Саван Иерусалима

      Густые тучи, полные влаги, нависли над Иерусалимом, не позволяя лунному свету коснуться города. Осевшая на стены серая изморось медленно стекала по камням, оставляя за собой грязные разводы, мерцающие под тусклым пламенем почти догоревших факелов, мимо которых то и дело мелькали беспокойные силуэты все никак не добравшихся до постели слуг. Ветер тягуче завывал, разнося по длинным коридорам терпкий запах лечебных трав, вмешивающийся в сонные разговоры, словно в них таилось нечто более интересное, чем повторяющиеся изо дня в день сплетни. Деревянные перекрытия едва слышно поскрипывали, а по щербатым плитам пола бесшумно тянулся сквозняк, проникая под каждую встречную дверь — королевские покои не стали исключением.       Края белоснежного одеяния едва заметно всколыхнулись под трепетным дыханием ночи.       Балдуина это нисколько не потревожило — он продолжал, превозмогая боль, вести перебинтованными пальцами по пожелтевшему пергаменту, пристально всматриваясь в давно заученные изгибы дорог и потёртые контуры крепостей. Одинокая свеча, касаясь края карты, исходила воском на дубовую поверхность, заполняя собой рваные борозды. Под ее встревоженным пламенем по стене металась ломаная тень короля, то и дело теряясь в складках гобеленов. Оскверненные молью старинные полотна преданно хранили сюжеты давно позабытых сражений и триумфальных шествий, чьи герои теперь казались лишь безмолвной насмешкой над чужим увяданием.       Давящую тишину королевских покоев вспорол резкий лязг металлических доспехов, отозвавшийся в коридоре. Дверь распахнулась без стука, впуская внутрь холодный воздух и запах мокрого железа. — Что-то случилось, Тиберий? — не обернувшись, сквозь сухость гортани хрипло поинтересовался Балдуин.       Остановившись в паре шагов от порога, уставший Тиберий непривычно замялся, подбирая слова. Правая рука взметнулась вверх, позволяя огрубевшим пальцам задумчиво очертить свежий, ещё не до конца затянувшийся на брови шрам — попытка собрать разрозненные мысли воедино. — Ваше Величество… — голос маршала на мгновение оборвался. — У главных ворот схвачена девушка. Стражники в ужасе — клянутся, что она возникла из ниоткуда. Одеяния у нее не местные, разговаривает на нашем языке, но как чужачка… И настойчиво требует встречи с Вами. — Что значит… Из ниоткуда? — тяжёлый шёлк сухо зашуршал в кресле, вторя дрогнувшей на стене тени.       Ответа не последовало. Тиберий лишь едва заметно развел руками, признавая собственную беспомощность виноватым за абсурдность доложенных вестей взглядом. Горький осадок унижения, взбитый нелепыми домыслами, обволакивал воздух, затрудняя дыхание. Король понимающе кивнул и, оперевшись на край стола, поднялся, игнорируя глухую боль, растекающуюся по изможденному телу. Стиснув зубы, он лишь одернул белоснежные складки и бросил едва слышное, но твердое: «веди».       Путь до темницы тянулся через нескончаемые анфилады коридоров. Своды жилых этажей постепенно пригибались, сменяясь грубой кладкой, и вместе с тем сухой воздух, пропитанный ладаном, уступал влажному дыханию подземелий. Мутная капля, соскользнувшая с замшелого стыка плит, покатилась вдоль крутого изгиба лестницы, оставляя за собой темный, едва заметный след, и разбилась о беспорядочно переплетённые нити паутины. Шаги окончательно теряли свой голос, становясь кроткими и вязкими, пока вовсе не стихли, уперевшись в кованую решетку, за которой застыл чужеродный силуэт.       Бегло бросив на двух понурых стражников, что устроили переполох, недоверчивый взгляд, Балдуин неспешным жестом приказал осветить темницу.       Вспыхнувшее пламя разогнало мрак.       На холодном камне, вальяжно прислонившись спиной к стене, сидела непривычно высокая и крепкая по телосложению девушка. Она не была похожа на знатную даму, а в ее коже — вызывающе чистой, словно стерильная перина из лазарета, без видимых изъянов от кровосмешения или тяжких болезней — было нечто пугающее. Лишь небольшой, рваный шрам с правой стороны переносицы позволял королю поверить в то, что перед ним живой человек. Взгляд зацепился за грубую ткань одежды и почти кощунственную наготу расправленных плеч. Темный, обманчиво тонкий материал плотно облегал ее торс, не оставляя места складкам, а на бедрах свободно раскинулись широкие брюки, стянутые ремнем, из крайне жёсткого, на первый взгляд, полотна, прошитого неестественно ровными строчками.       В прямой, почти мужской посадке, читалось спокойствие, граничащее с безрассудным бесстрашием. — Как твое имя? — со сквозящей в голосе угрозой спросил Балдуин. — Алекс, — болотно-зеленая радужка метнулась в угол камеры, указывая на тучную сумку. — У меня есть лекарство от Вашего недуга.

***

[шестнадцатью часами ранее]       Резкий, механический писк заполонил комнату, вырывая из вязкого беспамятства. Рука, привычно и точно, метнулась к тумбе, глухим ударом обрушиваясь на ни в чем неповинные электронные часы, но тишина в пространстве не задержалась на долго. — Запись номер девятьсот тринадцать. Семнадцатое марта, две тысячи сорок девятый год. Время шесть утра, ноль минут, — холодный корпус диктофона приятно соприкасался с ещё не окрепшими после сна пальцами. — Капитан Алекс Хэмптон.       Раскинувшись на постели, заправленной белоснежным, наглаженным от силы день назад бельем, Алекс чуть раздражённо сдула темную прядь с лица и рывком поднялась, не предавая годами выработанную привычку вставать с первого будильника. Ладонь скользнула по шее, разминая ещё побаливающую после недавнего тренировочного боя мышцу — жест вышел скорее случайным, чем необходимым. Спустя столько лет в статусе военной незначительная боль перестала привлекать внимание и приносить какой-либо дискомфорт, а вот ее отсутствие и вправду могло заставить поволноваться.       Переборов извечное желание нарушить протокол и проигнорировать биометрическую информационную систему, Алекс в два шага пересекла комнату, вставая на матовый диск, мгновенно активизировавшийся от соприкосновения с человеческим теплом. — Доброе утро, капитан Хэмптон! Как ваше настроение? — голос системы, как всегда, звучал чересчур оптимистично. — Ближе к делу, БИС, у меня много работы. — Как прикажете. Протокол ежедневной валидации запущен, — на встроенном в стену экране, размером со стандартный офисный ноутбук, замелькали данные в сопровождении звукового подтверждения. — Пол: женский. Возраст: двадцать пять лет. Рост: сто восемьдесят один сантиметр. Вес: семьдесят девять килограмм. Зафиксирована деградация мышечной массы на ноль целых девять десятых процента относительно привычных показателей. Рекомендую увеличить потребление белкового концентрата на завтраке и скорректировать нагрузку в зале. Переходим к когнитивному тесту, капитан?       Алекс недовольно поморщилась — чертова машина знает ее тело лучше, чем она сама — и поспешно кивнула, желая скорее разобраться с утренними обязанностями. — Отвечайте без задержки, — система замолчала на долю секунды, подбирая вопросы. — В каком году была подписана Вторая Хельсинкская декларация? — Две тысячи тридцать седьмой. — Верно. Назовите формулу распада изотопа цезия сто тридцать семь. — Барий сто тридцать семь, выброс бета-частиц и гамма-излучения. — Верно. Какая марка сигарет была в кармане вашего отца в день его гибели?       Алекс гулко сглотнула. — Он не курит. Точнее… Не курил.       От злости на разработчиков протокола спасало понимание, что этот вопрос не извращённая прихоть или попытка донять с утра пораньше, а мера безопасности на объекте, где само понятие реальности считалось переменной. Станция «Орхидея» представляла собой закрытый подземный комплекс, полностью изолированный от внешнего мира для минимизации темпорального эха. Здесь велись исследования по внедрению органических и неорганических объектов в нелинейные слои пространства. Проще говоря — учёные пытались приручить время, превратив его в стратегический ресурс.       Проблема заключалась в побочном эффекте. Высокочастотное излучение установки при каждом запуске создавало так называемый «когнитивный сдвиг». Темпоральное поле не просто деформировало материю — оно конфликтовало с человеческим нейронным интерфейсом. Длительное пребывание в зоне активных испытаний приводило к хроно-истощению: состоянию, при котором синаптические связи мозга начинали путаться, пытаясь синхронизироваться с размытыми временными рамками.       Человек начинал терять линейность восприятия. Сначала плыли мелкие детали, затем стирались целые пласты памяти, заменяясь ложными конструкциями — мозг просто пытался заполнить возникшие пустоты первым попавшимся мусором. Вопрос про сигареты был контрольным выстрелом. Биометрическая информационная система проверяла целостность её долгосрочной памяти через эмоциональный триггер. Если бы капитан подтвердила ложь, ответив «Marlboro» или «Camel», БИС тут же заблокировала бы дверь и вызвала медицинский персонал. Ложное воспоминание означало бы начало деградации коры головного мозга под воздействием облучения. Ведение аудиодневника не было её личной инициативой — это входило в перечень обязательных процедур для старшего командного состава. Аналитики в штабе искали в её речи оговорки, заминки или использование устаревших слов — любые признаки того, что время начало её пережевывать. Но Алекс научилась использовать эту обязанность как щит. Записывая обязательные отчеты, она вплетала в них детали, которые помогали ей самой заново собирать свою личность. Диктофон стал её внешним накопителем. В мире, где цифровые базы могли быть скорректированы, а мысли — переписаны излучением, этот ежедневный ритуал оставался единственной неопровержимой точкой отсчета.       Раздался короткий, утвердительный сигнал. — Верно, капитан Хэмптон. Когнитивный индекс: девяносто восемь целых, четыре десятых процента. Отклонений от базовой личностной матрицы не выявлено. Допуск к выполнению обязанностей подтвержден.       Алекс почувствовала, как тяжесть в лёгких отступила. — Напоминаю, — продолжила БИС неизменно бодрым тоном, — согласно протоколам безопасности станции «Орхидея», при возникновении любых дежавю, спонтанных обонятельных галлюцинаций или затруднений при воспроизведении событий личного прошлого, вы обязаны немедленно прервать службу и явиться в сектор биологического контроля. Сокрытие симптомов темпорального резонанса классифицируется как государственная измена. Желаю вам продуктивного дня.       Экран погас и матовый диск под ногами перестал светиться, возвращая комнате её обычный, стерильно-серый вид. Алекс еще пару секунд стояла в тишине, глядя на свое отражение в темном мониторе, после чего развернулась чуть резче, чем следовало бы, и скрылась в ванной комнате. Выкрутив регулятор на минимум, Алекс прикрыла глаза под обрушившимся на плечи потоком ледяной воды. Это казалось единственным способом вытравить из головы навязчивый образ пачки сигарет, которой никогда не существовало.       Спустя десять минут она уже затягивала шнурки на беговых кроссовках. Форма сидела как влитая, жетон привычно холодил ключицу. Пора было отправляться на утренний контроль, совмещенный с пробежкой.       Покинув жилой блок, Алекс свернула не к техническому кольцу, а к внешнему шлюзу. За мутным бронепрочным стеклом просматривались очертания мира. Гермозатвор отошёл с тихим шипением и в грудь ударил холодный воздух, по которому за сутки под землёй капитан успевала заскучать. Маршрут пробежки строился вдоль периметра по специально оборудованной тропе и, несмотря на высокие бетонные стены, увенчанные колючей проволокой, было приятно видеть над собой тусклые облака, а не искусственные диоды.       У сектора Б-5, где проходила граница с условной гражданской зоной — хотя до ближайшего поселения было не менее пятидесяти километров — она замедлила бег. — Рядовой Купер, доложите статус. — Пост номер три, видимость четыре километра, посторонних движений не зафиксировано, капитан! — голос солдата был бодрым, но темные круги, обрамляющие глаза, выдавали недосып.       Сделав мысленную пометку «отправить смену через два часа, а не через четыре», Алекс кивнула и двинулась вперёд — под ее началом ещё двадцать человек, которых нужно проверить.       Ритмичный топот кроссовок по гравию стал идеальным метрономом для мыслей, которые в последнее время сводили с ума. Смотря на колючую проводку и бетон, Алекс видела раскаленные пески Иерусалима и очертания цитадели. Она знала график смен до секунды, знала, в какое время «Орхидея» погружается в обманчивую ночную тишину, когда гул установки становится едва слышным фоном. Там, в глубине комплекса, в часы, которые официально считались временем отдыха, существовала лазейка. Краткий миг между автоматической диагностикой систем и пересменкой дежурных операторов.       Убедившись, что на остальных постах порядок, Алекс вернулась в жилой сектор.       Сев за стол, она привычно обхватила диктофон. Щелчок записи прозвучал почти интимно в стерильной тишине. — Время семь часов пятнадцать минут. Отчет по внешнему периметру, — сухо начала капитан. — Обход завершен без происшествий. Состояние постов с третьего по двадцать второй соответствует регламенту. Личный состав в норме, за исключением поста номер три — рядовому Куперу требуется досрочная смена из-за признаков депривации сна.       Пора было спешить на завтрак.       От личной комнаты до столовой путь занимал ровно семь минут размеренного шага. Коридоры встречали Алекс привычным гулом установок и ровным, безжизненным светом потолочных панелей. Проходя по центральному кольцу и непроизвольно фиксируя привычную суету просыпающегося объекта, она короткими кивками здоровалась с персоналом — военные, учёные, техники, разнорабочие… За три года пребывания на объекте удалось запомнить имена всего штаба, несмотря на количество людей.       Дежурный у лифтового холла вытянулся и коснулся козырька — Алекс ответила сухим жестом, даже не взглянув на него, обогнула группку оживлённо споривших о чем-то своем инженеров и свернула за угол. Перед входом в столовую ее перехватил лейтенант из службы снабжения, судорожно залепетав о поставках синтетического белка и протягивая планшет. Мазнув взглядом по строчкам, капитан поставила размашистую электронную подпись и двинулась дальше, не дожидаясь конца чужого монолога.       Тяжёлые автоматические двери разъехались, позволяя наконец вдохнуть аромат свежей, горячей еды.       Алекс вклинилась в очередь к раздаточному терминалу, действуя на автопилоте: поднос, выбор сбалансированного завтрака из трёх возможных, американо и спешный шаг к излюбленному столу, за который никто не смел присаживаться, зная, что он занят. Опустившись на жёсткий стул, она задумчиво уставилась в одну точку на стене, где слой краски чуть облупился… Может от времени, а может какой-нибудь непутёвый вояка неудачно вписался в поворот. Мысли плавали среди «бытовых» заморочек, касающихся работы, когда мир внезапно качнулся назад.       Чья-то ладонь уверенно легла ей на макушку, по-хозяйски заставляя голову отклониться. Алекс напряглась, готовая перехватить кисть и использовать один из болевых приемов, но знакомый запах мятной жвачки ее обезвредил.       В глаза ударил резкий луч медицинского фонарика. — Зрачки в норме, аккомодация — три из трех, — раздался над ухом бодрый голос. — Жить будешь, капитан. По крайней мере, до обеда. — Блядство, Дэниэл! — Алекс дернулась, отпихивая его руку и пытаясь вернуть голове вертикальное положение. — Какого хрена? — Эй, полегче! — он со смешком уселся напротив, перекатывая фонарик меж пальцев. — Ты сама просила время от времени проверять твое состояние. И вообще… Доброе утро.       Глядя на то, как Дэн с абсолютно невозмутимым видом придвигает к себе ее чашку кофе и делает большой глоток, Алекс невольно улыбнулась, вспоминая их первую встречу три года назад. Тогда «Орхидея» еще казалась ей не ловушкой, а величайшим достижением в карьере. Её, молодого капитана с безупречным послужным списком, перевели в этот сектор для усиления безопасности экспериментального блока, и в первый же день она столкнулась с тем, что устав здесь значил гораздо меньше, чем научные степени. В то время как другие ученые кутались в стерильные халаты и прятали глаза за стеклами защитных очков, Дэниэл казался инородным телом в этом царстве протоколов. Алекс хорошо запомнила его в центре лаборатории — он стоял на коленях на полу среди кучи перепутанных кабелей, яростно споря с кем-то из руководства по видеосвязи, и при этом умудряясь жевать яблоко. Когда она подошла для официального представления, он не поднял головы.       Лишь бросил короткое «не загораживай свет, капитан», даже не взглянув на нее.       В течение первых месяцев он стал её личным кошмаром: он постоянно нарушал протоколы доступа, игнорировал комендантский час и, кажется, искренне не понимал, почему он должен предъявлять пропуск на каждом посту, если «его лицо — это и есть пропуск».       Но вскоре случилось то, что изменило их взаимоотношения.       Во время внепланового выброса энергии в четвертом секторе, когда автоматика заблокировала двери и половина персонала впала в панику, именно Дэн сохранил ледяное спокойствие. Пока Алекс организовывала эвакуацию, он, не дожидаясь ни инженеров, ни техников, вскрыл панель управления голыми руками, пересчитывая в уме вероятности коллапса так спокойно, словно решал задачку по математике из учебников первого класса. В ту ночь они вдвоем сидели на полу в пустом коридоре —потные, злые и живые, и она впервые увидела в нем не «заносчивого придурка», а ответственного ученого и верного друга.       Именно поэтому сейчас, когда она смотрела на его взъерошенную макушку, в груди кольнуло чувство вины — она предаст его ради крошечной вероятности, что все может получиться. — Как там внизу… Ну, после вчерашнего? — как ни в чем не бывало уточнила Алекс.       Дэн поморщился, словно от зубной боли, и со стуком поставил чашку на стол. Взгляд его мгновенно потух, сменившись тем самым специфическим выражением лица, которое бывает у людей, слишком часто видевших смерть. — После вчерашнего? — он невесело хмыкнул, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вчера мы в очередной раз доказали, что человеческая тупость — это единственная константа, способная пережить даже темпоральный коллапс. Какой-то идиот из специалистов по обслуживанию помещений, новенький, кажется, решил, что сиять должна не только его лысина, но и консоль управления, — Дэн подался вперед, понизив голос, и в его глазах блеснул злой, лихорадочный огонек. — Панель мигала желтым. Желтым, понимаешь? Это значит, что статика там такая, что волосы на заднице должны были дыбом встать еще на подходе. Но этот гений решил, что это отличный повод пройтись по ней мокрой тряпкой. Видимо, пыль мешала ему созерцать вечность.       Он сделал паузу, крутя в пальцах пустой стакан. — Его не просто убило током, Алекс. Это было бы слишком гуманно для этого места. Установка была в режиме прогрева, поле уже начало сворачиваться. Когда его коротнуло, произошел локальный частотный резонанс. Его буквально… размазало по хронологии. Я зашел через пять минут после сирены. Знаешь, на что это было похоже? Как будто кто-то засунул человека в блендер, а потом нажал «паузу» в тот момент, когда содержимое еще не успело до конца перемешаться, — Дэн скривился, в его голосе прорезались тошнотворные нотки. — Его левая рука была в десяти метрах от туловища, и она — клянусь богом — всё еще сжимала эту чертову тряпку. А то, что осталось от головы… Ну, оно существовало сразу в двух состояниях. Визуально это выглядело как холодец. Он еще пытался кричать, но звук доносился с задержкой в три секунды, понимаешь? Рот открывается, а хрип идет позже. Кровь не текла вниз, она просто висела в воздухе бурыми каплями, потому что гравитация в том квадрате решила взять выходной. Мы собирали его по частям три часа. Точнее, техники собирали то, что не успело аннигилировать. Весь блок теперь воняет жжеными волосами и озоном так, что даже фильтры не справляются.       Он снова схватил кофе, но, обнаружив, что чашка пуста, с раздражением отодвинул её. — А что Морган? — интересуясь реакцией генерала, с прищуром уточнила Алекс. — Моргану было плевать, — фыркнул Дэн. — Он даже не дослушал рапорт медиков. Просто взглянул на часы и спросил, когда консоль будет готова к следующему пуску. На этого несчастного плеснули порцию дезинфектора, соскребли остатки мяса с панелей и через сорок минут за пульты посадили оператора. Система даже не поперхнулась. Сейчас там работают так, будто ничего и не было. Протокол превыше всего, капитан. Работаем дальше, пока кто-нибудь еще не решит протереть пыль в ненужном месте. — Да уж… — Алекс тяжело вздохнула, водя ложкой по пустой тарелке.       Она откинулась на спинку стула, и на мгновение шум столовой перестал для неё существовать. Рассказ Дэна о несчастном уборщике был лишь верхушкой айсберга той системной жестокости, в которой они варились. Но для Алекс была и другая сторона этой медали — личная.       С прошлой недели воздух вокруг неё стал густым от негласного напряжения.       Генерал Морган не прощал поражений, а Алекс имела неосторожность нанести ему самое болезненное из них — публичное. Тот показательный спарринг в тренировочном зале до сих пор стоял перед глазами. Генерал вызвал её на ковер, решив продемонстрировать новобранцам, как ставить врага на место, но он совершил классическую ошибку: недооценил женщину, для которой бой был единственным понятным языком с самого детства.       Когда Алекс была ребёнком, сверстницы играли в куклы, а ее отец — суровый вояка, прошедший не одну «горячую точку» — учил правильно переносить вес тела при ударе. Военное училище, в котором она жила по десять месяцев в году с восьми лет, лишь отполировало этот инстинкт выживания до блеска. Рукопашный бой стал для Алекс чем-то вроде медитации. В кругу, очерченном матами, не было политики, не было «Орхидеи» и Моргана — была только инерция и точки давления.       Она уложила его на лопатки за двенадцать секунд. Четко и холодно, без лишних движений — так, как выдрессировали в училище, и так, как велела мышечная память, пропитанная отцовскими наставлениями. Морган поднялся с матов с улыбкой, но Алекс видела его глаза: в них поселилась ледяная ярость человека, чей авторитет только что разлетелся вдребезги на глазах у подчиненных. С того дня он давил на неё методично, заваливая бессмысленными проверками, придирками к отчетам и бесконечными дежурствами, выматывая её физически и морально. — Если ты надеешься выкопать ложкой на дне тарелки план капитуляции Моргана, то вынужден тебя расстроить — там только дешевый пластик, — голос Дэна выдернул её из прошлого.       Алекс моргнула, фокусируя взгляд на его лице. Дэниэл подпирал голову рукой, с интересом наблюдая за её манипуляциями с пустой посудой. — Ты выпала из реальности на добрые две минуты, капитан, — он усмехнулся и выпрямился, потирая ладони. — Но ладно, оставим твою войну с генералом на десерт. Сегодня новый день, а значит, пора проверить, не заржавели ли твои мозги в этом армейском маринаде. Чья очередь хвастаться словарным запасом?       Дэн любил эти лингвистические дуэли. Всё началось около двух лет назад, когда Алекс от беспросветной скуки и серости базы начала закапываться в историю Крестовых походов. То, что сначала было просто чтением отчётов в свободное время, быстро переросло в полноценное помешательство на эпохе правления прокаженного короля. Дэниэл вызвался за компанию учить с ней старофранцузский — якобы для того, чтобы Алекс не сошла с ума в одиночестве среди пыльных фолиантов, а на самом деле его тоже утомляла рутина. С тех пор это стало их ритуалом: каждый день приносить друг другу по одной зацепившей сердце фразе на языке, который давно истлел. — Твоя, — коротко бросила Алекс, пытаясь перестроиться на более легкий тон. — Ладно, слушай, — Дэн приосанился, приняв нарочито важный вид. — Nul n’est si fiers qui ne l’estuet ploier… В вольном переводе: «нет никого настолько гордого, кого нельзя было бы согнуть». По-моему, это официальный девиз нашей базы, не находишь?       Алекс едва заметно улыбнулась. Её выбор был куда более приземленным и практичным. — Fai ce que dois, de l’avenir ne te chaille, — произнесла она, стараясь четко выговаривать жесткие, почти забытые звуки. — Делай что должен, и пусть будущее тебя не заботит.       Дэн на секунду замер, вслушиваясь в её интонацию, а потом вдруг звонко расхохотался, привлекая внимание пары техников за соседним столом. — О Господи, Алекс! Если ты, каким-то чудом окажешься в Иерусалиме того времени, и скажешь это какому-нибудь рыцарю, он решит, что ты вызываешь сатану или у тебя в горле застряла рыбная кость. Произношение — просто катастрофа! Ты звучишь так, будто пытаешься пролаять приказ на немецком, используя французские слова. Ужасно. Просто ужасно. — Да иди ты, — капитан беззлобно толкнула его кулаком в плечо, пряча улыбку.       И пока Дэниэл всё еще продолжал посмеиваться, вытирая выступившую слезу, Алекс резко посерьезнела. Выждав паузу, пока техники за соседним столом не покинули помещение, она незаметно опустила руку в карман форменных брюк, после чего, оглянувшись по сторонам и придвинувшись почти вплотную, коротким, выверенным движением положила перед собой два блистера с таблетками. — Расскажи мне о них, — негромко произнесла Алекс. — Я знаю дозировку и график приема, но мне нужно понимать… как именно они работают. Ну, на молекулярном уровне.       Дэн замер. Улыбка сползла с его лица так быстро, словно её стёрли тряпкой. — Ты совсем спятила со своим Балдуином? — прошипел он, подаваясь вперёд. — Алекс, это препараты от проказы. От лепры, чёрт тебя дери! Ты что, решила устроить в своей комнате лепрозорий двенадцатого века? Ты понимаешь, что за такие «сувениры» на базе… — он запнулся, во все глаза глядя на блистер. — Как они вообще здесь оказались? Кто это пропустил? — У должности начальника службы безопасности есть свои плюсы, Дэн, — Алекс непринуждённо пожала плечами, сохраняя на лице маску лёгкого любопытства. — Я отвечаю за всё, что привозят на склад. Можно под шумок вписать в накладную пару мелочей для себя, никто и не заметит в общем потоке.       Дэн недоверчиво хмыкнул, осторожно коснувшись одной из таблеток кончиком пальца. — Ты хочешь сказать, что какой-то аптечный курьер там, наверху, не глядя вложил две таблетки специфического антибиотика в груз для секретного военного объекта? — он покачал головой. — Ладно, допустим. Но это всё равно безумие, Алекс.       Печально улыбнувшись, она неопределенно повела плечом в попытках сохранить спокойствие. В голове стучала мысль о том, что эти две таблетки — лишь верхушка айсберга, в то время как в её комнате, в тёмной глубине вентиляционного отсека, был спрятан целый контейнер, забитый курсом терапии под завязку. Достаточный запас, чтобы попытаться изменить историю одного обречённого короля.       Дэн тяжело вздохнул и потер переносицу, словно пытаясь стереть из памяти сам факт того, что он видит эти блистеры. Но профессиональное любопытство, как и всегда, взяло верх над осторожностью. Он пододвинул таблетки ближе к себе, изучая маркировку на свет. — Ладно, — прошептал он, сдаваясь. — Смотри. Проблема лепры в том, что она «ленивая». Она размножается раз в две недели. Старые лекарства пытались травить её постоянно, но она просто уходила в спячку. Рифецин действует иначе. Белая таблетка — это молекулярный дешифратор. Он не просто травит бактерию… Он взламывает её липидную оболочку. Но делать это каждый день нельзя — печень пациента превратится в труху. Поэтому мы бьем раз в четыре дня. Удар — пауза. Бактерия только собирается проснуться и начать делиться, как ей прилетает вновь.       Алекс внимательно слушала, запоминая каждое слово. — А вторая? Золотистая? — О, это моя любимая часть, — Дэн невесело усмехнулся, но в голосе прорезался азарт исследователя. — Это нейро-бустер. Лепра ведь не убивает человека напрямую, она лишает его связи с миром. Съедает миелин — изоляцию нервов. Представь себе оголенные провода, по которым больше не идет ток. Человек перестает чувствовать боль, тепло, прикосновения… Золотистая капсула — это, считай, изолента и усилитель. Она заставляет нервные окончания прорастать заново.       Он посерьезнел и придвинулся к ней еще плотнее, почти касаясь ее лица своим. — Слушай, Алекс, — Дэн окинул взглядом столовую. — Если твой гипотетический пациент из книг на самом деле начал бы это пить… Исцеление на какое-то время стало бы кошмаром. Когда изоляция нервов начнет восстанавливаться, мозг захлебнется от сигналов. Это как включить прожекторы в комнате, где человек сидел в полной темноте десять лет. Первое, что вернется — это обоняние. Это самый короткий путь к мозгу. И это будет шок. Он проснется и решит, что мир сошел с ума от запахов. Для человека, который годами ничего не чувствовал, даже запах свежего хлеба или запах этой паршивой каши может стать пыткой. — Он бы это выдержал, — негромко, но с какой-то странной, пугающей уверенностью перебила его Алекс. — Человек, который годами выносит такую боль и при этом продолжает держать в руках целое королевство, точно справится с парой ярких запахов.       Она на мгновение встретилась со взглядом Дэна — слишком серьезным и пронзительным для обычного обсуждения исторического персонажа. — Но в любом случае, ты прав, — Алекс непринужденно смахнула таблетки обратно себе в ладонь и одним плавным движением спрятала их в карман. — Это всё просто фантазии. Литературный интерес, не более. Жаль только, что в двенадцатом веке не было таких гениев, как ты, чтобы подсунуть королю Рифецин.       Дэн заметно расслабился. Плечи опустились, а в глазах исчезла та лихорадочная подозрительность, с которой он смотрел на таблетки. Видимо, объяснение про литературный интерес и легкая лесть сработали — он снова видел в Алекс просто увлеченную подругу, а не потенциальную преступницу. — Ну, фантазии — это то, с чего начинается любая стоящая теория, — откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, он задумчиво посмотрел в сторону. — Сегодня это Рифецин в кармане и мечты о Иерусалиме, а завтра… Кто знает? Если честно, Алекс, я уже давно считаю, что мы топчемся на месте. Все эти протоколы безопасности и бесконечные тесты на макаках — пустая трата времени. Алгоритмы стабильны. Частотный резонанс в пределах нормы. Я уже два месяца пытаюсь выбить у верхушки разрешение на первый прыжок. — И что, ты правда готов так просто рискнуть человеческой жизнью? — Алекс приподняла бровь, в её голосе проскользнула тонкая ирония. — Чего не сделаешь ради любимой жены, — Дэн усмехнулся и беспечно развел руками. — Любовь — штука такая, требует жертв.       Коротко рассмеявшись, Алекс качнула головой.       Дэниэл был из той редкой породы людей, для которых наука не была работой или скучным набором формул. Он называл её своей «женой» — капризной, требовательной и бесконечно прекрасной. И сейчас, глядя на его воодушевленное лицо, Алекс понимала: если кто и сможет простить ей преступление, то только этот безумный учёный, влюбленный в нематериальное.       Набраться бы смелости и рискнуть.       Алекс бросила беглый взгляд на часы — стрелки отсчитывали последние минуты её свободного времени. Пора было возвращаться в роль безупречного капитана службы безопасности, для которой накладные и контроль периметра важнее призраков прошлого. — Ладно, философ, — она поднялась со стула, и присутствие двух блистеров в кармане отозвалась коротким, почти неощутимым толчком в бедро. — Пора бежать. У меня через десять минут прием груза на складе, нужно лично проконтролировать. А то, знаешь, случайно пришлют не те детали, и твоя «жена» останется без подарков.       Дэн что-то весело буркнул ей вслед, уже возвращаясь мыслями к своим графикам и расчетам, а Алекс направилась к выходу из столовой. Работа на складе была скучной и до предела формальной, но именно эта рутина сейчас была необходима, чтобы прийти в себя.       Складской сектор встретил её привычным гулом автоматических погрузчиков и сухим, стерильным воздухом. — Капитан в секторе! — эхом разнеслось по складу, и суета в зоне разгрузки мгновенно замерла.       Алекс шла вдоль погрузочной рампы, нацепив непроницаемую маску вместо лица. Здесь не было места шуткам Дэна или наивным мыслям о короле.       У третьего гермошлюза возникла заминка — два сержанта стояли над вскрытым ящиком, о чем-то яростным полушепотом споря. — Проблема, сержант Коул? — её голос прозвучал как щелчок предохранителя. — Никак нет, капитан! Просто пломба на ящике с охладителями… Она немного деформирована, мы сверяем серийники по накладной.       Подойдя вплотную, Алекс не стала смотреть на документы. — Немного деформирована? — взгляд скользнул на стальное крепление спецгруза. — Коул, ты на объекте больше года. Ты знаешь протокол. Если пломба имеет следы внешнего воздействия, ты обязан блокировать шлюз и вызвать группу техконтроля. Вместо этого ты стоишь и рассуждаешь. Ты решил, что сегодня день личных инициатив? — Я просто хотел сэкономить время, мэм… — он запнулся на полуслове. — В следующий раз, когда ты захочешь сэкономить время за счёт безопасности «Орхидеи», я лично прослежу, чтобы остаток контракта ты провел на нижних ярусах, пересчитывая запасы фильтров для очистки стоков. Без права подняться на поверхность. Ты меня понял? — Так точно, капитан! — Коул побледнел, чувствуя, как вдоль позвоночника скатывается капля ледяного пота. — Шлюз на блокировку. Ящик — в карантинную зону. И чтобы через пять минут у меня на терминале был полный рапорт о том, почему протокол был нарушен. Свободны.       Алекс подошла к терминалу приёмки основного оборудования. Здесь стояли контейнеры с деталями из редких сплавов, предназначенные для активной зоны установки. Один акт, второй, третий. Подписывая документы, она краем глаза следила за работой техников. Её авторитет здесь был непререкаем — не из-за капитанского звания, а из-за того, что каждый знал, что капитан контролирует всё: каждую лазейку в системе охраны этого склада, каждый прибывший груз. И именно поэтому её собственная контрабанда была в безопасности.       Разве можно заподозрить в нарушении того, кто готов запереть подчиненного под землёй за одну помятую пломбу?       Покинув складской сектор, Алекс привычным, почти автоматическим движением достала из кармана диктофон. — Сержант Коул отстранен от работы с грузами категории «А» до выяснения обстоятельств нарушения протокола 4-12. Контейнер изолирован в карантине до прибытия группы техконтроля.       Щелчок — и прибор снова исчез в кармане.       Путь до административного блока казался бесконечным. Коридоры становились всё уже и стерильнее, словно станция постепенно выжимала из себя всё живое, оставляя лишь голый функционал.       У дверей кабинета генерала Алекс остановилась. Поправила китель, проверяя, чтобы ни одна складка не выдавала её усталости, и дважды коротко ударила костяшками в тяжелую створку. — Входи, — сухой и колючий голос Моргана просочился сквозь металл.       Алекс вошла и сразу замерла по стойке «смирно».       Генерал не любил лишних движений. Он вообще мало что любил, кроме графиков и строгого соблюдения сроков.       Морган сидел в своем глубоком кресле, сгорбившись над терминалом, и синеватый свет экрана подчеркивал глубокие морщины на его лице. Тишина в кабинете затягивалась. Прошла минута, затем вторая. Это не было забывчивостью — он всегда давал подчиненным «настояться» в ожидании, напоминая, чье время здесь по-настоящему ценно.       Алекс не шевелилась. Взгляд зафиксирован в одной точке на стене — чуть выше седой головы генерала. В ней не было ни возмущения, ни протеста. Годы службы вытравили из неё желание доказывать свою правоту там, где работала сухая иерархия. — Ты опоздала на двенадцать минут, — наконец произнес Морган, не отрывая глаз от монитора. — Отчет по спецгрузам должен был висеть у меня в системе еще до того, как контейнеры коснулись пола. — Виновата, сэр, — четко ответила Алекс. — Нарушение целостности пломбы на ящике с охладителями потребовало немедленной блокировки шлюза. Процедура заняла дополнительное время.       Морган медленно поднял голову. В его глазах не было интереса к её объяснениям — только глухое, тяжелое раздражение. Он медленно откинулся на спинку кресла, и скрип старой кожи прозвучал в тишине кабинета особенно резко. — Я написал тебе рекомендацию.       В голове Алекс быстро пронеслись варианты: она ничего не запрашивала, никаких рапортов о переводе не подавала. — Сэр? Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — голос остался ровным, но внутри всё натянулось, подобно струне. — Я имею в виду то, — Морган сделал паузу, смакуя момент, — что у тебя есть ровно сутки. Собери вещи, попрощайся со своим другом-учёным и приведи дела в порядок. Завтра утром за тобой приедет машина. Тебя переводят на другой объект, уровень секретности тот же. Будешь там также начальником безопасности. Считай это похвалой, Алекс. Ты здесь засиделась.       Это было не поощрение, а месть.       Алекс видела это в холодном, торжествующем взгляде генерала. Морган не простил ей того секундного унижения перед подчиненными и просто решил избавиться от неё самым «любезным» способом — засылая подальше от «Орхидеи». — Но, сэр… — в голосе впервые прорезалась живая эмоция. — Объект сейчас в критической фазе. Мое присутствие здесь необходимо для обеспечения… — Молчать! — рявкнул Морган, ударяя по столу тяжёлым кулаком. — Ты вздумала обсуждать мои приказы? Решила, что стала незаменимой? За непослушание и попытку оспорить приказ старшего по званию — пятьдесят отжиманий. Прямо здесь. Считай это своим последним уроком дисциплины. Выполнять!       В кабинете повисла душная тишина. Гнев мимолётно вспыхнул в глазах Алекс, но через мгновение маска вернулась на место. — Виновата, сэр. Принято к исполнению, — глухо ответила она.       Ритмичный счет отжиманий все еще отдавался в висках тяжелой пульсацией, даже, когда глубокая ночь окончательно поглотила базу. Алекс сидела на полу, привалившись спиной к холодному металлу кровати, и уже битый час застывшим взглядом сверлила контейнер с лекарствами.       Весь остаток дня, после разговора с генералом, прошел для нее в вязком тумане. Она двигалась, отвечала на запросы, проверяла отчеты и отдавала команды на автомате, словно внутри нее перегорел какой-то важный предохранитель, оставив лишь холодный исполнительный алгоритм.       Сознание упорно отказывалось обрабатывать реальность, в которой завтрашнего дня на «Орхидее» для нее просто не существовало.       Хуже всего было с Дэном — она так и не нашла в себе сил сообщить ему. Алекс знала его слишком хорошо: узнай он об отъезде, не отпустил бы ее ни на секунду. Просидел бы с ней до самого рассвета, перебирая общие воспоминания и отчаянно пытаясь растянуть эти последние часы, — а ей сейчас меньше всего на свете была нужна его щемящая нежность, способная отговорить об безумства, на которое она решилась.       Тишину внезапно разрезал истеричный смешок. Алекс закрыла лицо ладонями, чувствуя, как плечи мелко дрожат.       Какого черта? Что она вообще творит?       Бросить всё, рискнуть жизнью, пойти под трибунал… Ради чего? Ради того, чтобы привезти таблетки человеку, который рассыпался в прах девятьсот лет назад?       Алекс откинула голову назад, ударившись затылком о стальную раму кровати.       Впервые на историю прокаженного короля она наткнулась случайно, в каком-то цифровом архиве, в один из тех вечеров, когда одиночество на базе становилось почти осязаемым. Сначала это был просто интерес к сильному лидеру, но потом она увидела в его жизни смутное отражение своей собственной.       Дело было не в безумии и даже не совсем в Балдуине.       Перед глазами пронеслись бесконечные коридоры военного училища, куда её сдали, как ненужный хлам. Холодные казармы, подъем по команде, вечный запах терпкого пота и оружейной смазки. Она росла среди людей, но без человеческого тепла. Её детство было чередой испытаний на выносливость, пыткой, которая просто меняла форму, но никогда не заканчивалась. Алекс никогда не чувствовала себя «своей» в этом стерильном мире пластика и бетона. У неё не было дома, в который хотелось бы вернуться, не было места, где её ждали.       Но когда она читала о Иерусалиме двенадцатого века — яростном, палящем, живом и страшном — в её груди впервые за долгие годы становилось тепло.       Алекс вовсе не была одержима королем, как считал Дэниэл. Она была одержима возможностью найти свой дом.       Рывком поднявшись, Алекс подошла к шкафу, сбрасывая китель и брюки на пол, не заботясь о том, что они помнутся — завтра утром это уже не будет иметь никакого значения — и достала любимые вещи: старые, но удобные джинсы и простую майку.       Вместе с вещами к телу вернулось забытое ощущение свободы. — Если все пойдет к черту и я сдохну сегодня ночью… — привычным жестом Алекс зафиксировала на затылке волосы крабиком. — …то я хотя бы умру в своих вещах, а не в форме, как расходный материал станции.       Рюкзак наполнялся быстро: бутылка воды, контейнер с Рифецином, пара сменных маек, зубная паста и щётка, а также небольшой пенал с таблетками от привычных недомоганий по типу головной боли или тошноты. На дно, в потайной карман, скользнула крошечная, потёртая фотография с отцом — на память. Следом отправились две зажигалки и швейцарский нож.       Алекс уже собиралась застегнуть рюкзак, когда ее взгляд упал на зарядный блок и портативную приставку, лежащую на тумбе. — Я идиотка, — прошептала она, прикрыв глаза.       Зачем тащить кусок пластика с одной единственной игрой туда, где даже электричества не существует? Это верх глупости или нелепый каприз, но… Возможно, там в мире пыли и бесконечных молитв, ей захочется вспомнить свое далёкое будущее. Воображение тут же нарисовало сцену, в которой Алекс сидит в тени иерусалимской стены и на несколько минут, экономя заряд, запускает пройденные уже раз тридцать гонки.       Приставка отправилась в рюкзак поверх маек.       Последнее, что она сделала перед тем, как покинуть комнату — написала записку для Дэниэла, в которой объяснила все и искренне извинилась за то, что по-человечески не попрощалась… И, на всякий случай, за вероятность того, что утро друга может начаться не с любимого кофе, а с кусков ее плоти, разбросанных по сектору, если прыжок окажется неудачным.       Подбросив записку под дверь Дэна, чтобы никто лишний не прочел признание в нарушении протокола, Алекс уверенными и размашистыми шагами двинулась вдоль коридора, нервно сжимая в кармане магнитный пропуск, позволяющий ей приблизиться к установке без лишних преград. Она шла, не скрываясь — статус начальника безопасности позволял ей находиться в любом секторе в любое время, но каждый встречный патрульный, каждый мигающий глаз камеры теперь казался потенциальной угрозой. Вес рюкзака за спиной ощущался тяжелее, чем полная боевая выкладка, потому что в нем была упакована не только вся её будущая жизнь, но и чувство вины.       Остановившись перед массивными дверями, Алекс замерла. Гул установки был слышен даже сквозь усиленную звукоизоляцию — низкий, вибрирующий звук, от которого зубы слегка поднывали. Пропуск коснулся считывателя и раздался короткий электронный писк, сопровождаемый зелёным светом небольшой лампочки.       Она множество раз видела, как происходит запуск, заучила последовательность лучше собственной даты рождения — все обязано получиться.       Алекс подошла к главному терминалу.       Пальцы, привыкшие к оружию, подрагивая, порхали над сенсорной панелью, вводя коды, которые удалось посмотреть и запомнить, стоя за спиной инженеров в течение долгих месяцев.       Система запросила подтверждение и вспыхнула надпись: «Внимание: ручной запуск. Риск критической нестабильности».       На мгновение Алекс замешкалась, глядя на экран… Но ввела финальную последовательность координат.       Гул начал нарастать, превращаясь из низкого вибрирования в пронзительный, оглушающий свист. Воздух в зале заискрился, а волосы на затылке зашевелились от статического электричества. Марево в центре колец заметно уплотнилось, превращаясь в ослепительную воронку, которая, казалось, высасывала свет из всей станции «Орхидея».       Алекс закинула рюкзак на оба плеча, поплотнее затянув нагрудный ремень, и зажмурилась, готовая ко всему.       Оглушительная вспышка, за которой последовала вакуумная пустота. Тело перестало иметь вес, внутренности скрутило с такой силой, что от боли можно было потерять сознание, которое и без того расщепило на миллионы импульсов.       Вывернуло наизнанку.       Сдавило до размеров атома.       И вышвырнуло, словно инородное тело.       Сдирая кожу, ладони проехалась по неровной, сухой поверхности, не успевшей остыть после долгого дня под палящим солнцем. В нос ударило наотмашь: разогретая пыль, навоз, гарь и что-то сладковато-приторное — после стерильной «Орхидеи» такое скопление запахов казалось безумием. Алекс вырвало.       Желчь обожгла горло, а голова раскалывалась, словно в череп вогнали раскалённый штырь и медленно его проворачивали.       Алекс не успела даже сделать вдох, чтобы унять дрожь, как тишину ночи разорвал лязг металла и грубый гортанный окрик. Чьи-то сильные руки рывком вздернули ее с камней, намертво перехватив локти. Сквозь пелену перед глазами она мельком уловила искаженные ужасом и суеверным гневом лица стражей и попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.       Последнее, что Алекс почувствовала перед тем, как отключиться — тяжесть ударов рюкзака с «будущим» и уходящие из-под ног камни Иерусалима.

***

      В темнице повисла столь плотная тишина, что было слышно, как пламя факела с сухим треском поглощает пропитанный дегтем лен. Ведомый болезненным любопытством, Балдуин сделал шаг вперёд, игнорируя вырвавшееся шепотом у напряжённого маршала предостережение.       Холод камня пробирал до костей, а голова по-прежнему гудела — Алекс казалось, что она окончательно сошла с ума. Мозг не мог спокойно вынести таких резких перемен, все органы чувств горели от непривычных ощущений, порождая в грудной клетке мерзкую, неконтролируемую тревогу. Ещё несколько часов назад — или, точнее сказать, несколько веков вперёд? — капитан проверяла уровень заряда оборудования, а теперь сидит на соломе, царапающей кожу сквозь одежду, и наблюдает за тем, как в слабом свете огня бликует маска Балдуина. — Лекарство... — край его одежд мазнул по ржавым прутьям. — В твоей сумке то, в чем отказал мне сам Господь?       Уловив нотки ожесточенной иронии в его голосе, Алекс понимающе хмыкнула и медленно, без резких движений, которые могли бы спровоцировать замерших за спиной короля стражей, потянулась к рюкзаку, вынимая из него пластиковый контейнер. В тусклом подземелье его грани вспыхнули резким блеском — пугающе безупречные, без единой неровности. Сквозь прозрачные стенки были видны ряды серебристых пластин, при малейшем движении отзывающиеся шелестом фольги. — Лекарство, — повторила Алекс, приподнимая контейнер, чтобы король и присутствующие рыцари могли его рассмотреть.       Звонкий щелчок крышки заставил Тиберия покрепче перехватить рукоять меча, пристально наблюдая за тем, как один из блистеров покидает ёмкость. Фольга лопнула с неприятным треском, напоминающим хруст кости под сапогом, и на раскрытую ладонь Алекс выскользнула белая капсула.       Балдуин не шелохнулся. — Как любопытно... — в голосе прорезалась едва уловимая усмешка. — Твои господа, должно быть, нашли искуснейшего из алхимиков, чтобы придать яду столь изысканную форму.       Старофранцузский, который Алекс зубрила по архивным записям и лингвистическим симуляторам, в реальности оказался вязким, гортанным и пугающе быстрым. Глухое эхо маски и тяжелое дыхание короля превращали его слова в трудноразличимый рокот. Приходилось буквально считывать интонации, чтобы не потерять нить, и эта умственная нагрузка на фоне гудящей после прыжка головы выматывала не хуже допроса. — Не яд, — и собственный, ограниченный словарный запас тоже подливал масла в огонь.       Вместо попыток подобрать более убедительные слова, Алекс уверенным, почти грубым жестом, закинула капсулу в рот, свободной рукой выхватывая из рюкзака бутылку. Не сводя глаз с темных прорезей маски Балдуина, она, запрокинув голову, сделала несколько жадных глотков, оглушая присутствующих чужеродным шумом перекатывающейся в пластике воды.       Пауза тянулась, словно раскалённая смола — опасно и тяжело.       Поняв, что замертво девушка падать не собирается, Тиберий перевел вопросительный взгляд на короля, ожидая приказа, и тот задумчиво кивнул. — Досмотреть, — скомандовал маршал.       Стражники рывком выдернули рюкзак из рук Алекс, бесцеремонно вытряхивая его содержимое к ногам короля. Вещи, принесенные из будущего, летели прямиком на побитый каменный пол темницы. Балдуин чуть склонил голову набок, замечая среди одежды и пластика потертую фотографию — для человека, знавшего лишь иконы и фрески, крошечный прямоугольник с пугающе реалистичным изображением мужчины казался плененной душой.       Алекс терпеливо сжала челюсти, видя, как грязный сапог Тиберия замер в сантиметре от лица ее отца. — Твой Бог? — прохрипел король, но в голосе уже сквозила не ирония, а любопытство. — Отец, — без заминки отозвалась Алекс. — Он умер.       На это признание последовал едва заметный, исполненный горького понимания кивок, и облаченная в бинты рука медленно указала на снимок. Повинуясь безмолвному жесту, маршал, брезгливо коснувшись краев картона, поднял его с грязного камня и протянул девушке, возвращая частицу её прошлого.       Стоило фотографии исчезнуть в кармане джинсов, как раздался короткий щелчок.       Один из стражников подобрал с пола гладкий брусок и, осмотрев его, скользнул большим пальцем по стальному колёсику, заставляя выбиться наружу столб ярко-оранжевого пламени. В следующее же мгновение находка под влиянием страха полетела в стену, но удар потонул в лязге выхватываемого из ножен железа.       До этого момента Алекс даже не допускала мысль, что когда-нибудь сможет возненавидеть интуитивно понятный дизайн зажигалок.       Сталь замерла в считанных дюймах от её горла.       Медленно, позволяя каждому движению стать прозрачным и лишенным угрозы, она подняла ладони. — Это не колдовство, — твердый голос умело скрывал бешеное сердцебиение. — Я покажу, как работает... И, если захотите, заберёте себе.       Взгляд метнулся с короля на сиротливо лежащую на полу зажигалку и обратно в немой просьбе разрешить демонстрацию.       Дождавшись едва заметного, почти призрачного кивка короля, Алекс крайне медленно опустилась на колено, не сводя глаз с острия меча маршала. Пальцы коснулись прохладного пластика, и, подняв зажигалку так, чтобы каждое её действие было на виду, она коротким, выверенным движением крутанула рифлёное колёсико. Сноп искр, рождённый трением кремня, сменился ровным лепестком пламени. В замкнутом пространстве темницы этот свет казался неестественно ярким. Алекс намерено держала огонь долго, вынуждая привыкнуть к его природе.       Убедившись, что первый шок чуть отступил, Алекс погасила огонь и протянула зажигалку маршалу.       Тиберий, ощутив вес и странную текстуру предмета, неумело повторил движение и, когда пламя вновь вторглось в сырой воздух темницы, мечи наконец дрогнули и опустились.       Балдуин молчал и в застывшей тишине отчётливо чувствовалось, как за маской тягуче шевелятся стратегические мысли — король смотрел на зажигалку с расчётливым прищуром человека, привыкшего оценивать чужое оружие. — Откуда ты? — он перевел взгляд с пламени на пленницу.       Едва сдержав истеричный смешок, готовый вырваться под натиском перенапряжения, Алекс замялась, представляя, как пытается объяснить человеку из двенадцатого века концепцию временных петель, квантовых скачков или хотя бы географическое положение её родины в мире, ещё не открывшем истинных границ земли. — Боюсь, вы мне не поверите... — сдавленно проговорила она. — Не суди, во что я способен поверить.       Его фигура, облаченная в тяжёлые ткани, опасно качнулась вперёд, и руки Алекс инстинктивно вздрогнули, едва заметно взмывая вверх в слепом порыве предотвратить падение короля, прежде чем пришло осознание опрометчивости этого жеста. Ладонь Тиберия, покоившаяся на рукояти меча, побелела в костяшках, но Балдуину замер, удерживая равновесие. Его взгляд переместился с лица девушки на застывшие в воздухе ладони. — Не велик ли замысел? — голос короля стал тише, приобретая зловещую вкрадчивость. — Пытаешься удержать то, что давно принадлежит земле. — Мой дом отделяют от вашего девять сотен лет.       Смещая внимание с непозволительного жеста, Алекс вывалила правду, которую не планировала произносить.       Девять столетий. Срок, за который прах успевает стать землёй, а города трижды сменить свои имена. Балдуин молчал, и в этом молчании почти физически ощущалось, как он примеряет это число на свои молитвы и страхи. — Значит... — король сделал глубокий вдох. — ...пришла из времени, которое ещё не наступило?       Во фразе даже не промелькнуло благоговение. — Любой безумец в стенах города зовёт себя пророком или сыном божьим, — в его осанке проступила справедливая жестокость, свойственная монарху. — Чем ты отличаешься от них? Хитрая снасть с огнем... Лишь делает твою ложь дороже, но не превращает ее в правду.       Судорожно выдохнув, Алекс осторожно протянула руку к своим вещам, решаясь разыграть последнюю карту.       «Если это сработает, то не такая я уж и дура, что взяла ее с собой...» — она мысленно усмехнулась и сдвинула кнопку включения приставки, обжигая светом темницу.       Послышался резкий металлический лязг — стражники за спиной короля синхронно отпрянули, в то время, как Тиберий, напротив, шагнул вперёд, заслоняя замершего Балдуина, перебинтованные пальцы которого слабо, насколько позволяла болезнь, впились в ткань одеяния.       Его взгляд был прикован к экрану с тем жадным, невольным восторгом, зачастую свойственным лишь детям. Однако проблеск живого интереса быстро погас, подавленный привычной суровостью. — Дьявол всегда был искусен в сотворении ложных чудес.       У Алекс, привыкшей работать в режиме экстремальных нагрузок, мгновенно выстроилась цепочка анализа. За годы службы ей пару раз приходилось примерять гарнитуру переговорщика. Она хорошо помнила пыльные комнаты с забаррикадировавшимися фанатиками и холодный пот, выступающий на висках от понимания, что одно неверное слово может оборвать жизнь заложников.       Главное правило гласило: если диалог зашёл в тупик, а оппонент закрылся в броне своих догм — бей по фундаменту.       Нужно заставить его сомневаться в собственной правоте. — Удобно называть дьяволом все, о чем не написали в ваших молитвенниках.       Закованная в сталь ладонь наотмашь врезалась в скулу Алекс — маршал не стал дожидаться приказа, зная, что за подобную наглость полагается наказание. Когда корпус девушки ломано пошатнулся от удара, ворот майки натянулся и из-под ткани, сверкнув в холодном свете приставки, выскользнул серебряный крестик, слабо качнувшись прямо напротив взгляда короля.       Тиберий, уже занесший руку для второго удара, застыл.       Преодолевая сопротивление ослабленного долгой беседой тела, Балдуин приподнял руку по направлению к кресту, и лишь тогда все ещё сбитая с толку путешествием во времени Алекс осознала причину всеобщего замешательства. Губы горько тронула незаметная усмешка — наверное, с этого стоило начать разговор... Но, будучи военной и, не сказать, что преданно верующей, она давно позабыла про крест, не покидающий ее ни в душе, ни постели, ни на поле боя. Подарок отца словно врос в тело, став его частью, а не символом Господа, к которому Алекс от силы обращалась раза три в жизни в самые паршивые дни, позволяя себе на мгновение забыться и поверить в чудо, но никогда не слышала ответа.       И даже сейчас она понимала, что произошедшее — не милость небес, а удачное стечение обстоятельств. — Твой Бог... — Балдуин запнулся. — Он тот же, что и мой? Или за девять сотен лет вы возвели на алтарь кого-то иного? — Бог тот же... Но мы привыкли надеяться на себя, а не на Его милость.       Фраза осела в грязи подземелья, и Алекс показалось, что она попала в цель — в мире, где всё решала молитва, её слова звучали как пощечина.       Король медленно убрал руку в бинтах, пряча её в складках ткани. — Лекарство... — Балдуин наконец отвёл взгляд от распятия и посмотрел на пластиковый контейнер. — Какова цена? Золото, земли, титул? — Цена? — язык намеренно коснулся разбитой губы, собирая кровь и тем самым создавая паузу, позволяющую вспомнить подходящие слова. — Мне нужна крыша над головой. На время. Это все.       Тиберий за спиной короля издал короткий, неопределенный звук — то ли хмыкнул, то ли подавился возмущением. Для него, человека, знавшего цену каждого камня в Иерусалиме, такая дешевая сделка была подозрительнее открытого грабежа. — Только кров? — Балдуин слегка наклонил голову, и сталь маски вновь блеснула в синеве приставки. — Ты предлагаешь мне спасение за миску похлебки и солому в углу? Ты либо не понимаешь ценности того, что принесла, либо считаешь меня дураком. — Солома меня не устроит, — чуть поднимая цену, объяснилась Алекс. — Комната. И мои вещи останутся при мне.       В этой прямоте было нечто настолько чуждое двору, что почти вызывало доверие. Король с плохо скрываемой усталостью расправил плечи, стараясь сохранить пугающую монументальность. — Тиберий, — он выдержал паузу. — Пошли за главным лекарем. Пусть явится немедленно.       Маршал, вздрогнув, бросил на пленницу полный предупреждения взгляд, но, подчинившись тону короля, коротко кивнул и исчез в тени коридора, чеканя шаг. — Благодарю, Ваше... — Не спеши, — король перебил Алекс, приподнимая руку в немом приказе замолчать. — Сперва ты убедишь лекаря, а потом мы обсудим наш уговор. И помни: я не боюсь ада, ведь живу в нем каждый день... Но если ты лжешь — мое гостеприимство покажется страшнее любой преисподней.