Диагноз под названием «любовь»

Вера стояла перед зеркалом в полный рост, медленно кружась на месте. Белое платье сливалось с ее бледной, почти фарфоровой кожей — кожей «болезненного ребенка», как всегда говорила мама. С годами бледность не прошла, а лишь оттенялась синевой под глазами, но сегодня на это было абсолютно наплевать, ведь сегодня Вера выходит замуж за него. Своего лучшего друга детства — Вову Суворова. Ну или как в узких кругах его называли, Вова Адидас. За того, кого она ждала все эти годы, преодолевая все невзгоды. Девушка посмотрела в последний раз на свое отражение, вспоминая, как сражалась за счастье с Вовой. Когда он зайдет сюда, когда отведет ее к алтарю (он никогда не верил в примету, что если жених увидит невесту в платье до свадьбы, то брак будет несчастным), девушка наконец-то сможет признаться во всем, что она сделала для них. Скрипучая дверь сзади нее слегка приоткрылась, впуская холодный воздух во внутрь. Вова осторожно пробрался вглубь комнаты, перед этим осмотрев коридор на наличие каких-нибудь свидетелей. Он понимал, что если кто-нибудь увидеть, как он зашел к своей невесте его тут же выгонят, а мужчина хотела провести время со своей самой лучшей девушкой, которая когда-то была просто подругой. — Ты прекрасна, Вер, — прошептал он на ухо, прикрывая глаза, наслаждаясь запахом духов. Его рука легла на ее талию, сжатую тугим корсетом, притягивая еще ближе. — Вов, — тихо позвала его Вера, выворачиваясь из его крепких объятий. — Я хочу тебя кое-что рассказать, — счастливая улыбка так и норовилась появится на ее лице. — Интересно, — задумчиво протянул Суворов, еле сдерживая улыбку. Сегодня он был счастлив. Но он еще не знал, что через несколько секунд весь его мир разрушится на мелкие кусочки, которые никогда не соберутся вновь. Задолго до настоящего — Отвалите от нее! — кричал он на всю улицу, прогоняя каких-то гопников, напавших на бедную девчонку в летнем розовом платье. — Ты в порядке? — тихо спросил он, подойдя к Вере, что затравленно плакала в свои прижатые к груди колени. — Д-д-а, — заикалась она из-за кома в горле и непрекращающегося потока слез. — Ну все, успокойся. Я их прогнал, — улыбнулся мальчик. Я, кстати, Вова. А ты? — Суворов пытался перевести тему, чтобы девочка наконец-то успокоилась. — Вера, — хлюпнула она носом, поднимая красные от слез глаза и взглянула прямо на милого мальчика, что радостно улыбнулся. Наверное, именно с того момента, началась ее странная одержимость Вовой. В тот момент, когда он был единственным, кто не прошел мимо катастрофической несправедливости по отношению к пятилетней девочке. Вера не помнила, как пришла домой. Она помнила только крепкую, теплую руку, сжимавшую ее ладонь, и уверенный голос Вовы, который без тени сомнения объявил ее матери: «Я провожу Веру. Чтобы больше никто не обидел». Это была не просьба. Это был указ, выданный десятилетним мальчишкой, в котором уже тогда чувствовалась сталь будущего «Адидаса». С тех пор Веру будто подменили. Раньше ее мир был окрашен в оттенки страха: темный подъезд, злые глаза сверстников, бессилие. Теперь в нем появился «яркий цветок» — Вова. Все стало делиться на «до» и «после» той встречи. Она начала жить в ритме его жизни. Если он шел играть в футбол на пустырь, она, бледная и хрупкая, сидела на обочине, прижимая к себе его куртку. Если он дрался с пацанами из соседнего двора, она, затаив дыхание, следила из-за угла, сжимая в кулаке камень (ее оружие, которое она так и не решилась бросить). Он был ее солнцем, защитником, смыслом. А она? Она была его тенью. Тихим, ненавязчивым, но неизменным приложением. И в этой роли она находила странное, а главное абсолютное счастье. Ее чувства не были детской влюбленностью. Они были религией. Вова — божество. Его внимание — благодать. Его улыбка — высшая награда. Она изучала его: как он морщит нос, когда думает, как по-особенному смеется, когда шутит с друзьями, как его взгляд становится острым и холодным, когда чувствует опасность. Она впитывала его, как губка. И в ее голове, тихой и наблюдательной, крепла несокрушимая уверенность: они — одно целое. Просто мир еще не догадался об этом. Годы текли. Хрупкая девочка превратилась в долговязого, бледного подростка. Ее тело отказалось округляться, оставаясь угловатым и худым. Скулы резко выпирали, подчеркивая глубокую синеву под глазами, которую не брал ни один крем. Мама вздыхала: «Хоть бы на солнышко вышла, а то как поганка». Вера ненавидела зеркала. В них смотрелось неловкое, болезненное существо. Но это не имело значения. Потому что была ее ИДЕЯ, ее прекрасный, сильный Вова. Он рос, мужал, обрастал уличной славой и друзьями. Он был ее противоположностью — живым, ярким, плотно стоящим на земле. И это только укрепляло ее веру: он — ее недостающая половина. Там, где она слаба, он силен. Они дополняют друг друга. И однажды он это увидит. Обязательно увидит. А потом ему исполнилось шестнадцать. И он привел ее домой.

***

Вера сидела на кухне Суворовых, сжимая в ледяных пальцах кружку с остывшим чаем. Она ждала Вову, чтобы показать ему новую книжку. Но дверь открылась, и в квартиру ворвался не только он. Вместе с ним вошел смех — звонкий, беззаботный, женский. И запах, противный, прожигающий до дыр легкие, — не улицы и пота, а дешевых, но сладких духов «Красная Москва». — Вер, познакомьтесь! Это Аня, — Вова сиял, его лицо было освещено непривычной для Веры нежностью. — Мы познакомились на дискотеке в «Юности». Вера подняла глаза. И мир рухнул. Аня. Здоровая. Румяная. С густыми, блестящими блондинистыми волосами, собранными в пышный хвост. С грудью, отчетливо видной под модным свитером. С живыми, смеющимися глазами цвета лесного ореха. Она была воплощением всего, чего не было у Веры. Жизни. Той самой сочной, пышной, уверенной жизни, которой Вера могла только тайно, из своей бледной тени, позавидовать. «Девушка», — пронеслось в голове у Веры ледяной иглой. Не «подруга», не «знакомая». Девушка. — Привет, — выдавила она, и ее голос прозвучал как скрип ржавой двери на фоне Аниного звонкого «О, привет! Ты, наверное, та самая Вера, про которую Вова столько рассказывал!». Вова рассказывал. Про нее. Этой… Ани. Вечер превратился в пытку. Вова был внимателен, шутил, касался Аниной руки. А Вера сидела, как призрак за своим чаем, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается, трещит и закипает. Каждый смех Ани был пощечиной. Каждый его нежный взгляд в ее сторону — ударом ножа по спине. Ее идеальный, выстроенный годами мир, где они с Вовой были единым целым, рассыпался в прах за один вечер. Когда они наконец ушли («Провожу Аню», — сказал Вова, даже не обернувшись), Вера поднялась в свою комнату. Она подошла к зеркалу и долго смотрела на свое отражение. На «ходячий труп на ножках», как она сама мысленно называла себя. На впалые щеки, синеву под глазами, на худые, безвольные плечи. А потом представила рядом Аню. Ее румянец. Ее густые волосы. Ее смех. В глазах Веры, обычно пустых и отстраненных, вспыхнул холодный, ясный огонь. Огонь не боли, а осознания. Это была не просто новая подруга. Это была угроза. Посягательство на ее святыню. На ее смысл. И если что-то угрожает твоему смыслу существования — это что-то нужно устранять. План начал складываться в ее голове мгновенно, с кристальной, пугающей четкостью. Не сейчас. Не сгоряча. Она не дура. Она наблюдала, как Вова воюет за территорию, как просчитывает шаги. Она научилась. Она была лучшей ученицей. Она подождет. Она соберет информацию. Узнает об Ане все. А потом… потом она аккуратно, навсегда, уберет эту помеху с их с Вовой пути. Ее губы дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было ни капли тепла. Только решимость. Вова должен был принадлежать только ей. И никому больше. Даже если для этого придется ступить в темноту, откуда когда-то он сам ее вытащил.

***

Два года. Семьсот тридцать дней медленной пытки. Вера наблюдала, как ее божество, ее солнце, ее Вова, принадлежал другой. Она видела их вдвоем в кино, слышала, как он смеется над ее глупыми шутками, замечала, как его рука невольно тянется поправить прядь ее противных блестящих волос. Каждая такая деталь прожигала ее изнутри, как кислота, но внешне Вера оставалась прежней — тихой, бледной тенью, «просто подругой». Она научилась улыбаться в нужные моменты и делать вид, что рада за них. Это был ее дар, ее сверхспособность: растворяться в фоне, становиться невидимкой. За эти два года она узнала об Ане всё. Она знала, что та учится на бухгалтера в техникуме, живет в общежитии, так как родителей нет, обожает группу «Кино» и боится собак. Вера знала расписание ее дня, маршрут до дома и даже то, что по средам Аня заходит в гастроном за кефиром для бабушки. Вера превратилась в архивариуса ненависти, и ее план созрел, оброс деталями и стал безупречным, как алмаз. И тогда пришла повестка. Та, которую боялся получить любой из советских парней. Афганистан. Война. Для их двора это не было неожиданностью — ребят призывали пачками. Но когда Вова, бледнее обычного, принес зеленый листок, в воздухе запахло страхом и окончательностью. Вера почувствовала это первая. Не страх за него, а звериное чутье на момент, когда все нити удачно сходятся в ее руках. День проводов был серым и дождливым. У военкомата толпились родные, девчонки всхлипывали, пацаны хлопали Вову по плечу, пытаясь шутить сквозь ком в горле. Вера стояла чуть в стороне, завернувшись в старый плащ, и смотрела. Смотрела, как Аня, вся в слезах, вцепилась в Вову, как будто хотела впитать его в себя. Видела, как он, сам напуганный до дрожи в коленках, гладил ее по спине, шептал что-то на ухо, целовал в мокрые от дождя и слез волосы. Именно в этот момент, в последний их поцелуй, Вера поймала его взгляд. Он был растерянным, потерянным, искал хоть какую-то точку опоры. И его глаза на секунду встретились с ее. Вера не улыбнулась. Она лишь чуть кивнула, и в ее взгляде было что-то твердое, почти обещающее: «Я здесь. Я остаюсь». Он отвел взгляд, но она увидела — он запомнил. Поезд тронулся. Аня, рыдая, побежала за ним, потом остановилась, беспомощно опустив руки. Вера подошла к ней. Ее голос прозвучал тихо, но четко, пробиваясь сквозь шум дождя и рев двигателя. — Аня, тебе плохо. Пойдем, я тебя провожу. Нам нельзя тут задерживаться. Та, ничего не соображая от горя, просто кивнула. Они пошли по мокрому асфальту. Вера вела ее под руку, как сестра милосердия, а в голове у нее тикал безошибочный метроном плана. Она свернула с людной улицы в знакомый двор, к гаражному кооперативу, где ее дядя когда-то держал бокс. Ключ, давно подобранный и откопированный, лежал у нее в кармане. — Куда мы? — безучастно спросила Аня, вытирая лицо. — В тихое место. Чтобы ты могла прийти в себя. Тут есть один гараж, он пустой, — голос Веры был ровным, успокаивающим. Она открыла ржавую дверь, впустив Аню внутрь. Воздух пах пылью, маслом и сыростью. Внутри было темно, если не считать узкой полосы света из зарешеченного окошка под потолком. Аня прислонилась к холодной стене, закрыла лицо руками и снова зарыдала. Вера в это время бесшумно закрыла дверь на ключ и щелкнула засовом изнутри. Звук был негромким, но четким. — Он… он может не вернуться, — всхлипывала Аня, не замечая ничего вокруг. — Я не переживу… — Не переживешь, — повторила Вера. Ее голос изменился. В нем не осталось ни капли сочувствия. Он стал плоским, как лезвие. Аня оторвала руки от лица и посмотрела на нее сквозь слезы, не понимая. — Вер… ты... что? — Я сказала, ты не переживешь. И не должна. Вера шагнула вперед. В ее руке, быстрой и точной, как удар змеи, мелькнул тяжелый гаечный ключ, валявшийся на верстаке. Она не целилась в висок — это было бы слишком заметно. Короткий, рубящий удар пришелся в теменную область. Глухой, влажный звук. Аня не крикнула. Она просто ахнула, как мешок, глаза ее на миг потеряли фокус, и она осела на колени. — Зачем… — прошептала она, заплетающимся языком. Руки девушки сами собой потянулись к макушке, где что-то тёплое и липкое медленно растекалось по волосам. После она увидела свои пальцы, испачканные чем-то тёмным в полумраке, и не сразу поняла, что это. Можно превратился в желе, отказывающийся исправно работать. — Зачем? — насмешливо переспросила Вера, ближе наклонившись. Ее лицо было спокойным, почти любопытным. — Потому что он мой. Он был моим всегда. А ты — помеха. Помехи убирают. Она достала из кармана сверток — не леску, а прочную, тонкую нейлоновую веревку, которую купила месяц назад на рынке. Девичью, для бус. Символично. Аня попыталась отползти, слабо задвигав ногами по бетонному полу. Но ее движения были беспомощны, как у раненого зверька. Вера накинула петлю ей на шею сзади, перекрестила концы и, встав на колени, уперлась коленом ей между лопаток. Она делала это методично, без злобы, почти как техническую работу. Аня, почувствовав давление на шею, инстинктивно сделала слабый, судорожный вдох. Это вернуло её на грань осознания. Она почувствовала грубую нить, впивающуюся в кожу. Девушка впилась своими пальцами в прочную леску, которая продолжала медленно убивать ее. Она чувствовала, как кожа под давлением этой проклятой нитки почти разрывается. Она пыталась зацепится окрашенными в бордовый цвет ногтями, но каждый раз просто возила ими по коже. — Он будет писать тебе письма, — шептала Вера, затягивая петлю. Голос ее был странно мелодичным. — А ты не будешь отвечать. Потому что предала его. Уехала. Найдешь кого-то другого. Он будет страдать. А потом забудет. А я буду рядом. Я всегда буду рядом. Аня не видела свою убийцу, но прекрасно слышала, что дало внутренний толчок. Грубое осознание. Это не несчастный случай. Не грабёж. Её убивают. Сейчас. Здесь. И делает это хрупкая, тихая Вера, которую она всегда считала просто странной. Аня не хотела так умирать. Наверное именно это острое желание жить и заставило девушку из-за всех сил сопротивляться. Ногти царапали нейлон и свою собственную кожу, оставляя красные полосы. Ноги судорожно задвигались по пыльному бетону, пытаясь оттолкнуться, найти опору. Но желание жить, к сожалению, не дало больше сил. Мышцы совершенно не слушались. Вера, чувствуя эти конвульсии, лишь крепче упёрлась коленом ей в спину, между лопаток. Её дыхание оставалось ровным. Будто не от нее сейчас зависит жизнь девушки. Будто она не может убрать руки, чтобы оставить жизнь в Анином теле. Процесс удушения шёл не мгновенно. Сначала кожа Ани, ещё секунду назад румяная, стала багрово-красной. На лбу и на висках вздулись тонкие синие вены. Глаза выкатились из орбит, наливаясь кровью. Они уже не выражали ужас — только дикую, непостижимую агонию. Из приоткрытого рта вырвалась пена, смешанная с кровью от прикушенного языка. Звуки, которые она издавала, были уже не человеческими — хриплое, прерывистое бульканье, будто где-то глубоко внутри лопались пузыри. Петля окончательно затянулась. Аня судорожно дернулась, продолжая пытаться убрать давление с шеи, но сил уже не было. Через несколько секунд судороги ослабели. Еще через минуту тело обмякло. Вера сидела на корточках, глядя на бездыханное лицо. Она поправила прядь волос, выбившуюся у Ани на лоб. Потом аккуратно сняла с ее пальца дешевенькое колечко-подарок от Вовы и сунула в свой карман. Трофей. Доказательство ее победы. Она провела в гараже еще час. Переодела Аню в запасную одежду, которую принесла в сумке (чтобы не было грязи и следов борьбы с улицы), аккуратно упаковала ее вещи. Завернула тело в старый брезент, нашла в углу старую тележку. Ночь была ее союзником. Заброшенная промзона у реки приняла «посылку» молча. Вера сбросила тело в воду с обрывистого берега, где течение было сильным, предварительно привязав к ногам несколько кирпичей. Вода, холодная и темная, сомкнулась над Аней беззвучно. Возвращаясь домой под утро, Вера чувствовала не вину, а пустоту. Огромную, звездную пустоту выполненного долга. Помеха устранена. Поле расчищено. Теперь нужно было ждать. И писать письмо. Длинное, жестокое, разбивающее сердце письмо от имени Ани, которое придет Вове где-то под Кандагаром и добьет то, что не смогла сделать война. Письмо о том, что она разлюбила, испугалась, встретила другого и уезжает. Чтобы он не искал. Чтобы он забыл. Вера села за стол, взяла ручку и чистый лист. На ее бледном, усталом лице появилась первая за долгое время настоящая улыбка. Она была тонкой и безжалостной, как тот самый гаечный ключ. Теперь он будет только ее. Рано или поздно.

***

Афганистан наконец-то позади. Он вернулся с войны, но вернулся не её Вова. Вернулся какой-то другой. Высокий, угловатый, сильно похудевший, с резкими движениями и пустым взглядом, в котором плавала тень далеких гор и пыли. Он носил в себе тишину, густую и звенящую, как после взрыва. Вера видела это сразу. Она знала его слишком хорошо, чтобы не заметить: в нем что-то сломалось, что-то важное, что раньше грело её, как солнце. Сначала она, естественно, была просто счастлива, что он жив. Жив! Она молилась, стояла у церкви, ставила свечки (хотя не верила ни в Бога, ни в Сатану) — и её молитвы были услышаны. Он пришёл к ней сам, на второй день после возвращения. Не к друзьям с «Универсама», не бродить по старым дворам, а к ней. В её тихую, полутемную комнату, пахнущую книгами и лекарствами. — Ты же обещал, что вернёшься, — сказала она просто, наливая ему чай дрожащими от волнения руками. — Обещал, — хрипло ответил он, и это было всё. Прекрасным окончанием диалога, который девушка не хотела рушить. Он стал приходить часто. Молча сидел у неё, смотрел в одну точку, иногда вздрагивал от резких звуков за окном. Он не говорил о войне. Не говорил почти ни о чем. Но он был здесь. В её пространстве. И для Веры это было все. Она кормила его, слушала его тишину, училась читать его новое, израненное лицо. Она была его тихой гаванью, единственным местом, где ему не нужно было быть «Адидасом», где его не спрашивали «как там было». Она стала его «санитаром» души, и в этой роли чувствовала себя нужной, важной, единственной. А потом появилась она. Наташа. Это случилось, когда в ноге Вовы проделали ржавым гвоздем дыру, в той дурацкой разборке с «Хади Такташ». Вера, узнав, что он в больнице, металась как раненая птица по своей комнате. Она рвалась к нему, но знала — она не родственница, её не пустят. Она могла только ждать, кусая губы до крови, представляя самое страшное. И когда он вышел, с костылем и новой, темной тенью в глазах, пришел к ней не один. С ним была Наташа. Медсестра. Та, что ухаживала за ним в палате. Вера открыла дверь и увидела их в дверном проеме: своего Вову, хмурого и бледного, и эту… девушку. Высокую, светловолосую, с ясными голубыми глазами и спокойным, профессиональным выражением лица. На ней был простенький свитер и юбка, но даже это сидело на ней как-то правильно, здорово. Она пахла не духами, а антисептиком и чистым бельём — запахом, который Вера ненавидела с детства. — Вер, это Наташа. Выручила меня там, в больничке, — пробурчал Вова, не глядя ни на одну из них. — Здравствуйте, — сказала Наташа. Её голос был тихим, но уверенным. Не звонким, как у Ани, а твёрдым. Как у человека, который привык, что его слушают. В тот вечер Вера поняла все. Она увидела, как взгляд Вовы, обычно скользящий мимо, на секунду задерживается на Наташе. Не с нежностью, нет. С вниманием. С каким-то странным, настороженным интересом. Наташа не лезла к нему, не пыталась утешить. Она просто была рядом, делала то, что нужно: поправляла подушку, наливала воды. И он… принимал это. Молча, но принимал. Прямо, как Вера. Это было намного хуже, чем с Аней. Аня была яркой, глупой, предсказуемой. Она была чужим цветком на его пути, который можно было сорвать. Наташа была другой. Она была как чистая, холодная вода для человека, умирающего от жажды. Она была не эмоцией, а решением. Тихим, спокойным убежищем от кошмаров, которые он принёс с войны. И Вера видела, как Вова потянулся к этому убежищу инстинктивно, как раненый зверь тянется в тень. План по устранению Наташи родился мгновенно, но он был совершенно иным. Убийство было слишком рискованно. Исчезновение медсестры, которая только что ухаживала за известным в определённых кругах пацаном? Слишком много вопросов. Слишком много внимания. К тому же, Вова… он уже не был тем подростком, которого призвали. Он прошёл войну. Он почувствует. Он обязан почувствовать эту непонятность. Нет. С Наташей нужно было работать тоньше. Страх — вот оружие, которое выбрала Вера. Но не просто страх смерти. Страх разоблачения, позора, потери всего. Она выждала неделю. Узнала, где Наташа живёт (студенческое общежитие медучилища), узнала её график. И однажды, когда Наташа возвращалась с ночной смены вся бледная и усталая, Вера вышла к ней из тени подъезда. — Наталья? — её голос прозвучал вежливо, почти дружелюбно. Наташа вздрогнула,уставшись на бледное, незнакомое лицо в темноте. — Я Вера. Подруга Вовы. Мы виделись. Давно. —А… да, — Наташа расслабилась, приняв её за просто заботливую знакомую. — Что-то случилось? С Вовой? — Можно поговорить? Наедине, — по-деловому начала девушка. Они поднялись в комнату Наташи, заваленную учебниками. Консьержка не задала ни единого вопроса. По всей видимости, Наташка эта у нее в любимицах ходила. Конечно, всегда опрятная, читстоплотная, трудолюбивая. Как к ней не проникнуться состраданием-то. Вера села на табуретку, сложив руки на коленях. Её улыбка была кроткой, но глаза не улыбались. — Я пришла предупредить тебя, Наташа. О Вове. — Предупредить? — та странно нахмурилась. — Видишь ли… он очень несчастный человек. Война его… изменила. И он тянется к тем, кто кажется ему спасением. Как к тебе. Но это иллюзия. — Вера говорила мягко, с лёгкой, страдальческой ноткой в голосе. — Он разрушает всё, к чему прикасается. Всех, кто к нему приближается. Его первая девушка… Аня. Ты слышала о ней? Наташа отрицательно покачала головой, ожидая продолжения. — Она его любила. А он… он довел её до того, что она бросила все и сбежала из города. Потом он ушел в армию, а она, бедная, так и не оправилась. Говорят, кончила плохо. — Вера вздохнула, будто ей было жаль ту девушку. — Он не злой. Он просто… проклят. И я, как его старая подруга, не хочу, чтобы и ты пострадала. У тебя же есть будущее. Карьера. Наташа смотрела на нее, и в её глазах Вера видела не страх, а настороженность и недоверие. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила Наташа холодно, внимательно всматриваясь в глаза Веры. — Потому что вижу, как ты на него смотришь. И потому что знаю, чем это кончается. Оставь его, Наташа. Пока не поздно. Ради себя. Это была первая попытка. Она не сработала. Наташа оказалась крепче, умнее. Она вежливо, но твёрдо попросила Веру уйти. Она ушла, ни на чем не настаивая. Но зерно сомнения было посеяно. Вторая попытка была жестче. Она подстерегла Наташу в подвале общежития, где та развешивала постиранное белье. Здесь не было свидетелей. Здесь было сыро, темно и пахло плесенью. — Ты не послушала моего совета, — сказала Вера, и в её голосе не осталось ни капли прежней мнимой заботы. Он стал плоским, металлическим. — Отстань от меня, — резко бросила Наташа, пытаясь пройти мимо. Но Вера была быстрее. Она не стала бить её кулаком. Она схватила её за волосы у самого затылка, коротко и сильно, и со всей силы впечатала её лицом в мокрую, шершавую бетонную стену. Звук был приглушённым, но отчетливым. Наташа ахнула от боли и шока. Она попыталась вырваться, но хватка Веры, подпитанная годами сдерживаемой яростью и холодной решимостью, была стальной. — Слушай меня, сучка, — прошипела Вера ей прямо в ухо, её губы почти касались мочки. Дыхание было горячим и быстрым. — Ты думаешь, ты ему нужна? Ты — просто перевязка на ране. Сменится повязка и тебя забудут. А я… я всегда была рядом. И всегда буду. Если ты ещё раз подойдёшь к нему, если ещё раз посмотришь на него так, как смотрела в тот вечер… — она дернула за волосы, заставив Наташу вскрикнуть, — я не буду тебя убивать. Это слишком милостиво. Я расскажу всем, кто здесь, в общежитии, и в больнице, и на его улице, как ты, медсестра, подсаживала на морфий раненых пацанов, чтобы они были у тебя в кармане. У меня есть «свидетели». У меня есть «доказательства». Тебя выгонят из училища с волчьим билетом. Твоя карьера закончится, не успев начаться. А потом… потом я найду твою тётю, ту самую, что живёт на окраине. И сделаю с ней то же, что ты хочешь сделать с моим Вовой. Поняла? Она отпустила волосы. Наташа, пошатываясь, отпрянула от стены. На её лбу краснела ссадина. В глазах стояли слёзы боли и, наконец, настоящего, леденящего страха. Не страха перед смертью, а страха перед полным, бесповоротным крушением всей её жизни. Вера видела это и знала — попала в цель. — Если ты посмеешь ему хоть что-то рассказать про этот разговор, — добавила Вера уже спокойно, вытирая руки о своё платье, — я сделаю это немедленно. И ты даже не узнаешь, откуда пришёл удар. А теперь, просто исчезни с нашего пути. Она развернулась и ушла, не оглядываясь, оставляя Наташу одну в темноте подвала, дрожащую от шока, унижения и всепоглощающего ужаса. На этот раз угроза сработала. Вера видела, как Наташа стала избегать Вову. Как она отвечала на его редкие звонки односложно, как исчезала, стоило ему появиться в больнице. Она наблюдала за этим со стороны, с холодным удовлетворением. Вторая помеха была нейтрализована. Не так изящно, как первая, но эффективно. Теперь путь был окончательно свободен. Оставалось только ждать, пока её Вова, израненный и потерянный, обернётся и увидит, кто всё это время был рядом. Кто его единственная настоящая, верная, вечная тихая гавань. Она ждала. Терпеливо, как паук в центре идеально сплетённой паутины. И вот, спустя несколько, лет она этого дождалась. Настоящее — Ты... что сделала? — в глазах Вовы была угнетающая пустота. Он не мог поверить, что та, которой он больше всего доверял, оказалась чудовищем похуже моджахедов в Афганистане. Он отшатнулся. Не от страха, а от физиологического отвращения, как от прикосновения к разлагающейся плоти. — Ты… монстр, — наконец выдохнул он. Не обвиняя. Констатируя. Как диагноз. Её безумная улыбка не дрогнула. В её глазах лишь промелькнула легкая, недоуменная обида. — Я люблю тебя. Я всегда любила. Разве это плохо? — она продолжала смотреть прямо в ему глаза. Это был не риторический вопрос. Она действительно не понимала. В этом и заключался весь ужас. Вова повернулся и вышел. Не побежал. Вышел медленно, тяжело, будто вытаскивая ноги из той самой трясины. Скрип двери прозвучал как щелчок затвора. Он вышел в коридор, где уже слышались шаги гостей, смех, звуки начинающегося праздника. Музыка, цветы, ожидание счастья. Вова прошел мимо них. Невидящим взглядом. Сел в первую попавшуюся машину (чужую, но главное, что открытую) и уехал. Куда — не знал. Просто прочь. От церкви, от белого платья, от её любви, пахнущей сырой землёй и речной водой. А Вера осталась. Стояла в центре комнаты в своём прекрасном платье, слушая, как её счастье уезжает под рёв мотора. На её лице всё ещё играла улыбка. Она ждала его столько лет. Подождет ещё. Он должен понять. Он вернётся. Он ведь предзназначен ей. Её Вова. Она подошла к зеркалу, поправила фату. Где-то там, в городе, ехал человек с разбитой душой. А здесь, в тишине, оставалась её безупречная, непоколебимая идея. Любовь, оправдывающая всё. Даже такое предательство, как его уход. Она ждала. И будет ждать. Всегда.