Дай мне еще пять минут. — с усталым, почти отчаянным вздохом также тихо просит Невер охрипшим голосом, прижимая Илью ближе к себе, кладя щеку на его макушку, мягко гладя его плечо своими пальцами, стараясь захватить эти последние крупицы тепла, на случай, если после все полетит к чертям, — ему хочется надеяться на лучшее, хочется, чтобы его чувства были ответными, хочется, чтобы от Ильи это был не просто пьяный порыв, хочется, чтобы юноша испытывал к нему что-то похожее, но понимает, насколько это со стороны может быть гадко и неправильно, насколько это аморально по отношению к молодому, занятому человеку, поэтому он вынужден готовить себя к худшему, несмотря на бьющееся в слабой надежде сердце. Илья дает ему время — и пять минут, и десять, никто не знает, сколько еще они лежат так, откладывая этот неизбежный разговор, сомневаясь в собственных решениях, мыслях и чувствах по отношению друг к другу, понимая, насколько это неправильно, но уж точно не жалея о содеянном.