10:35

22:35 Когда Макс закрывает дверь своего гостиничного номера, наконец наступает тишина. Те часы после победы всегда ощущаются как размытое пятно шума, интервью, обязательств, шампанского и ещё интервью, но уже с шампанским, застывшим в местах, где ему быть не следовало бы. Где-то между всем этим ему приходится есть и пить, восполнять всё, что он потерял во время гонки, и отснять безумное количество контента для PR. К тому моменту, когда он наконец снова в своём гостиничном номере, он по-настоящему устал. Всё болит, в ушах звенит от постоянного хаоса, окружающего его, и всё, чего он по-настоящему хочет, — это одно. Душ. Две вещи, если он задумается, вспоминая послегоночные мероприятия. Шарль на подиуме, Шарль, хихикающий над чем-то во время пресс-конференции... Шарль. Шарль выиграл сегодня. Раздетый, уже поставив одну ногу в душевую кабину, Макс проверяет телефон, предвкушая знакомый узел в животе, пока листает сообщения. Ничего. 22:47 Это ничего не значит. Не по-настоящему. Макс повторяет себе это, пока чистит зубы после душа, ловя собственный взгляд в зеркале — он снова листает телефон. Шарль не звонил. Не писал. Не выходил на связь. Не подавал никаких признаков интереса, никаких признаков жизни с тех пор, как они разошлись после пресс-конференции. Не то чтобы он этого ждал. Это же ничего не значит, в конце концов. То, что ничего не значит, — это то, что они иногда трахаются после гонки, когда кто-то из них выигрывает. Началось всё с шутки: Шарль был очень пьян и очень глуп, цеплялся за Макса в приватной зоне клуба, заявив, что Макс может выиграть 10 гонок подряд, но всё равно не сможет увести Шарля к себе. Макс попробовал. Макс смог. Макс может. Потом он проиграл гонку. У Шарля оказались другие планы. Потом он снова выиграл. Шарль появился в его гостиничном номере поздней ночью, красный, надутый и полный решимости вдохнуть жизнь в старую традицию: комната победителя. Выиграл гонку — можешь трахнуть любого на гриде. К счастью для Макса, интересен ему только один человек, и это Шарль. К счастью для Шарля, это, судя по всему, абсолютно взаимно. Не то чтобы они говорили об этом, о том, что на самом деле ничего не значит. Нет никаких обязательств, никаких реальных правил — по крайней мере, озвученных. Это просто происходит. Макс выигрывает гонку — они трахаются. Шарль выигрывает гонку — они трахаются. Всё просто. 23:17 В постели, с телевизором, включенным на беззвучный режим, просто для визуального фона, Макс снова проверяет телефон. Всё ещё ничего. Слишком много уведомлений, но ни одно из них не от Шарля. Это имеет смысл, или по крайней мере Макс пытается так это оправдать. Это их первая 1–2 со времён Австралии. Возможно, их последняя 1–2 с Карлосом. Шарль должен это отпраздновать. Макс пристально смотрит на фото в ленте: Карлос и Шарль в гараже, с брызгами шампанского и улыбками на лицах. Смотрит слишком пристально. Настолько, что его пульс учащается, щёки горят румянцем, и чувство накатывает на него раньше, чем приходит осознание. Дело, которое не является делом, в том, что Шарль трахается с кем-то после того, как выигрывает гонку. В основном с Максом — но, возможно, не только с ним. Они никогда об этом не говорят. И говорить не о чем — это не дело, вообще ничего. Это не было делом, когда Макс контролировал ситуацию. Когда он побеждал, когда он решал, когда и где, когда он звонил, и Шарль приходил. И это всё ещё не дело и сейчас, когда звонит Шарль, а Макс бежит к нему. 23:48 Но именно это «не-дело» не даёт Максу уснуть. А ещё потому, что он не кончил в душе, думая, что, может, Шарль появится. Он появлялся в Монце. Появлялся в Барселоне. Шарль всегда появляется. Шарль — податливый, хитрый, он всегда так многого хочет, так легко позволяет Максу полностью утонуть в нём. Просит и плачет так прекрасно, что Макс начинает задаваться вопросом, почему это случается с ними только через выходные. Стоп. Пауза. Красный флаг. Макс никогда так не думает. Они никогда не позволяют себе эту мысль. Это не будет хорошим сексом, если секс не заработан. Хорошие вещи достаются тем, кто проливает кровь, пот и слёзы, пытаясь их получить. Он хорош только потому, что они работают для этого. Или потому, что Шарль совершенно пьянеет от власти этого. От вида Макса сверху, от коленопреклонения перед тем, кто носит корону — или от обладания ею и осознания, что он может отдать любую другую часть себя, имея что-то, за что можно держаться. Макс зарывается лицом в подушку, зажмурившись так, будто это сотрёт образы. Шарль на спине, с полуоткрытыми губами, выкрикивающий имя Макса, пока он… Макс кусает губу так сильно, что чувствует вкус крови. Его член пульсирует от интереса, пока он пытается исказить образ Шарля, отпечатавшийся на обратной стороне век. Но он не может забыть, как звучит Шарль, каковы на ощупь его ногти, царапающие спину Макса, почти чувствует его вкус на языке. 23:58 Он не придёт, говорит себе Макс. Не так он выигрывает гонки — думая, что это не случится, — но именно так он справляется с этим. Лёжа без сна, уставившись в потолок, он думает о том, как Шарль смотрелся на подиуме, как он блестел на солнце, как он был воплощением победы, как это выглядело на нём. Нет вида лучше, чем Шарль, липкий от сладкого шампанского на подиуме — а может, и есть. Макс не хочет об этом думать, он снова говорит себе, что Шарль может и не появиться, и что он не может ожидать этого, но Шарль выглядит лучше именно здесь, голый и выжатый в простынях Макса. Он выглядит лучше всего, когда находится прямо под Максом, когда каждый его вздох — стон, вырванный из груди, когда он рассыпается под пальцами Макса. — Чёрт, — стонет Макс, переворачиваясь на бок и в процессе сбрасывая вторую подушку с кровати. Простыни удерживают его на месте, и он нетерпеливо дёргается, пока не высвобождается, спасаясь от удушающей жары. Он смотрит в темноту своего гостиничного номера, на фоне тихо гудящего кондиционера. Снаружи он слышит шаги, приближающиеся к его двери и проходящие мимо. Шарль не придёт. Не к Максу. 01:14 Макс не сомкнул глаз. Полу-вовлечённый в повтор телешоу, которое он всё ещё смотрит без звука, он лежит без сна, уставившись в экран. Не должно быть так сложно перестать об этом думать. Просто потому, что этого не случилось сегодня, не значит, что это больше не повторится. Они никогда об этом не говорили, это просто вошло в привычку, что-то, что у них есть, когда они этого хотят, когда это удобно. Что-то, чего в конечном итоге не хватает, когда его нет. Но проблема не в этом. Не в том, что не хватает — а в мысли, что Шарлю ничего не не хватает. В образах в ленте инстаграма Макса, в клубе, в котором Шарль несомненно находится, в человеке, покупающем ему выпивку, в том, с кем он увидится сегодня, потому что Шарль лёгок, хитер, всегда хочет так много, и он весь такой с интригующей небрежностью, которая привлекает любого. Так что если Шарль там, сегодня, с кем-то другим, если чужие руки на нём, чужой вкус на его языке, если кто-то другой смотрит на его улыбку и этот взгляд, если он ведёт кого-то домой, тогда это… Макс садится на кровати, сердце колотится в ушах. Он горит, но кондиционер уже не может работать сильнее, и он уже сбросил простыню с тела. На нём не осталось одежды, кроме боксёров, и ему всё равно слишком жарко. 01:54 Максу кажется, что в эту ночь он увидит каждый час на часах. В промежутках между мыслями о том, чем Шарль может заниматься, он подсчитал, сколько часов сна получит, если уснёт прямо сейчас, переключился на вторую серию реалити-шоу, переписывался с кем-то в другом часовом поясе, кто не стал бы спрашивать, что он всё ещё делает на ногах в такой час. Он не хочет думать об этом. О том, почему он не спит, или почему образы Шарля возникают, стоит ему закрыть глаза. На данном этапе он предпочитает им реалити-шоу. Шоу прерывается рекламой, и прежде чем мысли Макса могут ускользнуть вместе с интересом, он встаёт с кровати. В ванной он набирает ещё один стакан воды, брызгает себе в лицо, а затем откидывается на раковину с глубоким вздохом. Здесь прохладнее, приятно ощущать прохладу плитки под ногами, резкий контраст с внутренним жаром. 02:21 Макс ставит пустой стакан на столешницу, снова глядя на себя в зеркало. Он выглядит так, будто спал, — растрёпанные волосы, глаза влажные, отяжелевшие от сонливости. Его щёки красные, несмотря на многочисленные попытки плеснуть себе в лицо водой, и он в значительной степени оставил надежду на сон. Он также провёл в ванной достаточно долго, чтобы пропустить ключевые части телешоу, которое никогда не хотел смотреть, так что… 02:23 Макс не был уверен, чего ожидал. Образ Шарля выкручивали, перекраивали, портили, разрушали и снова собирали в его голове миллион раз только за последний час, но видеть его у своего гостиничного номера — пожалуй, самое убийственное воплощение этих фантазий. — Привет, — протяжно говорит Шарль. В его голосе слышна медлительность, говорящая, что он не трезв, как и глупая улыбка, сопровождающая приветствие. На нём белая рубашка на пуговицах, которую сегодня явно не жалели — таинственное пятно делает её полупрозрачной, прилипшей к боку его грудной клетки. С двумя расстёгнутыми пуговицами он не воплощает образ собранности. Шарль выглядит так, будто у него была ночь, целая ночь, которую он провёл явно не запершись в постели, пытаясь не думать о Максе. Но он также просто стоит здесь, расслабленный от алкоголя, румяный, пришедший к Максу так, как всегда делает. Желающий. Все сценарии, о которых думал Макс, складываются в один, гораздо худший. Шарль здесь, он всё ещё хочет Макса, даже после всего, что он сделал сегодня. — Прости, уже поздно, — извиняется Шарль, как только входит внутрь. Макс закрывает дверь за ним, но чувствует, что комната слишком мала для них двоих и тех часов, что он провёл взаперти, пытаясь не думать о Шарле. — Я разбудил тебя? — продолжает спрашивать Шарль, оглядывая состояние спальни Макса: измятую простыню, свет в ванной, телевизор, всё ещё работающий без звука. — Прости. Я хотел прийти раньше, но… — Но? — перебивает его Макс внезапно. Шарль слегка вздрагивает, лишь теперь смотря на Макса достаточно долго, чтобы встретиться с ним глазами. Он хихикает, медленно, лениво, и улыбается своему собственному веселью — или, возможно, отсутствию такового у Макса. — Была вечеринка. — Вечеринка, — повторяет Макс. Скоро он начнёт говорить вещи, которые не будут повторением сказанного Шарлем. Сначала ему нужно проглотить тот громадный комок гнева, застрявший у него в горле и рвущийся наружу. Этому гневу здесь нет места — Шарль не сделал ничего плохого. Макс — да, он сделал всё неправильно. Он об этом думал, о том, что не является чем-то, но не давало ему уснуть всю ночь, — об этом самом. Его нет. Никогда не было никакого обещания, никакой обязанности, абсолютно ничего. Макс ненавидит это. Ненавидит это чувство. Ненавидит, что оно вырывается сейчас, когда Шарль здесь, когда он получает то, чего хочет, — за исключением того, что то, чего он на самом деле хочет, то, что лежит под всем этим трудно проглотимым, гораздо хуже этого. — Это была просто вечеринка с командой, — объясняет Шарль. Затем, с глупой нежной улыбкой, продолжает. — Карлос заказал шоты на всех. Макс ненавидит эту часть. Ту, где всё ломается. Это похоже на чувство, которое иногда охватывает его в машине, когда его покидает всякий разум, когда нет правильного или неправильного, что можно было бы взвесить, остаётся только то, что он чувствует. Это нельзя рационализировать, укротить — есть лишь мысль о Шарле с кем-то другим. О том, что он здесь, после всего, где он был, и о том, что это не меняет, насколько сильно Макс его хочет. Он ненавидит, что может это делать, что Шарль даёт, что Шарль принимает. Принимает то, как Макс прижимает его к стене, сжимает затылок и притягивает для сокрушительного поцелуя. Поцелуй не нежный, это, скорее, заявление прав. Это губы, язык, зубы, тихий звук, вырывающийся из губ Шарля, когда Макс зажимает его у стены. Макс уже далеко за гранью того, чтобы быть милым, терпеливым, заботливо вытягивать что-то из Шарля, — теперь он просто берёт. А Шарль лишь жаждет отдать. Он пришёл сюда не по какой-то иной причине, кроме этой — предложить каждую частичку себя. Это то, что они делают: этот обмен властью, эта не-вещь, которая является жаждой, вкусом, чувством, ради которого Макс готов пойти на войну. Шарль на вкус как алкоголь, а игристость шампанского второго сорта колется на языке Макса, ненадолго напоминая ему, как Шарль выглядел на подиуме — человеческое воплощение солнца, теперь под его пальцами, теперь его. Его, чтобы хватать, держать, целовать, заявлять права. Свободная рука Макса дёргает за воротник рубашки Шарля, отчаянно разрывая пуговицы, чтобы расстегнуть их. Когда терпение заканчивается, он использует силу, и стук пуговиц об пол отдаётся в сердцебиении Макса, колотящем в ушах. Рубашка расстёгнута, сдвинута с плеч, обнажая его грудь. На мгновение Макс оставляет губы Шарля, прикладывая рот и зубы к его шее. Она солёная на его языке, вкус кожи Шарля, смешанный с запахом лосьона после бритья, который Макс научился узнавать. Он целует ниже, к ключице, туда, где может зажать сосок между двумя пальцами, выкручивая его, пока колени Шарля не подкашиваются и он не хватается за плечи Макса, чтобы удержаться на ногах. Используя этот момент слабости, Макс просовывает бедро между ног Шарля, чтобы зафиксировать его на месте, отодвигаясь на дюйм, чтобы посмотреть ему в глаза. Они затуманиваются, и Макс чуствует что-то отстранённое и одновременно нежное при мысли, что он видит его таким — таким податливым, таким отдающимся, полностью отказывающимся от последних остатков контроля в пользу Макса. Они снова целуются — на этот раз с большим изяществом, под углом, который не причиняет неудобства и позволяет Шарлю тихо застонать в рот Макса, когда тот проводит бедром между его ног. Это почти сладко, если бы не блуждающие руки Шарля, исследующие спину Макса, тянущие за его футболку, хитрая рука, пробирающаяся между их телами, чтобы дёрнуть за боксёры Макса. Макс останавливается, чтобы создать между ними пространство. Смущённый стон вырывается из уст Шарля, пока он ищет его взгляд, и этого времени как раз достаточно, чтобы Макс взял его непослушные руки, соединил запястья и прижал их к стене над головой Шарля. — Макс, — протестует Шарль, но не сопротивляется. Он расслаблен под ним, полностью податлив. Макс мог бы придать ему практически любую позу, какую захочет, — Шарль сдаётся полностью, отдаёт, отдаёт, отдаёт. А Макс… Макс не может взять достаточно. Шарль сейчас здесь, в руках Макса, но полоса собственничества, пробуждённая тем, что он оставил его одного на всю ночь, по-прежнему присутствует, прямо между ними. Зуд под кожей Макса, который нельзя унять одним лишь обладанием Шарлем, тем, что прижал его к стене и держит дистанцию, которую Шарль, кажется, не может преодолеть. Он пытается, придвигаясь вперёд в поисках рта Макса, но не может никуда двинуться с руками, прижатыми к стене. Макс удерживает его на месте, положив руку на запястья Шарля, и вонзая в него взгляд. Он наблюдает за Шарлем, за тем, как тот с трудом втягивает воздух в лёгкие, как открывает рот, чтобы что-то сказать, а затем замолкает, прежде чем слова срываются. Он тоже знает, как это работает. Не в первый раз Макс заставляет его ждать, делает его терпеливым, даже когда в его теле нет ни одной терпеливой клетки. Это ничто по сравнению с тем, что Макс чувствовал всю ночь, ожидая его, как он сходил с ума, думая обо всех способах, которыми Шарль не был его, был с кем-то другим, не был здесь, под его руками, жаждая большего. — Пожалуйста, — это слово даётся Шарлю нелегко, вырывается только после того, как Макс вытягивает его из него, смотрит ему в глаза, пока тот не попросит красиво — очень красиво. Он постанывает, когда Макс целует его, словно вздох облегчения, руки безуспешно пытаются вырваться из хватки Макса в поисках чего-то, за что можно ухватиться. Макс сдаётся, отпускает его, позволяет ему рвать на Максе рубашку, впиваться рукой в волосы Макса, чтобы удержать его близко, полностью вдыхая его, пока их губы плотно прижаты друг к другу. Кислород отходит на второй план, не в силах превозмочь нужду, которую они испытывают друг в друге, борясь, чтобы стать ближе, почувствовать больше, попробовать больше. Макс приподнимает бедро, с силой прижимается к натянутости брюк Шарля и наслаждается тем, как меняется его дыхание. — О, — он постанывает, хватаясь за плечи Макса для опоры, когда от этого у него слегка кружится голова. — Пожалуйста, я… Макс повторяет это снова, именно когда Шарль пытается сказать, что хочет ещё, просто чтобы насладиться тем, как его голос рассыпается, когда он надавливает. Трение бедра Макса о полувозбуждённый член Шарля вряд ли может быть приятным сквозь слои одежды — так что, должно быть, есть что-то ещё, что заводит Шарля. То, как Макс отбирает это у него, прижимает к нему, держит его на месте, как берёт контроль. То, как Макс берёт контроль. Это всё его, и этот порыв сметает всё на своём пути, что-то голодное, что-то никогда не насыщающееся. Резко Макс отстраняется, оставляя Шарля с влажными от слюны губами, разинутым ртом и прерывистым дыханием. Внезапная дистанция, потеря трения — он выглядит растерянным, прекрасно растерянным. 02:51 Образ Шарля на коленях перед Максом кажется почти сюрреалистичным. В беспорядочных тенях гостиничного номера, наполовину скрытый телом Макса, он лишь угадывает яркую зелень его глаз, смотрящих на него снизу вверх. Он выглядит невинным, если не считать того, как Макс дразнит головкой своего члена его губы, и смотреть на это становится почти непосильно. Непосильно — то, как Шарль не спешит, влажность его рта дразнит длину Макса, лёгкие поцелуи, которые лишь подливают масла в огонь его желания. Его губы размыкаются, язык выскальзывает наружу, чтобы наконец принять член Макса, скольжение языка влажное и плавное. Он берёт, берёт, берёт, пока тот не упрётся в основание глотки. На мгновение Шарль давится, но всё так же легко отстраняется, оставляя влажный след слюны на члене Макса. Он делает это снова, сосёт медленно и томно, словно только привыкает к ощущениям. Они делали это много раз прежде, и всё же каждый раз Шарль ведёт себя так, будто принять член Макса — это совершенно новая задача, будто он до сих пор не привык к тому, каково это. И ему нравится затягивать эту часть: зрительный контакт, застенчивые руки, прикрывающие начало длины Макса, ласкающие его яйца. Шарль не торопится, словно Макс не провёл часы без сна в ожидании его. Словно он не изголодался по нему с самого момента, как они стояли на подиуме. Или, может, именно поэтому Шарль смотрит на него так, словно говорит: «Смотри на меня, смотри, что я могу с тобой сделать». Если бы Макс на секунду подумал, что у него есть хоть какая-то власть над этим, то взгляд на Шарля доказывает, что он смертельно ошибается. И он не может — не может больше смотреть на него, не так. Всё ощущалось медленным, как мгновения перед рестартом, движение за машиной безопасности, ожидание подходящего момента, подходящего времени, но как только Макс хватает Шарля за затылок, чтобы притянуть его ниже, песочные часы разбиваются, и всё становится быстрым. Быстрым — то, как Макс удерживает его внизу, чувствуя, как горло Шарля трепещет вокруг него. Он вгоняет себя в рот Шарля, слыша, как тот давится и хрипит, и удерживает его там всего мгновение, всего секунду, чтобы продлить это, а затем отпускает. Шарль хватает ртом воздух, когда Макс отпускает его, издавая прекрасный звук «слишком много, но всё равно недостаточно», и тут же снова берёт его член в рот. Макс вплетает пальцы в волосы Шарля, чтобы лучше ухватиться, а затем тянет его вниз, пока Шарль не примет всё. Что-то горячее сжимается в животе Макса, когда он смотрит вниз на эту картину: Шарль, принимающий его таким образом. Это даже отдалённо не напоминает всё, о чём он думал сегодня, что представлял. Каждый раз, когда ему доводится чувствовать Шарля, он вспоминает, почему гонится за этим, почему позволяет в своей жизни эту единственную вещь, которую не может контролировать. Есть что-то завораживающее в том, как Шарль отбрасывает весь самоконтроль, как позволяет Максу брать, брать, брать, нечто сродни тому доверию, что они разделяют, находясь колёсо к колёсу, только здесь — кожа к коже. Макс чувствует, как Шарль давится им, слышит звук его рвотных позывов поверх собственных стонов. Он чувствует руки Шарля на задней поверхности своего бедра — способ сдаться, если Шарлю нужно, если у него не остаётся сил отдавать. На самом деле, это то, за что Шарль цепляется, пальцы впиваются в бёдра Макса, словно и он тоже не может приблизиться достаточно близко, не может получить достаточно. 03:09 Для всех вовлечённых сторон лучше держать рот Шарля занятым. Когда он не занят, Шарль начинает говорить такие вещи, как «пожалуйста, пожалуйста», в сочетании с хрупкими стонами имени Макса, и это немного — сильно — мешает Максу сосредоточиться на том, что он делает. — Нетерпеливый, — фыркает Макс. Шарль хнычет, роняя голову на предплечья. Макс поставил его на четвереньки и специально переложил подушки, чтобы дать ему во что-то уткнуться и заткнуться, но Шарль использует возможность, чтобы жаловаться. — Можешь не двигаться? Шарль может, но не без протеста. — Ты можешь быть ещё медленнее? — хрипит Шарль. — Я… Он замолкает, когда Макс вводит внутрь палец. Даже с учётом количества лубриканта, он входит почти без сопротивления. Макс наблюдает за спиной Шарля, пытается найти волну напряжения, которая должна была пройти по ней, но тот остаётся расслабленным, прижавшись к подушке. — Ты… — начинает Макс вопрос, на который никогда не хочет получать ответ. Если у Шарля был кто-то другой, тогда… Макс не может даже подумать об этом без тошноты. Дрожь в его голосе — смесь гнева и страха, что-то собственническое пробирается наружу сквозь горло. — Заставил меня ждать всю ночь, а потом… — Ты ждал? — спрашивает Шарль, не интересуясь тем, что хочет сказать Макс. Как несправедливо, что он пролежал здесь всю ночь, ожидая, когда Шарль придёт, пока Шарль занимался бог знает чем с бог знает кем. За исключением того, что это не является чем-то. Между ними нет и справедливости, Макс это знает. Ему не нужно напоминание в виде часов ожидания Шарля, только чтобы получить его вот таким. — Нет, — решает Макс. Лжёт. Вот так, не глядя в лицо Шарля, легче. Он с трудом сглатывает, превращая один палец в два, сосредотачиваясь на том, как выгибается спина Шарля, когда тот поддаётся ему навстречу. — Я не ждал, — признаётся Шарль сквозь протяжный стон. — Я не мог ждать. Прежде чем покинуть отель, я подготовил себя. Хотел быть готовым для тебя. — Блядь, — шипит Макс, непроизвольно подгибая пальцы в ответ на образ Шарля в своём гостиничном номере, перед выходом — это тоже слишком. Вместо ревнивого гнева, пылающего в нём, это нечто столь же опьяняющее. Мысль о Шарле, одном в своём номере, откинувшем голову от удовольствия, пока он растягивает себя пальцами — у Макса всё равно кружится голова, с горьким послевкусием, что в любом случае Шарль контролирует это, контролирует Макса. Это несправедливо. Между ними никогда не бывает справедливо. Толкают и тянут, пока кто-то не сломается, пока кто-то не сдастся. — Для меня? — спрашивает Макс, потому что это всё ещё не сходится, всё ещё не чувствуется чем-то, что он выиграл. Шарль пытается что-то сказать, но это прерывается тем, как Макс снова подгибает пальцы. — Да, — шипит он сквозь высокий, срывающийся выдох, — вот так. Он добавляет ещё один палец, наблюдая, как от этого Шарль напрягается — наконец-то что-то, что он не может контролировать. Теряя равновесие на руках, Шарль роняет лицо в подушку, стон приглушается о ткань, а он всё настойчивее поддаётся навстречу пальцам Макса. — Тебе нравится иметь меня вот так, — поворачивает голову набок Шарль, просто чтобы сказать это, выдавливая слова сквозь ноющее дыхание. — Да? — переспрашивает Макс, вгоняя пальцы внутрь, пока Шарль не начинает запинаться на следующей фразе. — Ах, ты… — пытается Шарль, задыхаясь от стона. — Ты всегда возвращаешься, — говорит ему Шарль, будто ему нужно больше доказательств. Прошлый год был во многом таким же, пик за пиком, размытое пятно побед, шампанского и Шарля между ними. Макс стал жадным, даже ленивым. Принимал Шарля как должное, принимал это как должное, не думал, что когда-нибудь это изменится. Теперь триумфы больше не кажутся такими важными, они больше не правят его миром. Шарль всё ещё здесь, близко, но недостаточно близко, чтобы иметь, чтобы касаться. Это всегда маленькими порциями, ровно столько, чтобы удержать его рядом, но никогда по-настоящему достаточно. В прошлом году каждого второго уик-энда тоже было недостаточно. Шарля всегда недостаточно. И этого. 3:17 — Хватит, — выдыхает Шарль. — Пожалуйста, я хочу… Слово «пожалуйста» срывается с губ Шарля, покусанных до красноты Максом, оно звучит так красиво — кажется, будто Макс буквально выбивает его из него, так глубоко он впивается в него пальцами. Макс уже далеко за гранью того, чтобы ещё что-то тянуть, у него не осталось терпения дразнить Шарля этим. Вместо этого он вынимает пальцы, вытирая их о бедро Шарля. Шарль переворачивается на бок, падая спиной на подушку. Он полностью красный — от кончиков ушей до члена, с которого стекает капля предэякулята на бедро. На долю секунды в голове Макса возникает ужасная мысль о том, что это зрелище не только для него, не только ему одному, — и он глушит её, переползая через Шарля, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Это яростно и внезапно, то как Макс завладевает его ртом, отодвигает бедро Шарля в сторону, чтобы оказаться между его ног, завладеть и покрыть его собой любым способом. Шарль вздрагивает, податливый на мгновение, но затем сопротивляется с той же силой, рука вцепляется в волосы Макса, чтобы удержать его близко, вдохнуть его. Это болезненно, зубы неловко стучат, когда Макс пытается разжать губы Шарля, проникая языком внутрь, чтобы ощутить его вкус. — Макс, пожалуйста, — Шарль дышит ему в рот. Если он просто продолжит просить, если будет продолжать так ныть, тогда Максу не придётся думать ни о чём другом, он сможет просто продолжать брать. — Ты хочешь… — пытается он, но затем Шарль снова целует его, и слова слишком велики, чтобы вписаться в пространство между ними, быть произнесёнными в крошечный зазор, который образуется, когда Шарль снова отстраняется. — Презерватив, я… — Нет, — говорит Шарль. Это очень определённое, очень торопливое «нет», как будто Макс не должен даже додумывать эту мысль. Возможно, так оно и есть, если бы он не был так поглощён Шарлем, если бы не ловил каждое слово, каждый вздох, слетающий с его губ. То, как Шарль ласкает его затылок, играет с его волосами и целует его сомкнутыми губами, достаточно убедительно. — Просто так, всё в порядке. — Так? — переспрашивает Макс, отыскивая губы Шарля для неточного поцелуя, когда снова ложится рядом. Он смотрит вниз, между их телами, понимая, что «так» означает именно это. Шарль на спине, Макс склонился над ним, лицом к лицу… — Мм-м-м, — выдыхает Шарль. Наконец Макс отстраняется достаточно, чтобы заглянуть ему в глаза, ожидая увидеть их остекленевшими, затуманенными похотью, — но Шарль смотрит на него, умоляя его. Это нужно ему. Это нужно Максу, нужно было ему всю ночь. Сейчас недостаточно скоро, пока Макс судорожно находит последние капли лубриканта, смазывая себя, прежде чем занять позицию у входа Шарля. Терпение окончательно лопнуло, у него хватает времени лишь на то, чтобы поймать взгляд Шарля, прежде чем резко толкнуться внутрь. 03:49 Неважно, как много Макс об этом думает, сколько времени лежит без сна, преследуемый мыслями о Шарле, — нет никакой логики, способной противостоять этому чувству. Кожа к коже, каждый дюйм Шарля покрыт Максом. Это чувство не сравнится ни с чем, оно больше, чем просто привыкание, — секс всегда настолько хорош. И это всего лишь секс. Он животный, биологический, его совершенно можно простить. И всё равно это слишком, чувство поглощает каждую частицу его существа. Оно покалывает до самых кончиков пальцев, впившихся в бёдра Шарля, туго сворачиваясь узлом в животе, когда его бёдра теряют координацию, неуклюжие толчки в погоне за собственным удовольствием и… — Макс, — скулит Шарль, запутав руку в волосах Макса, чтобы притянуть его ближе. Это срочно, острая боль в коже головы, за которой следует грубый выдох. — Макс, пожалуйста, я… — пытается снова Шарль, оттягивая Макса за волосы. Тот замедляется, останавливает бёдра, чтобы приподняться, оказываясь с Шарлем лицом к лицу. Он прекрасен: щёки красные, губы распухшие, расслабленные и приоткрытые, пока он ловит воздух, и он прямо под кончиками пальцев Макса, так близко, как только может быть к тому, чтобы принадлежать ему. Наступает мгновение тишины — тишины, если не считать прерывистого дыхания и стука сердца Макса, грохочущего в ушах. — Мы можем… — спрашивает Шарль, и его голос красиво срывается. Ответ — да. Что бы Шарль ни хотел, он может получить, он может взять это у Макса. То, как Шарль проводит рукой вниз, чтобы с невероятной, чудовищной нежностью по сравнению со всем остальным прикрыть челюсть Макса, заставляет того почти захотеть спрятаться от этого — прикосновения, так непохожего на то, как они обычно касаются друг друга, прикосновения-капитуляции. Всё, что нужно Шарлю, — попросить. Или даже не это. Иногда он просто берёт. 04:01 Если зрелище Шарля на коленях было сюрреалистичным, то Макс и вправду не знает, что думать об этом. Шарль, чей голос хрипит от того, что с ним сделал Макс, у которого всё ещё остались силы кокетливо смотреть вниз с высоты своего положения у него на коленях, выглядя как само воплощение греха. Наступает мгновение передышки, когда Шарль просто смотрит на него, когда Макс смотрит в ответ, когда всё замедляется. Низкоскоростной поворот, где перегрузки ощущаются физически, где удар действительно проходит насквозь, — Макс чувствует себя не иначе сейчас, ясность происходящего, возможность перевести дух, пока он смотрит на Шарля. Прямо здесь, кожа к коже, когда Шарль смотрит на него сверху, пригвождая на месте, уже не остаётся ничего, за чем можно спрятаться. Никакого ореола, чтобы уберечь его, ничего, что удерживало бы его в рамках, что мешало бы ему… — Шарль, — шепчет Макс, возвращая его внимание. Рука Макса покоится на его бедре, большой палец описывает медленные круги на выступающей косточке. Он затягивает этот момент, эту обманчивую нежность, но сердце колотит в самых ушах, а тело уже слишком долго изнывает от невыносимого напряжения. То, как плотно и горячо Шарль обхватывает его, делает каждую секунду неподвижности почти невозможной. Шарль тихо гудит, уперев руку в грудь Макса, и использует её, чтобы приподнять бёдра. Скольжение медленное, почти пыточное, и Макс задерживает дыхание, пока Шарль снова не опускается до конца. — Чёрт, — хрипит Макс. Хватка на бедре Шарля больше не нежная, теперь это почти отчаянная, оставляющая синяки хватка, в то время как Шарль двигается на нём. Угол, вот так, другой, глубже, больше. Теперь Макс видит Шарля еще лучше — это почти неземное зрелище: Шарль, сидящий у него на коленях, но и Шарль теперь видит его всего, без остатка. Видит всего его, удерживая под собой. Это палка о двух концах, и это единственная причина, по которой Макс поддаётся, позволяет Шарлю брать — только потому что и сам получает взамен. Это нечестно, никогда не честно, но лучшее, на что можно надеяться, — вот это. Вот это: руки, отчаянно цепляющиеся друг за друга, кожа к коже, пот, склеивающий их тела, постоянное ощущение попытки стать как можно ближе, полностью утонуть в другом, но при этом всё же надеяться выйти победителем. И этого никогда не бывает достаточно, никогда не хватает времени — это всегда отчаяние, всегда то чувство, которое Макс пытается растянуть как можно дольше, но которому всегда сдаётся. Его губы грубо прижимаются к Шарлю, последняя попытка вдохнуть в себя как можно больше его, а затем тот всепоглощающий, всё-разом-уничтожающий кайф, когда он наконец кончает, глубоко внутри Шарля. 04:34 А ещё есть то, что происходит после. Макс никогда об этом не жалеет — и думает, что Шарль тоже — но в голове всегда зудит крошечное беспокойство, навязчивая мысль: а что, если это был последний раз? Когда он придет в себя, восстановит дыхание, когда почувствует, как пот высыхает на коже, а мысли станут чуть яснее — когда в них станет чуть меньше этого пульсирующего шарльшарльшарль, — останется лишь нечто похожее на пугающую ясность. Макс наблюдает за Шарлем, таким же измождённым и запыхавшимся на другом конце матраса. Наблюдает, как тот пытается высвободиться из путаницы одеяла, как его бёдра дрожат от напряжения, пока он пытается перевернуться на бок, видит отпечатки пальцев на его бёдрах и весь нанесённый им урон, видит глубокий выдох, вырывающийся из его тела, когда тот наконец замирает. Они не говорят об этом. Никогда. Их бы здесь не было, если бы это было нехорошо, поэтому нет нужды в успокаивающих пустых разговорах, чтобы подтвердить то, что они уже знают. Нечего сказать. Нет причины подтверждать то, что они уже знают. Это было оно. Секс. Плотский, первобытный, биологический и, в самом конце, — прощаемый. 04:51 Макс закрывает глаза, кафель прохладен у него за спиной, когда он выдыхает. Вода дождём падает на его кожу, щекочет живот, разлетается по полу душевой, когда касается его. Она лишь тёплая, но он всё ещё чувствует, будто горит, и по контрасту она как раз достаточно тепла. Он всё ещё чувствует руки Шарля на себе, на своих плечах, обхватывающие затылок, всё ещё чувствует, как их губы прижаты друг к другу, всё ещё ощущает его вкус на языке. Это не прикосновение, которое задерживается, не память о том, что случилось там — это тоска. Он держал Шарля здесь всего несколько минут назад, но этого уже недостаточно, уже заменено желанием большего. Это нечто, но Макс, кажется, не может контролировать то, чем это нечто не является, не может взять себя в руки, приказать себе остановиться. Это то, что должно покинуть его голову, то, что требует дистанции, то, от чего Максу нужно уйти, но оно не смывается, не тогда, когда всегда возвращается. Он убавляет температуру, ожидая, когда душ прольётся над ним ледяной водой. Снова закрыв глаза, он встаёт под струи, позволяет прохладной воде ударить по лбу, стекать по телу, пытаясь смыть то, что, кажется, не желает покидать его разум. Дверь в ванную открывается. Макс не двигается, гадая, не забыл ли Шарль что-то. Он не слышал, чтобы дверь номера открывалась и закрывалась — но он и не прислушивался к этому. Или говорил себе не прислушиваться, и это тоже превратилось в то, что он не мог контролировать. Макс видит Шарля в зеркале, видит, как тот берёт полотенце с вешалки, оставляет его на раковине, прежде чем открыть дверцу душа. — Можно присоединиться? — спрашивает он. Он улыбается, когда говорит это, с ямочками и всем прочим, и Макс вовсе не ледяной, сколько бы он ни пытался это симулировать. — Да, — признаётся Макс, возвращая улыбку. Он отходит в сторону, позволяя Шарлю достаточно места, чтобы присоединиться, и тот дёргается в тот же момент, когда чувствует воду. — Холодно, — жалуется Шарль и тянется, чтобы увеличить температуру. Через секунду вода становится обжигающей. — Какого чёрта, — шипит Макс, выходя из-под струи. — Ты пытаешься сжечь с меня кожу? — Прости, — бормочет Шарль, но звучит он скорее позабавленным, чем сожалеющим. Он наклоняется в воду, чтобы оценить, достаточно ли она тёплая. — Так нормально? Макс снова чувствует это. Тепло. Не слишком, но приятно. Он колеблется, глядя на Шарля, на его растрёпанный вид, зная, что это вся его вина — беспорядок в волосах и засыхающая сперма на коже. Это всё дело рук Макса, и всё же в конце концов… это действительно ничего не изменило. Макс чувствует себя так же бессильным, как и до этого, когда он не ждал, что Шарль придёт. — Можешь мыться, — решает Макс, отходя в сторону, чтобы оставить Шарля одного. — Макс, — пытается позвать его назад Шарль, и Макс замирает на мгновение, стоит неподвижно, глядя назад на Шарля. Возможно, то, как он смотрит на Макса, что-то значит, что-то говорит, — возможно, Максу тоже стоит набраться смелости посмотреть ему в глаза. Он не может. Макс хватает полотенце, оборачивает его вокруг себя и уходит. 05:03 Проходит несколько минут, прежде чем Шарль выходит из душа. На нём боксёры, в которых он пришёл, и больше ничего. Его волосы всё ещё влажные, маленькие капли добираются до ключиц, когда он наклоняется, чтобы что-то поднять. — Можно я надену это? — спрашивает Шарль. Он держит футболку, которую Макс снял в какой-то момент, белую футболку. Она достаточно незаметна. Шарля могут поймать в ней, когда он будет садиться в такси у отеля Макса, не вызывая никаких подозрений. Он может просто уйти, если захочет. Макс не может оставить его здесь, он не сомкнёт глаз, пока Шарль спит рядом, но он также не хочет, чтобы тот уходил. В этой ситуации нет победителя. Прежде чем Макс успевает здраво рассудить, что его упрямство ни к чему не приведет, он роняет: — Зачем? — Чтобы спать, — хмурится Шарль, натягивая футболку через голову. На нём она сидит свободнее, чем на Максе, доставая до бёдер. Макс отводит взгляд, скрещивая руки на груди. — Уже поздно. Я просто останусь. — Уже рано, — не соглашается Макс. Он снова проверяет телефон, чтобы подтвердить это, как будто не знает, что Шарль не давал ему уснуть всю ночь. — Ты не хочешь, чтобы я оставался? — спрашивает Шарль, добираясь до другой стороны кровати. Он смотрит на Макса мягкими глазами, не как обвинение, скорее как вопрос, больше как будто предлагает руку, способ справиться с этим. Протягивая руку через кровать, Шарль кладёт ладонь на руку Макса. Он предлагает руку. У Макса перехватывает дыхание. — Я всегда хочу, чтобы ты был здесь, — выпаливает он. Ничего из этого не звучит спокойно или собранно, как он хотел бы это сказать, а вместо того отягощено сдавленностью в горле. Вдохнув резко, он продолжает: — В этом и проблема, разве ты не видишь? Улыбка Шарля не недобрая, не полная отвращения, не такая, как Макс предсказывал развитие этого разговора. Шарль всё ещё здесь, всё ещё в его кровати, всё ещё проводит большим пальцем вверх-вниз по руке Макса, успокаивая его. — Я здесь, — признаёт Шарль. — Шарль… — начинает протестовать Макс. Оба знают, что это значит. Шарль здесь сейчас, а потом он уйдёт, до тех пор, пока один из них не окажется впереди в следующий уик-энд. Могут пройти недели, месяцы, может, следующий сезон — а может, и никогда. Они как корабли в ночи, всегда проходящие мимо друг друга, никогда не постоянные, и это ничем не отличается от того, как было всегда. Так что для Макса нет места, чтобы чувствовать себя так, как будто есть что-то большее, хотеть большего. Это всё ещё нечто, но это нечто-нечто, которое делает его несчастным. У него всегда был способ справляться с Шарлем, предсказывать его движения на трассе, знать, кто куда движется в ситуации «колесо в колесо», — но сейчас он не может его прочитать. Не знает, что это значит, когда Шарль здесь, близко, но недостаточно близко, когда он не может притянуть его ближе, когда он не гонится за Максом. — Когда ты уезжаешь завтра? — После обеда, — говорит Макс, но это не имеет значения. Время уже вышло — единственное, что осталось Шарлю, — уйти, как он должен был сделать, когда Макс пошёл в душ, когда тот великодушно дал ему возможность уйти. Но он не ушёл. Он здесь. Они не говорили об этом — они никогда об этом не заговорят. Но теперь он здесь, и им больше не о чем спорить. — Я буду спать здесь, — решает тогда Шарль, сдвигая другую подушку через кровать, пока она не выровняется с той, которую Макс скомкал, чтобы положить голову. Его ноги холодные, когда они касаются голеней Макса под одеялом, но Макс ничего не говорит. Шарль выравнивает своё тело с телом Макса, кладёт голову на его плечо, перебрасывает руку через его грудь. — Что ты делаешь? — спрашивает Макс, но у него уже не осталось настоящей борьбы, чтобы вынести её на обсуждение. — Обнимаюсь, — отвечает Шарль. — Это приятно. Это ужасно, потому что всё это конечно, потому что это абсолютно вне власти Макса, потому что это не то, что он может потребовать — он может лишь принять это, когда ему позволяют. Это похоже на полет по длинной прямой с отказавшими тормозами, похоже на блуждание в полной темноте. Всё это кажется... неправильным Ужасно, потому что это нечто, но это комфортно, это нежно, это мягко, и это не даёт Максу бодрствовать ночью. Вместо этого его дыхание замедляется, веки тяжелеют, он падает от изнеможения, и совсем скоро засыпает. 06:53 Комната полностью погружена во тьму, когда Макс просыпается. Раннее утро, так как сквозь щель в шторах не сочится никакой внешний свет. Рядом с ним знакомый вес, тело, прижавшееся к нему. Закрыв глаза, Макс может вдохнуть запах Шарля, практически почувствовать его вкус, когда прижимается лицом ближе к его затылку. Он здесь — это реально. Это не навсегда, всё ещё нечто, но Шарль здесь, и у Макса он есть, укрытый в его объятиях, и он никуда не денется. 08:49 Макс даже не проснулся по-настоящему. Что-то между сознанием и его отсутствием — достаточно, чтобы заметить тело рядом с собой, жар, прилипший к его боку, что-то столь мимолётное и в то же время столь ощутимое. Постоянство или его отсутствие сейчас ничего не значат. Сейчас Шарль здесь. Он заснул в объятиях Макса и всё ещё здесь. Макс не может просить большего, не может удерживать Шарля, не может заявлять права на то, что ему не принадлежит — но он может иметь это. 09:25 Через пять минут у Макса зазвонит будильник. Для него не редкость проснуться за пять минут до сигнала, но проснуться не одному, а с Шарлем, который всё еще спит рядом — это нечто из ряда вон выходящее. Шарль спит как убитый: сейчас могла бы взвыть пожарная тревога, и он бы даже не пошевелился. Он был здесь, совсем рядом, всю ночь, и останется здесь до самого звонка будильника, а может, и дольше. Он никогда не просыпался рядом с Шарлем, никогда не спал с ним рядом, так что не знает о нём ничего из этого. Как крепко он спит, как издаёт тихие звуки во сне или как пускает слюни на футболку Макса — теперь он знает. Знает больше — но всё равно недостаточно. И этого будет недостаточно, когда Шарль проснётся, и Макс узнает, что он с утра ворчлив, что ненавидит, когда его будят, и что будь его воля, он никогда не покинул бы эту кровать. Будет недостаточно увидеть его снова на следующем уик-энде, будет недостаточно, если они тогда каким-то образом снова окажутся в постели, просто будет недостаточно. Это Шарль. Он может гоняться за ним сколько захочет, но этого будет недостаточно. 10:35 — Хочешь сыграть в падел? — спрашивает Шарль. Макс отрывает взгляд от телефона, слегка нахмурившись от лёгкого недоумения. — Что? Сейчас? Мой рейс же… — Завтра, — поясняет Шарль. — Или, может, в среду? Рядом с моим отелем есть корт. Мы могли бы сыграть. Они могли бы сыграть. Они не делают такого. Вне этого гостиничного номера, вне времени, которое проходит внутри гостиничного номера, нет ничего. Макс потратил так много вчерашнего вечера, напоминая себе об этом. Но Шарль — это Шарль, и он приходит и уходит, когда захочет. Иногда когда Макс просит. Иногда когда хочет сам. Макс никогда не мог с этим бороться, так что он соглашается. — Да, — говорит Макс. Затем, с чуть большим энтузиазмом и чуть меньшим раздражением, добавляет: — Конечно. Шарль застёгивает последнюю пуговицу на рубашке, поправляет брюки, чтобы сунуть в карман телефон, и кивает Максу. — Хорошо, я напишу тебе. С рукой на двери он смотрит на Макса, и наступает момент. Мгновение, но очень ощутимый миг, в который они смотрят друг на друга, и можно что-то сказать. Что-то вроде «хорошего дня», что-то вроде «я буду скучать», что-то, что нельзя сказать словами. Поэтому слов нет, когда Шарль выходит, чуть не споткнувшись о подносы от завтрака, которые они оставили снаружи. Нет слов, но взгляд Шарля не покидает его, дверь всё ещё полуоткрыта, будто он ушёл, но не совсем ушёл. Как будто он когда-либо действительно покидает мысли Макса. Они в тупике. Шарль выглядит так, будто собирается что-то сказать, будто это у него на кончике языка. Что-то хуже, чем «я буду скучать», что-то хуже, чем «хорошего дня» — что-то, что не случится, но о чём Макс может лишь мечтать в лучшем случае. Вернувшись в реальность, Макс вздрагивает от внезапного звука звонка телефона Шарля. Пронзительный звонок, как сигнал тревоги, напоминающий, что теперь всё действительно кончено, у них вышло время. Это было всё. До следующего раза. Та самая штука, которая на самом деле не является штукой, но о которой Макс будет думать, пока это не случится снова. Эта штука. «Пока» недостаточно, чтобы разорвать то, что они сделали, но это то, что Шарль торопливо произносит, уходя. Макс не остаётся смотреть ему вслед, но, закрыв дверь, он слушает, пока шаги Шарля не исчезают, и его голос не затихает.