Запрет

      Итачи замечает это не сразу. Сначала — как глава клана. Саске стал эффективнее. Движения — точнее. Решения — резче, вдумчивее. Он больше не задаёт лишних вопросов и не ждёт одобрения. В его чакре исчезла рваность, свойственная подросткам. Всё выровнено, приглушено, под контролем. Слишком. Итачи отмечает это, как отмечают трещину в несущей балке: пока держит — не трогай. Саске больше не смотрит на дом как на место. Он смотрит на него как на конструкцию. На мать — как на функцию. На клан — как на механизм. Это неправильно. Это опасно. Итачи видит, как младший брат отказывается от всего, что не может быть превращено в цель. Отдых — необходимость. Привязанность — уязвимость. Эмоции — шум. Так ломают себя взрослые мужчины после войны, но не дети. Шисуи говорит об этом прямо, почти плюётся ядом. — Ты забрал у него опору, — говорит он. — Не постепенно. Ты её вырвал. Итачи молчит. — Он не проживает потерю, — продолжает Шисуи. — Он её отсекает. — Это безопаснее, — отвечает автоматически. Шисуи смотрит долго, хмурится и фыркает. — Для кого? Итачи знает ответ. Для клана. Для системы. Для него самого. Но не для Саске. Иногда он ловит момент — короткий, почти случайный, как Саске стоит на тренировочной площадке и смотрит на свои руки так, будто проверяет: это ещё я или уже инструмент? В такие секунды Итачи чувствует то, что давно запретил себе чувствовать. Несоразмерность. Он отнял всё сразу: детство, иллюзию исключительности, право быть слабым рядом с ним. Слишком резко. Слишком чисто. Это было ненормально. Он всегда знал. Не в форме, а в глубине. Саске смотрел на него не так, как смотрят младшие братья. Итачи видел это. Понимал. И выбрал самый правильный, самый разрушительный способ это прекратить. Он не выстроил границу, а поставил стену. Теперь Саске не нарушает правил. Он живет поверх них, как будто они больше его не касаются. Итачи понимает, что он не просто отрезал запретное, он вырезал себя из внутреннего мира брата. Ночью, когда дом спит, Итачи сидит без света и думает о вещах, которые не будут названы даже внутри. О том, что это было их. Сломанное, но настоящее. Может порочное. Но — их. И о том, что он забрал это, не оставив ничего взамен. Глава клана обязан выбирать долг. Старший брат — защищать. Он выбрал первое так идеально, что второе стало невозможным. Итачи смотрит, как Саске взрослеет слишком быстро, и впервые допускает мысль, от которой холодеет: возможно, клан он спас, а брата — сломал необратимо.