Запрет

      В доме Учиха не принято хлопать дверями. Звук — слабость. Эмоция — роскошь. Саске усваивает это рано. Он стоит в коридоре и слушает, как мать смеётся. Тихо, по-домашнему, почти забыв, что она — вдова. Смех редкий, драгоценный. И Саске почти тошнит от причины смеха — Итачи. Изуми тоже там. Саске знает это, не видя. Он всегда знает, когда она рядом с братом. Воздух в доме меняется, становится занятым, чужим, выверенным. Итачи — новый глава клана. Итачи — идеальный сын. Итачи — тот, на кого теперь смотрят все. Кроме Саске, потому что он не смотрит, а следит. После смерти Фугаку мир не рухнул. Он просто перестроился. Итачи принял обязанности так же, как принимал миссии — без пафоса, без жалоб. В его движениях появилась тяжесть, которой раньше не было. Он стал говорить ещё меньше. Слушать — больше. Взгляд стал глубже, темнее, как клинок. Саске ненавидит это. Потому что раньше этот взгляд был мягче и принадлежал только ему. — Ты снова опоздал на тренировку. Голос Итачи ровный. Без упрёка. Без тепла. Саске ненавидит и это тоже. — Был занят. — Клан — тоже занят. Итачи стоит напротив, сложив руки в рукава хаори. Этот жест бесит сильнее, чем любые слова. Саске видит ткань, символ, статус и чувствует, как внутри что-то скручивается. Ты не должен быть таким пустым и отрешённым. — С каких пор ты говоришь со мной как с остальными? — резко. Итачи смотрит внимательно. Слишком внимательно. Как будто вымеряет дистанцию. — С тех пор как ты перестал быть ребёнком. Ложь. Саске перестал быть ребёнком в тот момент, когда понял: ему невыносимо делить Итачи с кем-то ещё. О свадьбе говорят шёпотом, но шёпот в клане громче крика. Изуми — идеальный выбор. Чистая кровь. Лояльность. Мягкость, не мешающая силе. Она улыбается правильно. Смотрит на Итачи так, как положено будущей жене главы. Она влюбленна. Она подчиняется порядку клана с гордостью. Саске ловит себя на мысли, что считает её дыхание в их доме оскорблением. Он знает, что это неправильно, мерзко, что так нельзя. Но от этого чувство не исчезает. Оно становится острее, укореняясь глубже. Ночью он не спит. Он вспоминает, как Итачи поправлял его протектор, когда тот был ещё слишком велик. Как клал ладонь на макушку — тяжёлую, уверенную. Как смотрел так, будто весь мир — помеха. Как носил на спине под тихий смех. Ты был моим. Мысль пугает и притягивает одновременно. Саске впервые называет это про себя словом, от которого перехватывает дыхание — одержимость. — Ты избегаешь Изуми. Итачи говорит это спокойно, будто обсуждает погоду. — А должен бегать за ней с поздравлениями? — Ты должен уважать будущую химе клана. Саске усмехается. Горько. Остро. — Ты уже глава. Зачем тебе ещё и она? Молчание. Саске чувствует, как натянулась струна. Он зашёл слишком далеко и именно поэтому не отступает, не видит смысла. — Это решение клана, — добивает. — Или твоё? Взгляд Итачи становится жёстче. — Моё. Очередная ложь. Саске видит это так же ясно, как технику в бою. Он ненавидит мать за счастье. Изуми — за существование. Клан — за правила. Итачи — за то, что тот всё равно выбирает долг. Но больше всего он ненавидит себя. За то, что, проходя мимо брата, ловит запах его одеяний и подавляющую силу чакры и чувствует, как тело реагирует раньше разума. За то, что хочет быть ближе, чем позволено. За то, что знает: Итачи всё понимает и видит. И ничего не делает. Потому что глава клана и старший брат. И потому что иногда, когда их взгляды встречаются слишком долго, в глазах Итачи мелькает нечто, от чего Саске становится страшно и тепло одновременно. Как от огня, к которому нельзя прикасаться. Клан Учиха не верит в счастливые финалы. Они слишком редки для их крови и истории. Клан верит в надёжность и правильность. Свадьба Итачи была именно такой. Дом старейшин залит мягким светом. Бумажные фонари колышутся от сквозняка, от дыхания людей. Все говорят вполголоса, будто боятся спугнуть порядок. Символы клана вычищены до блеска. Красное и чёрное — кровь и контроль. Саске стоит у стены. Он не ощущает себя частью этого круга. Он — его тень. Запертая в ловушке ненависть. Итачи в парадном одеянии главы клана выглядит так, как должен выглядеть Учиха, переживший отца: собранно, безукоризненно, с той самой пустотой во взгляде, которую принимают за мудрость. Изуми рядом. Спокойная и красивая. Улыбка выверена до дыхания. Она знает своё место — и этим идеальна. Мать смотрит на них и улыбается по-настоящему. Старейшины скалятся в одобрении. Саске впервые в жизни жалеет, что является частью этого абсурда. Он уже не помнит, когда ненависть стала настолько чистой. Она не рвёт, не жжёт — она выравнивает. Делает мысли холодными, чёткими. В этой ненависти нет хаоса, что делает её опаснее. Он смотрит на брата и понимает: он больше не хочет вернуть, он хочет стереть его из себя, вырвать. Каждый жест его отточенный, правильный — как удар по внутренностям. Он склоняет голову старейшинам. Принимает поздравления. Говорит ровно. Без эмоций. Так, как его учили. Так, как Саске его не узнаёт. — Ты слишком напряжён. Шисуи появляется рядом тихо, как всегда. Почти свой. Почти родной. Опасный именно поэтому. — Не твоё дело, — бросает Саске. — Моё, — спокойно отвечает Шисуи. — Когда это становится заметно. Саске усмехается, почти скалится. — Боишься, что я испорчу праздник? Шисуи смотрит на него долго. В этом взгляде нет смеха. — Я боюсь, что ты сломаешься. Пауза. — Или сломаешь что-то важное. Саске чувствует, как внутри поднимается тёмная, вязкая волна. Почти сладкая, почти душащая. — Переключись, — тихо говорит Шисуи. — На что угодно. Тренировки. Цели. Другой человек. Только не на него. Это сказано очень мягко. Почти по-братски. И в то же время это угроза. Таков Шисуи: сплошные противоречия и парадоксальность. — А если не смогу? Шисуи приближается на шаг. — Тогда я остановлю тебя, потому что люблю. Саске отводит взгляд. Он знает: Шисуи никогда не лжёт. Клятвы звучат, как приговор. Итачи не смотрит в зал, когда говорит их. Он смотрит вперёд. В пустоту. В будущее, где нет права на слабость. Саске ловит этот момент, короткий, почти незаметный, когда пальцы Итачи сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Ты тоже это чувствуешь. Мысль сладкая и отвратительная. Но ты сам выбрал свой исход. После церемонии мать подходит к Саске. — Ты гордишься братом? — спрашивает она, и в её голосе столько света, что хочется разбить что-нибудь тяжёлое. — Он идеален, — отвечает Саске. И это правда. Ночью он стоит на тренировочной площадке. Бьёт по стволу дерева снова и снова, пока ладони не немеют. Пока боль не становится глухой. Он пытается вытеснить образ Итачи: его голос, осанку, взгляд. Чем и как угодно. Не выходит. Тогда он делает то, что умеет лучше всего — превращать чувства в оружие. Через несколько дней он встречает брата в коридоре, пока собирается. Короткий взгляд. Пауза. Всё, что можно было сказать, уже запрещено, уже нельзя. — Береги себя, — говорит Итачи тихо. Саске улыбается по-настоящему. — Знаю. Он проходит мимо, не оборачиваясь. Итачи остаётся стоять. А внутри Саске пустота, аккуратно выжженная до основания. Теперь там место только для одного — поиск цели ради себя. И, кажется, что точка поставлена.