Саван Иерусалима

      В темнице время не текло — оно сочилось по стенам вместе с грунтовыми водами, густо перемешиваясь с запахом плесени и застарелого человеческого страха. — …а я тебе говорю, на рынке за два безанта теперь и костлявой козы не купишь, — донесся ленивый бас стражника, сопровождаемый звучным шлепком ладони по металлу доспеха. — Салах-ад-Дин перекрыл дороги с востока. Еще неделя — и будем грызть пустые кости.       Алекс устало открыла глаза, прислушиваясь к разговору в надежде, что это поможет подтянуть уровень языка и улучшить произношение, да и быть в курсе последних сплетен тоже хотелось, чтобы понимать, как обстоят дела в городе, и иметь возможность завязать диалог с кем-нибудь, как только ржавые прутья камеры окажутся позади… Что, кстати, по прогнозам должно было произойти в ближайшее время. Вытащив из-под бедра камень, ставший уже почти родным, она мазнула его острым краем по стене, отмечая шестнадцатый день пребывания в Иерусалиме.       Прошло уже более двух недель с момента, как Алекс с огромным трудом убедила двор воспользоваться таблетками. В ту разделившую жизнь на «до» и «после» ночь приходилось буквально вгрызаться в каждое слово, переламывая вековое упрямство лекаря и ледяную подозрительность маршала, пока в спертом воздухе отчетливо веяло неминуемой казнью.       Каждое движение Алекс рассматривалось как покушение, каждый жест — как проявление черной магии.       Спустя несколько часов переговоров, которые вымотали не хуже какой-нибудь не особо изощрённой средневековой пытки, удалось добиться так называемого испытательного срока для лекарства, на время которого темница стала той самой крышей над головой, а личные вещи валялись за ее пределами, но в поле зрения и к ним никто не прикасался.       Шестнадцать дней без элементарной гигиены и в одной и той же одежде, превратившейся в грязный кокон, к счастью, не стали чем-то критичным — за время службы бывали условия и гораздо страшнее. Однако от запаха терпкого пота, осевшего на теле, все равно не терпелось отмыться. В условиях «Орхидеи» такая степень запущенности даже в изоляторе для нарушителей считалась симптомом глубокого распада личности и требовала немедленной эвакуации подальше от магнитных излучений, но здесь — это лишь последствия сделки, и мысль об этом почему-то приятно грела душу.       Мечтая о ванной, Алекс невольно задумалась о том, что, если лекарь ответственно подошёл к приему таблеток, то на днях, короля настигнет недуг в виде его собственного обоняния, которое будет сводить с ума до тех пор, пока мозг не привыкнет вновь ощущать запахи.       Было очевидно, что первым, с чем придется столкнуться Его Величеству, станет не аромат садов или изысканных яств, а удушливая реальность собственной болезни.       И от этого невозможно будет спрятаться или закрыть лицо руками.       Алекс тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и медленно поднялась. Затекшее тело отозвалось глухим протестом в суставах, но дисциплина требовала своего. Камера была слишком мала для полноценного кросса, но вполне пригодна, чтобы не дать мышцам превратиться в бесполезный кисель.       Опустившись в упор лежа на грязные, скользкие камни, она приступила к первому подходу.       Каждое отжимание возвращало чувство контроля над собственным телом, а кровь, шумевшая в ушах, заглушала раздражающую капель где-то в глубине коридоров, пока пот, смешиваясь с пылью двухнедельной давности, неприятно щипал глаза.       Счет шел на четвертый десяток, когда привычный гул подземелья вспорол скрежет железа — засов отодвинули резко, без привычной ленивой небрежности стражников.       Алекс замерла в нижней точке, на мгновение задержав вес на одних руках, прежде чем пружинисто подняться на ноги.       На пороге стоял Тиберий.       Он смотрел на пленницу долго, почти не мигая, но в этом взгляде больше не было прежнего ледяного презрения — лишь глубокое, неосознанное смятение человека, столкнувшегося с чем-то, что не укладывалось в его картину мира. — Идем, — голос прозвучал сухо, без привычного властного нажима. — Король приказал привести тебя. Немедленно.       Два часа назад этот суровый маршал, привыкший к крикам на поле боя, замер на пороге королевской спальни, не зная, хвататься за оружие или падать на колени — тишину покоев вспорол не стон прокаженного, к которому все привыкли, а судорожный, захлебывающийся вдох.       Балдуин проснулся от того, что мир перестал быть пресным.       Резкий, почти болезненный укол в глубине носоглотки выдернул его из маревых сновидений. Сначала пришел запах гаснущего фитиля: едкий, маслянистый, он казался настолько плотным, что его хотелось оттолкнуть рукой. Затем в сознание ворвалась густая волна ладана, который лекари жгли в покоях день и ночь, пытаясь вытравить саму смерть. Король судорожно дернулся на простынях — вместе с кислородом в грудь хлынула тяжелая реальность собственного тела. Запах омертвевших тканей, годами копившийся под слоями белоснежных бинтов, ударил в мозг с такой силой, что к горлу подступила тошнота. То, что раньше было лишь абстрактным онемением, теперь обрело осязаемую форму. Это был запах его личного ада, который он носил на себе годами, не подозревая, насколько он ощутим для живых. — Ваше Величество?.. — голос лекаря, дежурившего у изголовья, взволнованно дрогнул.       Балдуин не ответил и, замерев, вжался затылком в подушки, боясь совершить даже малейшее движение. Мир, секунду назад бывший безопасным и серым, теперь нападал на него со всех сторон: тяжелые гобелены на стенах внезапно отозвались запахом вековой пыли, кувшин с вином на столе, стоявший в нескольких шагах, отчетливо транслировал терпкую, кислую ноту забродившего винограда, от лекаря, суетившегося по комнате, тянулся аромат вымоченных бинтов и старая, въевшаяся в рясу вонь горьких трав. — Убери… — наконец вымолвил король. Собственный голос, вибрирующий в гортани, тоже ощущался иначе. Каждое слово отзывалось очередным приступом тошноты, потому что вместе с речью приходилось вдыхать себя. — Погаси все… Немедленно. — Лекарство… — прошептал лекарь, пятясь от постели и едва не опрокидывая подсвечник. Его пальцы, привыкшие к безнадежным молитвам и бесполезным протираниям судорожно сжимались. — Она не лгала… Храни нас Господь, Сир! Не лгала!       Тяжёлая дверь покоев распахнулась в следующее же мгновение — Тиберий, услышав крик, но не разобрав слов, ворвался без разрешения, заранее готовый бросится в темницу и казнить сгубившую короля девицу, но ни хладного трупа, ни сгрызаемого чувством вины лекаря не обнаружил.       Прошло более двух часов, прежде чем тишина в покоях перестала давить.       Это время ушло на то, чтобы выветрить удушливый ладан, заменив его подвывающим сквозняком из открытых окон, и сменить образ пациента на личину беспристрастного правителя, несмотря на то, что каждая минута была испытанием: мозг учился заново сортировать лавину сигналов, отделяя запах пыльных портьер от запаха живых людей. — Вы ставите на кон судьбу Иерусалима, Сир, — наконец глухо произнес маршал, до этого сохранявший угрюмое молчание, стоя у окна. — Если это колдовство, то за исцеление придется платить душой. — Приведи пленную, Тиберий… У меня есть вопросы, — голос Балдуина из-за маски прозвучал на удивление твердо.       Эхо приказа всё еще стояло в ушах маршала, когда он вел Алекс по бесконечным переходам цитадели.       После дней, проведенных в крошечной камере, пространство казалось Алекс неизмеримым, почти пугающим. Мир больше не ограничивался тремя шагами от стены до стены. Он расширился до высоких сводов, пронизанных косыми лучами рассветного солнца, в которых плясала золотистая пыль. Каблуки её армейских ботинок выбивали чужеродную дробь по плитам пола, и этот звук, перемешиваясь со звоном доспехов Тиберия, не мог не привлекать внимание. Алекс ловила на себе любопытные взгляды. Стражники у постов, слуги, прижимающиеся к стенам с подносами в руках — все они смотрели на неё как на нечто столь дикое, что ещё немного и перекрестились бы от греха подальше, но она шла с прямой спиной, и рюкзак, который было позволено прихватить, на её плече выглядел не как поклажа пленницы, а как багаж гостьи при дворе.       Чем ближе они подходили к покоям короля, тем сильнее менялась атмосфера.       Алекс заметила, что окна в коридоре распахнуты настежь, а слуги спешно выносят из дверей тяжелые курильницы, от которых всё еще тянулся сизый шлейф ладана.       Она едва заметно усмехнулась — значит, сработало…       Тиберий остановился перед массивными дверями и, на мгновение замешкавшись, обернулся. — Помни, женщина, — негромко произнес он. — Если ты сотворила с королем что-то, чего я не смогу понять…       Угроза так и осталась не озвученной — маршал толкнул дверь.       Балдуин сидел в высоком кресле. Его фигура была плотно укутана в тяжелый шелк, но даже через слои дорогой ткани виднелось напряжение и некая растерянность. Стоило Алекс сделать несколько кротких шагов, голова короля медленно, почти механически повернулась в её сторону и он, судорожно вдохнув, тут же прижал ладонь в перчатке к маске, словно защищаясь. — Я помню… — его голос, надломленный и сухой, с трудом пробился наружу. — …твои слова про запахи. Но я не думал, что реальность окажется настолько невыносима. — Я предупреждала, что мир вернется к вам не с лучшей своей стороны, Сир, — спокойно ответила Алекс. — И я пахну именно так, как должен пахнуть человек, которого вы бросили гнить в подземелье.       Балдуин издал короткий, похожий на кашель звук. Это был смех — горький и болезненный. — Значит, это месть… — выдохнул он через силу. — Скажи, это и есть та жизнь, которую ты предлагаешь мне? Вечная тошнота от того, что мир вокруг меня недостаточно чист? — Я читала о Вас, как о сильном человеке, Сир, — учтиво обозначила Алекс, но вовремя не замолчала, вновь будучи под впечатлением от возможности видеть вживую того, за чье имя цеплялась на страницах книг. — Не думала, что запахи способы Вас сломить… Или мои летописи лживы?       В покоях повисла столь звенящая тишина, что стало слышно, как за окном на ветру содрогаются знамя. Тиберий сделал шаг вперёд — металл его доспехов предупреждающе лязгнул. Если бы в следующее мгновение маршал ударил Алекс за дерзость, что есть силы, она бы была с ним солидарна…       …но Балдуин остановил происходящее, приподнимая ладонь. — Ты знаешь, что ждёт Иерусалим, верно? — он сощурился, не ожидая ответа, и погрузился в мысли на несколько минут. — Обсудим это позже. У нас был уговор… Ты не солгала и я сдержу слово — получишь комнату и даже служанку, но я настойчиво попрошу… — акцент на слове позволял понять, что просьба на самом деле являлась вежливым приказом. — …не разгуливать по коридорам. Двор и без того обрастает сплетнями. — Благодарю, Ваше Величество, — Алекс слегка склонила голову.       Балдуин едва заметно кивнул, принимая этот жест, и перевел взгляд на маршала, который всё еще стоял как натянутая струна. — Прикажи подготовить покои в моем крыле… И приставь стражу.       Тиберий вскинул голову. Взгляд на мгновение стал колючим, но возражений не последовало — лишь короткий кивок.       Размещать гостью, чья правда ещё не признана истиной, в том же крыле, в шаге от королевской опочивальни, считалось бы стратегическим безумием, если бы не холодный расчет: держать источник столь опасных знаний под рукой, в кольце верных людей на самом охраняемом этаже было правильным решением. — Алекс… — обращение прозвучало настолько чуждо из уст Балдуина, что девушка, уже переступившая порог покоев, в момент растеряв военную выдержку, едва заметно вздрогнула от осознания, как неуместно звучит ее имя во времени, в котором хотелось обрести дом. — Не принимай это за доверие.       Двери с грохотом захлопнулись за ее спиной, обозначая завершение диалога.       Тиберий не стал медлить. Он раздраженным жестом подозвал камердинера — немолодого мужчину в светлом одеянии, который, казалось, вырос из самой тени коридора. Последовал ряд сухих распоряжений: как можно скорее подготовить одну из гостевых комнат в восточном конце крыла, принести воду, еду и подыскать свободную служанку.       Следующие десять минут превратились для Алекс в своеобразную пытку — пристальный, беспричинно жестокий взгляд маршала, замершего у стены, сводил с ума.       Наконец, камердинер вернулся и, поклонившись, сообщил, что приказ исполнен.       Путь по этажу занял немного времени. Когда они достигли нужной двери, у которой уже заняли пост двое рослых воинов, Тиберий лично толкнул тяжёлую створку, проходя внутрь первым.       Внутри покоев царил полумрак, густо разбавленный золотистым светом камина и нескольких масляных ламп, расставленных в стенных нишах. Воздух здесь был иным — тяжелым от аромата кедровой смолы, согретого камня и едва уловимого запаха розовой воды, которой, очевидно, только что окропили полы. В интерьере не чувствовалось изнеженности, лишь суровая, статусная функциональность. Стены, выложенные из массивного светлого известняка, местами скрывались за тяжелыми византийскими гобеленами, на которых в тусклом свете угадывались переплетения диковинных птиц и геометрических орнаментов. Под ногами вместо холодных плит ощущалась ворсистая мягкость шерстяных ковров, чьи глубокие охристые и бордовые цвета казались почти черными в тенях углов.       В центре комнаты возвышалась массивная кровать на резных дубовых столбах. Вместо легких тканей её окружал плотный балдахин из темно-зеленого сукна, призванный удерживать тепло в продуваемом сквозняками замке. Сбоку, у окна, забранного кованой решеткой, стоял приземистый стол, на котором уже были расставлены угощения: грубый ячменный хлеб, блюдо с сушеными финиками и инжиром, а также оловянный кувшин, покрытый каплями холодной влаги.       Однако все внимание приковывала глубокая медная бадья, установленная ближе к очагу. От неё поднимался густой, лениво закручивающийся пар, создавая в этой части комнаты подобие влажного тумана. Рядом на низком табурете были аккуратно сложены стопки льняной ткани и сменная одежда — длинная туника из плотного шелка и шерстяное сюрко.       Стараясь слиться с тенью гобелена, в углу замерла фигурка служанки. В её низком поклоне и судорожно сцепленных пальцах читалось не столько почтение, сколько суеверный страх перед той, кого привели сюда под конвоем самого маршала. — Благодарю, — задумчиво скользнув кончиками пальцев вдоль стены, произнесла Алекс.       Тиберий, уже стоявший в дверях, обернулся. — Не стоит тратить слова на вежливость, — в голосе сквозило нескрываемое недоверие. — Можешь спать на шелках и пить из олова, но ты остаешься угрозой, которую пока что не дозволено убить.       Оторвав руку от стены, Алекс сделала шаг навстречу — в этом жесте не было вызова, скорее попытка в искреннюю беседу. — Я не желаю зла ни вашему королю, ни Иерусалиму, маршал. Поверьте, я… — Никогда, — Тиберий перебил ее прежде, чем она успела закончить, оглашая приговор. — Зло редко приходит с открытым забралом. Чаще оно является под маской спасения и сладких речей о будущем… — он сделал паузу. — Я не верю ни единому твоему вздоху и не поверю никогда.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в коридоре.       За дверью послышался двойной лязг — стража синхронно ударила оружием о каменные плиты, обозначая начало дозора. Глухой звук засова, вставшего в пазы, поставил окончательную точку в разговоре. В покоях снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь испуганным дыханием служанки и ровным, методичным треском дров, пожирающих кедровую смолу.

***

      Слухи в цитадели распространялись быстрее, чем запах благовоний, которыми до сегодняшнего дня окуривали королевские покои.       Сибилла торопливо шла по восточному крылу, и шорох ее пышного платья из сирийского шелка одним лишь своим звучанием вынуждал перешептывающихся слуг замолкать, виновато опустив голову. Изящные пальцы, унизанные перстнями, нервно перебирали складки ткани — принцесса боялась... Но не «ведьмы» и не Тиберия, а того, что привычный, выстроенный годами порядок был нарушен кем-то извне.       Замедлив шаг перед дверями, ведущими в опочивальню брата, она сдержанно кивнула страже, позволяя им открыть тяжелые створки.       Внутри покоев царил привычный полумрак, но воздух... он действительно изменился. Балдуин сидел в своем кресле у окна, задумчиво рассматривая шахматную доску. Его фигура, скрытая множественными слоями белого льна, казалась пугающе неподвижной, а лицо, как и всегда, покрывала маска, из-под которой были видны лишь глаза — единственное, что в нем оставалось живым и узнаваемым. — Что-то случилось? Или ты зашла побеседовать о погоде? — голос брата прозвучал глухо, но в нем стало гораздо меньше безнадежной усталости. — Ты слишком доверчив, — не пытаясь скрыть беспокойство, сходу бросила Сибилла, подходя чуть ближе. — Я изначально была против этого риска и мое мнение не изменилось, несмотря на то, что к тебе вернулось обоняние... Откуда мы можем знать, что это не яд? — Ниоткуда. Но это лучше, чем ничего.       Принцесса раздражённо всплеснула руками — в ней боролись искренняя любовь к брату, сохранившаяся с детства по сей день, и алчный страх за собственную власть в случае «чуда».       С трудом отбросив мысли о престоле, она порывисто шагнула вперед, намереваясь опуститься на подлокотник кресла — они часто сидели так будучи маленькими, когда мир еще не разваливался на части. От её движения воздух в покоях всколыхнулся и густой, тяжелый аромат амбры, смешанный с маслом дамасской розы окутал пространство. Для Сибиллы это было лишь привычное благоухание её статуса и благородства, но для Балдуина, чьи чувства только утром вырвались из многолетней летаргии, казалось насилием. Приторно-сладкий запах ворвался в его сознание, обжигая непривыкшие рецепторы, вызывая почти физическую тошноту. — Останься там, — он резко вскинул руку в белой перчатке.       Сибилла замерла, так и не коснувшись кресла, а на лице отразилось нескрываемое замешательство, которое быстро сменилось болезненным недоумением. — Я лишь хотела… — Слишком близко, — глухо перебил Балдуин, прерывисто вдыхая воздух. — Твои благовония… они душат меня, Сибилла.       Принцесса медленно выпрямилась, впиваясь окольцованными пальцами в ткань юбки. Этот резкий, почти брезгливый отказ подпустить её к себе ударил сильнее, чем любое оскорбление. — Раньше они тебе не мешали, — тихо, с нарастающей горечью в голосе произнесла она, отступая на два шага назад, в тень гобеленов. — Но... Как пожелаешь.       Развернувшись, Сибилла спешно покинула королевские комнаты, едва не задев плечом стражника у дверей.       В коридорах цитадели было зябко, но эта прохлада не приносила облегчения. В груди, где-то под расшитым золотом корсажем, пульсировала тягучая тревога, которую не получалось ни избыть, ни облечь в слова. Казалось, привычный мир, выстраиваемый годами из хрупких политических союзов и смиренного ожидания неизбежного, пошел трещинами. До сегодняшнего дня всё было предельно ясно: был брат-король, чей уход был лишь вопросом времени, и была она — единственная нить, связывающая династию с будущим. В этом ожидании таилась своя скорбная правда, своеобразный покой. Каждое решение, каждый взгляд на маленького сына, играющего на коврах, каждое прикосновение к руке Ги — всё было подчинено этой грядущей неизбежности.       Теперь же внутри всё клокотало. Как можно было желать брату вечной тьмы его чувств? И как можно было не ужаснуться его пробуждению? Излечение — если это было оно — виделось не благословением, а жестокой насмешкой небес. Оно путало карты, меняло расклады, отодвигало в туманную даль то, что уже почти лежало в руках. В голове то и дело всплывал образ сына: его нежные пальцы, его право на трон, которое теперь внезапно стало зыбким. Что, если Балдуин окрепнет? Что, если лекарство из времён, что ещё не настали — не проклятие, а спасение?       И сама эта чужачка... Почему от одного её присутствия в жарком воздухе Иерусалима заискрило, как перед грозой?