hotel room service

— Ну почему люди ненавидят проводить Рождество в одиночестве? — Потому что это значит, что их никто не любит.

the dave brubeck quartet — take five

— …all international flights from JFK, Newark, and LaGuardia have been cancelled due to the snowstorm. Authorities advise passengers... Чонгук отрывает напряжённый взгляд от монитора ноутбука. Глаза болят, горят от непрерывного чтения документов, поэтому сфокусироваться на тусклом экране большой плазмы удаётся не с первого раза. Ещё пара секунд требуется, чтобы осмыслить услышанное, сопоставить факты и картинки снежной бури в репортаже новостей. Отодвинув от себя ноутбук, он нервно стягивает давно развязанный галстук, ослабляет пару пуговиц рубашки, — становится жарко от собственной злости. — Ты издеваешься?.. — рот бездумно распахивается. Чонгук тянется к пульту, прибавляет звук. — …at least for the next twenty-four hours. С английским у него проблем нет, именно поэтому он, впрочем, и находится сейчас в Нью-Йорке в командировке как топ-менеджер, главный переговорщик, лицо целого конгломерата, человек, которому доверяют зарубежное направление целиком. Но почему-то в это мгновение Чонгук перестаёт понимать вообще что-либо, а бегущая строка внизу экрана упрямо подтверждает реальность происходящего. — Блять. Он бросает хищный взгляд на часы: пока в Нью-Йорке вечер, в Сеуле — полдень. Его рейс — завтра утром, и он должен улететь отсюда любой ценой, потому что, хоть Чонгук и не любит всю эту праздничную канитель, в которую обычно окунается мир в декабре, дома, в Сеуле, его ждут. Провести Рождество в одиночестве в чужой стране выглядит отвратительной перспективой даже для такого чёрствого самодовольного мерзавца, как Чон Чонгук. Первой жертвой становится несчастный телефон, когда он хватает его и, сверяясь с информацией в интернете, набирает номер авиакомпании. Встречает его автоответчик, раздражающая, избитая Last Christmas. В очереди Чонгук оказывается пятьдесят девятым. Челюсть начинает тикать от того, как тесно он сжимает зубы. — Соедините с оператором, — цедит, хотя прекрасно знает, что никто не слышит. «...we’re experiencing an unusually high call volume...». Он вскакивает на ноги, пару минут вышагивает разъярённым львом по гостиной номера, выслушивая одно и то же механическое сообщение, а после швыряет мобильник на диван и выпаливает: — Засунь себе свой хай вольюм куда поглубже, ебучий ты автомат. Второй жертвой становится уже рабочий телефон. Кнопки хрустят под пальцами. — Господин Чон, добрый ве... — У меня отменили рейс, — рявкает Чонгук без прелюдий. Ассистент на том конце провода булькает незаконченным приветствием. — Мне нужен билет на завтра, любой: частный, чартер, военный — плевать. Найди. В ответ следует осторожная пауза. — Господин Чон, я уже проверил. Сейчас отменены все вылеты. Даже частные. Аэропорты... — Ты плохо меня услышал, Чимин? — в голосе вибрируют нотки угрозы. — Я не спрашивал, что отменено. Я сказал — найди решение. Исполняй. На линии снова пауза, шуршащая спешным клацаньем. Чонгук буквально видит, как Чимин судорожно стучит по клавишам ноутбука и пытается найти хоть какую-то информацию. — Я свяжусь с директором Ли, попробуем поднять контакты FAA. Ещё обзвоню частных операторов, — наконец, отчитывается тот. — Но, господин, скорее всего, это невозможно, шансы не... — Меня не интересуют шансы, — Чонгук рычит в знакомой манере. — Меня интересует результат. Деньги — не вопрос, если потребуется, подключай юридический департамент. Пусть найдут лазейку. — Да, господин Чон. — И ещё, — добавляет он, глядя в чёрное стекло выключенного телевизора, прямо на своё взвинченное отражение, — я не должен слышать «невозможно» от тебя, для меня этого слова не существует. Оно плохое, а для тебя — увольнительное, — Чонгук раздражённо цыкает и шагает к панорамному окну. — Услышал? Работай. Не дожидаясь ответа, сбрасывает звонок. Телефон в руке ощущается бесполезной пустышкой, поэтому Чонгук лишь сжимает его сильнее, до неприятного давления в ладони, и небрежно швыряет на стол, заваленный бумагами. Сегодняшний день должен был стать финальной точкой командировки, завершившейся подписанием важного контракта, торжественным пожатием рук, формальным распитием шампанского и рейсом домой под утро. Но американская сторона тянула: сначала кормила завтраками по типу «давайте уточним формулировки», хотя формулировки были вычищены ещё месяц назад; позже просили «вернуться к оценке рисков», как будто риски не были просчитаны до цента и процента кварталом ранее. Вместе с этим неизменно следовали их жеманные улыбки, кофебрейки каждые полтора часа брейншторма, бессмысленные ремарки о погоде и праздниках и, конечно, мерзкое ощущение, что его не слушают, а явно испытывают на прочность, сколько продержится, прежде чем повысит голос или покажет зубы. Это ведь корейцам нужен этот контракт. Чонгук такие игры ненавидел; ненавидел и то, что игрались с его самым дорогим ресурсом — временем. Он терпеть не мог, когда люди без навыков и реальной власти позволяли себе важничать, потому что чувствовали временное превосходство лишь из-за сложившихся обстоятельств. И поэтому, покидая сегодня здание бизнес-центра, с отрепетированной улыбкой и сотым за день рукопожатием, уже был неимоверно зол. Новости о снежном шторме добивают его окончательно. За окном действительно метель, такой силы, что Чонгук вряд ли может вспомнить, когда в последний раз видел такую воочию. Гонимый ветром колючий снег, что сверкает в море огней ночного города, вихрем кружится в воздухе, будто кто-то несколько раз встряхивает город как снежный рождественский шар. Белая пелена съедает очертания небоскрёбов. Нью-Йорк, обычно агрессивно-пёстрый, ныне оказывается укрыт сизым саваном и выглядит приглушённым. Чонгук упирается горячим лбом в холодное окно; уставший взгляд скользит вниз и замечает большое белое пятно, сперва показавшееся простым отражением света на снегу. Только спустя пару секунд мозг догоняет, что это не снег, а огромный ослепительно яркий каток. На его зеркальной поверхности по кругу движутся люди: крошечные, как муравьи, падающие, поднимающиеся, смеющиеся и обнимающиеся друг с другом. Мужчина криво усмехается. — Клоуны. А взгляд всё равно цепляется, задерживается чуточку дольше, чем следует. Он не помнит, когда последний раз сам стоял на коньках. В старшей школе, может? В груди начинает уныло подвывать упрямая тоска. Та колется болезненной и бесспорно надоедливой занозой. От неё обычно хочется либо что-нибудь сломать, либо выпить, и в этот раз Чонгук решает приберечь своё портмоне от штрафов, поэтому останавливает выбор на втором. По пути к бару он возвращается к столу, чтобы машинально проверить почту — пусто. Конечно, у других людей, вообще-то, есть личная жизнь. Чонгук захлопывает ноутбук, выключает свет и направляется за выпивкой. Золотистая жидкость виски тяжело оседает в бокале, и только он наклоняет голову, чтобы сделать первый глоток, как очередной звонок телефона прерывает его попытку расслабиться. Вместо ожиданий увидеть номер ассистента, партнёра — да кого угодно — Чонгук видит короткое, греющее «мама». — Привет. — Золото, — звенит осязаемо тёплый голос, — ты ещё не спишь? — Ещё нет. Собирался. — Я только что увидела новости, — сообщает мама, глухо вздыхая. — Всё правда так плохо, как они говорят? Я рассчитывала, что ты успеешь на праздник. Чонгук стискивает бокал сильнее, взгляд упирается в холодное стекло большого окна. — Всё отменили. Не знаю, на сколько по времени, пока что на сутки. Я ищу способ, но в лучшем случае смогу вылететь двадцать четвёртого утром. У вас праздник уже закончится, — так и не отпив, он отставляет стакан и устало откидывается на подушки дивана. — Какая-то чертовщина... Эти американцы мариновали меня всю неделю и так ни к чему не пришли. Если бы не они, я бы улетел гораздо раньше. Тугодумы, условия им наши, видите ли, не нравятся... — Не ругайся, — журит она. — Нет, правда, — Чонгук невольно повышает голос, звучно цыкает. — Сегодня весь день были переговоры, и знаешь что? Сорвалось подписание контракта. В последний день, — небольшая доля облегчения всё-таки настигает его, просто оттого, что выговаривается вслух. Мама не перебивает. — Теперь ещё этот снег. Всё идёт к чёрту, — он злобно дёргает рукой в воздухе в сторону окна, — это невозможно исправить. — Ты и не обязан ничего исправлять. Ты хорошо поработал, вернёшься домой, всё образуется. А если останешься там на Рождество, ничего страшного не произойдёт, — она пытается его успокоить. — Мы никуда не денемся. — Я не могу просто остаться здесь, это… — замолкает на секунду, усиленно трёт переносицу, — катастрофа. — Ох, золото… Думаешь, мир рухнет, если на один день задержишься? Вряд ли. Отдохни в этот праздник, — у мамы всегда всё просто. Иногда Чонгуку бывает искренне жаль, что эту черту её характера ему перенять не удалось. — В каком отеле ты остановился? Там есть СПА? Может, массаж? Наверняка есть... — Меня это не интересует. — Зря. Послушай умную женщину и дай себе пару дней отдыха, Чонгук-а, — заявляет мама с явной улыбкой на лице — это слышно по её голосу. — Я не собираюсь здесь оставаться. — Ты, может, и не собираешься, но у погоды явно другие планы, — следует тоскливый вздох. — Ложись спать. Завтра утром посмотришь, что можно сделать, а сейчас отдыхай. Разреши себе это. Чонгук молчит. Сонливый взгляд медленно опускается на бокал виски, и он всё-таки делает согревающий глоток. — Посмотрим. — Ладно, — она смеётся. — Спокойной ночи, золото. Голос нежно касается его уха сквозь тысячи километров, на мгновение Чонгук ощущает необъяснимую лёгкость, которая вынуждает прикрыть глаза. Он сжимает тяжёлые веки всего на секунду, позволяя плечам расслабиться, челюсти — разжаться, а дыханию — выровняться. Тело сдаётся без боя: тепло от алкоголя растекается по венам, диван оказывается слишком удобным; никакие брюки и рубашка не мешают ему уснуть. Нескончаемый рой из бесполезных мыслей плывёт, теряет силу, спешку... Чонгук успевает раздражённо подумать, что не собирался сейчас засыпать, но вместо этого проваливается в сладкую дрёму. Именно в этот момент накрывает громкая музыка, настолько, как будто играет прямо в его просторном номере. Навязчивая рождественская какофония, пробивающаяся сквозь стены отеля откуда-то с нижнего этажа, норовит вбить праздник ему прямо в виски. Чонгук дёргается так резко, что алкоголь в бокале едва не выплёскивается. Он просыпается с глухим рыком. — Прекрасно, — цедит в потолок. — Просто охуенно. Его снова трясёт, от злости, от усталости, от истощения и недовольства. Именно поэтому порывисто хватает подушку и со всей силы швыряет в сторону окна.

❆      ❆      ❆

На следующий день, разумеется, ничего не меняется. Метель за ночь не становится меньше, аэропорты всё ещё закрыты — выполняются сугубо экстренные рейсы, до которых кошелёк Чонгука и его положение дел пока не дотягивают, — а сообщения от Чимина не несут в себе ни малейшей надежды. Весь день он проводит наедине со своей злостью, от которой уже ныли виски. Спасает работа. К полудню номер превращается в импровизированный офис: тут и ноутбук, и планшет, и два телефона, и чашки с недопитым кофе, и документы, педантично разложенные ровными стопками. Ещё ранним утром Чонгук подключается к звонкам, проводит видеосовещание с Сеулом, несмотря на поздний вечер там; бесконечное количество раз кого-то отчитывает, трижды — посылает далеко и надолго, дважды — обещает уволить по возвращении. Обычно цифры значительно выше. Чимин звонит ближе к обеду. — Господин Чон, есть небольшие подвижки… — Не трать моё время, — перебивает он. — Рейс либо есть, либо его нет. — Пока нет. — Тогда прекрати называть это подвижками, — Чонгук, стянув очки, сжимает ноющую переносицу. — Перезвони, когда будет результат. К вечеру становится очевидно: если он не выйдет из номера, то разнесёт его к чёрту. Город встречает скрипом крупного снега под подошвами, светом витрин и гулом сильного ветра, который пинает в спину и рвёт высокий воротник пальто вместе с шарфом. Нью-Йорк вовсю приближается к Рождеству. Возвращаться с пустыми руками из командировки Чонгук считает неприемлемым и всегда привозит подарки своим близким. Признаться честно, обычно за него это делает ассистент: выбирает, упаковывает, оформляет, иногда даже подписывает открытки от его имени. В свою очередь, Чонгук толком не знает, сколько стоит нормальный шарф, кроме как «дорого = хорошо». Но в этот раз Чимин остался дома по крайне уважительной причине — у него родился сын, — поэтому ему приходится справляться с этим непосильным делом самостоятельно. Магазины Чонгука пугают. В небольшом торговом центре через дорогу от отеля, в единственном приличном месте, куда ему удаётся добраться в непогоду, он проводит у витрин несколько часов. Рутина обычного человека оказывается сложнее, чем сделки на миллионы долларов, которые щёлкаются, как орешки. В конечном счёте для матери Чонгук покупает ювелирное украшение, для сестры — мягкий шерстяной шарф и брендовую сумку, которую та давно хотела. В номер он возвращается с шуршащими пакетами подарков, глухой болью между лопаток, раскрасневшимися от мороза щеками и ощущением некой пустоты под рёбрами. Едва успевает стянуть шарф и перчатки, как взгляд уже тянется к столу с папками документов. На секунду мелькает мысль ещё немного поработать перед сном, подготовить отчёты, вычитать парочку контрактов, закончить, наконец, с расчётами бюджетов на первый квартал следующего года... Но сначала — позвонить домой. — Похоже, — начинает Чонгук с тенью раздражения, — я всё-таки не успею. — Жаль, золото, но, как видишь, планета не остановилась, — мама чересчур громко говорит в микрофон и чем-то звонко брякает: похоже, думает Чонгук, готовит. — Прилетишь, как только это будет безопасно. Он снова смотрит в окно, на метель и на проклятый каток внизу. — Что готовишь? — Готовлю? — сперва удивляется она. — Готовлю. Твоё любимое. Чонгук задумчиво оттопыривает губу. — Пульгоги? — Так точно, — мама смеётся. — Даын в этом году вызвалась сама делать ттоккук, представляешь? Не знаю, что из этого выйдет, но я собираюсь освободить всю кухню для неё. Поистине удивительное событие... — Да уж, — его губы подрагивают от зарождающейся улыбки. — Хотел бы я попробовать. Даже под страхом отравления. — Айгу, Даын, конечно, готовить не умеет, но я б... — Мама, я всё слышу! Я так-то тоже здесь! Чонгук всё-таки улыбается, впервые за последнюю неделю искренне. — Передавай мелкой вредине привет. — Мелкая вредина тебя прекрасно слышит, говнюк, — в трубке слышится шуршание, приходится невольно отодвинуть телефон от уха. — Что ты сказала? — Чонгук повышает голос, но совсем беззлобно. На заднем фоне раздаются поучительные вопли матери. — Ты как разговариваешь со старшим братом? — Старший брат, ты когда приедешь? — полностью проигнорировав его напускное недовольство, интересуется Даын. — Мама сказала, ты в полной жопе. — Прямо так и сказала? — Возможно, я приукрасила, — она громко ойкает, потом выдаёт «да за что», видимо, всё же отхватив полотенцем по спине. — Так что, тебя, получается, к празднику не ждать? Чонгук трёт уставшее лицо ладонью особенно сильно, чтобы согнать раздражение оттого, что сам себе лишний раз напоминает о невозможности оказаться в этот праздник с самыми близкими людьми во всём мире. — Получается, что так. — Хреново, — голос Даын становится менее энергичным и звонким. Где-то на фоне слышится скрип ножек стула, Чонгук может себе представить, как она присаживается за барную стойку на кухне квартиры, в которой они живут с матерью вдвоём. Он приобрёл её для них совсем недавно. — Думала, наконец-то увижу твою кислую рожу... Он трёт виски. — Моя рожа не кислее твоей. — Ничего общего с тобой не имеет. Ты себя видел? А меня видел? Ни-че-го общего, — рассуждает Даын вслух и хрустит чем-то сочным, судя по всему, яблоком. — У тебя хотя бы есть кто-нибудь, с кем провести праздник? Коллеги там, может, знакомые какие? — Нет, — Чонгук, потупив размякший взгляд, мотает головой сам себе. — Никого. — Ну и лох же ты, — констатирует Даын. — Скачай Тиндер что ли, развлекись. Я слышала, в Нью-Йорке много одиночек. — Где ты слышала этот бред? — Ну, конечно, — она показательно громко цыкает, Чонгук морщится. — Для тебя бред — буквально всё, что не рождается в твоей башке. Чон Даын, наверное, единственный человек, кому он позволяет так с собой разговаривать. — Отстань от меня со своими глупыми идеями. — Мои, как ты выразился, глупые идеи, вообще-то, нацелены на то, чтобы спасти тебя от скорой импотенции и старости в одиночестве, потому что я не помню, когда ты последний раз с кем-то встречался, — как на духу выдаёт Даын. — Тебе помочь его установить дистанционно? Я просто не уверена, что такой дед, как ты, с первого раза поймёт, куда нужно нажимать. А если ещё и не ту фотку поставишь на аватарку, то твои шансы найти кого-то сно... — Чон Даын, закрой рот, — Чонгук всё-таки смеётся следом за ней. — Мне тридцать пять, а не восемьдесят. — Вот именно! — восклицает она. — Тебе тридцать пять, душнила, где же твоя девушка, будущая жена, с которой я буду встречаться на выходных на бранч, ходить на маникюр и ездить в отпуск в жаркие страны? Я сплю и вижу, как мы будем наслаждаться нашим временем для девочек без всяких вредных мужиков в пиджаках. Чонгуку требуется некоторое время, чтобы перевести дух от её речи. У них внушительная разница — десять лет, но иногда кажется, что гораздо больше. Возможно, в этом виноват его очевидно скучный и однообразный образ жизни, вращающийся только вокруг работы, и ещё немного то, что она зумер. — Интересно, кто же оплатит твой отпуск? — Ты, конечно, — прилетает в ответ без заминки. — Может, сама найдёшь себе жениха и слезешь с моей шеи поскорее? — парирует он с такой елейной интонацией, что Даын невольно вздыхает. — Не слезай с темы! — требует. — Я серьёзно, скачай Тиндер. Даже если на одну ночь, хоть проведёшь её как обычный здоровый человек. Готова поспорить, ты собирался работать после того, как сбросишь этот звонок. Так вот говорю тебе, оппа, прежде чем ты посмеешь нажать на кнопку сброса, — он действительно собирается это сделать, но, конечно, останавливает себя, с лёгким прищуром ожидая, что же такого она выдаст, — послушай меня: развлекись. Расслабься. На Землю не рухнет метеорит, не начнётся восстание машин, никто не умрёт. Ну... разве что твоё эго, но ничего, потерпишь, — Даын переводит дыхание. — Я сейчас серьёзно. Оставь работу Сеулу. Чонгук отвечает ей не сразу. Несмотря на то, что редко воспринимает трёп сестры всерьёз, сегодня, оставшись в одиночестве в самом загруженном городе планеты, он проваливается в мысли и начинает потенциально рассматривать другую сторону возможных событий. Может быть, мысль о том, чтобы найти себе компанию на вечер, уже не кажется такой бессмысленной и неуместной. — Ты задумался, — довольно резюмирует Даын. — Совсем нет. — Ах да, до тебя просто долго доходит, — её губы тянутся в улыбку. — В общем, я всё сказала. Если нужен будет совет по выбору фотки, набери. У меня есть пара твоих любимых, на которых ты чуть меньше сухарь. — Чон Даын, да... — Чон Даын — самая умная женщина в этой семье, — заявляет она, но после снова «ойкает» вслух и тут же исправляется, — после Канг Чонён, конечно, — Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, как сильно хочется улыбнуться. — В общем, послушай своих умных женщин, мы плохого не посоветуем, — добавляет Даын тише. И ещё — почти полушёпотом: — И да, вообще-то, именно в Рождество всегда происходят чудеса. — Чудеса? — он презрительно хмыкает. — Ага, — подтверждает она. — Разве не чудо, что кто-то сможет полюбить тебя добровольно?

❆      ❆      ❆

У всех богачей есть свои странные причуды. Ладно, справедливости ради — не у всех, но у подавляющего большинства точно. Ким Тэхён вырос среди них и знал этот зверинец на уровне статистики: процентное соотношение обсессивного контроля, степень зависимости от внешнего одобрения, склонность путать внимание с любовью... Практически все из его знакомых, например, имели причуду коллекционировать людей — дизайнеров, поваров, сомелье, психотерапевтов, любовников, — и менять их каждый год, потому что привычку постоянства считали прерогативой бедных. Отдельные экземпляры предпочитали репетировать рождественские ужины, то есть буквально: прогоняли тосты заранее, просили гостей переиграть, уточняли, где именно должен появиться глава семейства, и записывали это в блокнот, который потом ждал своей участи рядом с винной картой. Ещё у него была пара знакомых, которые не переносили запахи, не утверждённые ими же заранее. Перед Рождеством они всегда вызывали консультантов по ароматам, и те часами наматывали круги по их домам, квартирам, подбирая диффузоры под мебель, под психотип хозяина, под шторы, возможно? В общем, сам он исключением тоже не стал. На первый взгляд его причуда могла показаться странной, а для кого-то даже неприличной. Тэхён любил наблюдать за богачами в тот момент, когда с них спадал деловой макияж (и речь сейчас не о вуайеризме): не когда они играли в большие деньги, занимались делёжкой сфер влияния, утопали в коммерческой бюрократии и грызли друг другу глотки за очередной контракт. Тэхён наблюдал за ними в праздники, если быть точнее, именно в Рождество. В единственное время года, когда даже самые прожжённые акулы вынуждены изображать вселенское счастье, семейное взаимопонимание и человеческие эмоции. Эти дни почти каждый гость его отеля проводил с кем-то: с семьёй, партнёром, любовницей, бывшей женой — с кем угодно, лишь бы не наедине с собой. В рождественские каникулы Тэхён — тот самый Ким Тэхён, владелец сети Paradise City с филиалами в США, Корее, Японии и Китае, — переодевался... уборщиком. Да, звучит не особенно эффектно, малопривлекательно, но зато эффективно: это был самый простой и рабочий способ стать невидимым для подавляющего большинства. Богачи могли часами рассуждать о равенстве, корпоративной этике и ценности человеческого капитала, но на практике стабильно смотрели сквозь персонал. Человек в форме для них оставался элементом интерфейса, требуемым лишь по необходимости, своего рода кнопкой, фоновым сопровождением. А именно это Тэхёну и было нужно. В такие моменты он становился частью декора: с тележкой, с которой научился управляться с отличительной ловкостью, и шваброй наперевес; невидимый, бесшумный, безымянный (на самом-то деле, у него был очаровательный бейджик с именем «Винсент») — ему очень нравилась эта роль. За исключением пары случаев, никто и никогда не пытался завести с ним разговор, не задавал лишних вопросов, да и толком не задерживал на нём взгляд. Их едва ли хватало на то, чтобы сделать шаг в сторону, но иногда даже это они делали не сразу. Он повторял свои так называемые игрища пятый год подряд — с тех пор, как отец передал управление сетью. Формально это можно было обозвать профессиональной наблюдательностью: в такие моменты Тэхён успешно абстрагировался от бизнеса и всего к нему причитающегося и зацикливал своё внимание на главном — на живых людях с их настоящими эмоциями; не только с их радостью, неподдельным счастьем, но и со страхами, иллюзиями и одиночеством, которое те запивали шампанским. Неформально же — это был удобный способ не разбираться с собственной жизнью. В этом году причин было больше обычного. Год вышел, откровенно говоря, скверный во всех отношениях: Тэхён утонул в бесконечной работе в связи с делами в Нью-Йорке и открытием целых двух филиалов в Азии. Ответственность за высокий сервис для постояльцев не отступала даже в праздники, наоборот, вела себя особенно навязчиво, это ведь один из самых загруженных сезонов. Днём Тэхён был директором, наследником конгломерата, а вечером надевал форму и на пару часов позволял себе роскошь быть никем. Вечером двадцать второго декабря холл жил праздничной жизнью в преддверии Сочельника: в течение всего дня играла музыка, с самого лобби начиналось великое множество огоньков гирлянд, сочный запах хвои, дорогого алкоголя и цитрусовых. Тэхён двигался по привычному маршруту, протирая поверхности, которые и без него сияли, подслушивая краем уха обрывки разговоров, смех, звон бокалов. Из кармана комбинезона торчал старый проводной плеер. Он жутко капризничал последнее время, у него залипали кнопки и умер регулятор громкости, но Тэхён не мог от него отказаться. Одно ухо он всегда оставлял свободным на случай, если вдруг к нему всё-таки обратятся. Второе же утопало в новогоднем джазе. Да, Тэхён его чертовски любил. На своей памяти он видел довольно много разных фрагментов чужих судеб даже за столь короткий срок, и все они складывались в повторяющиеся паттерны. Вот, например, обязательная праздничная конструкция: предложение руки и сердца под ёлкой. Мужчина напряжён, хотя знает ответ, невеста — готова, заранее счастлива, потому что этот момент уже был прожит в воображении не один десяток раз. Тэхён видел это достаточно часто, чтобы верить в спонтанность: тут и одобрение родителей, и правильный ювелир, бренд, и отличный выбор дорогого отеля для достойного фона и широкого жеста. Часто он замечал пары, которые, судя по тому, как они взаимодействовали друг с другом, уже кучу лет прожили вместе, но каждый сумел организовать своё маленькое одиночество. Сидели рядом, но по отдельности; мужчина — с планшетом, в котором был сосредоточен весь мир вроде валютной биржи и запароленного мессенджера во избежание скандалов, женщина — со взглядом, уставшим ждать хоть чего-нибудь от своего спутника, и скучающей позой — нога в дорогой туфле покачивалась, бриллиант на руке переливался от равномерного постукивания пальцами по столешнице. Молчали они друг с другом столь долго, что становилось очевидно: это уже привычное положение дел. Ещё чаще взгляд ловил у бара тех, кто отчаянно делал вид, что празднует, с бокалом шампанского — третьим или четвёртым, Тэхён не стал бы спорить. Смеялись громче остальных, то и дело мельком касались собеседников и смотрели в зеркало за барной стойкой, боясь за поплывший макияж. Периодически с особой нервозностью проверяли телефон, после — снова смеялись, а потом заказывали что-нибудь покрепче. И именно в такие моменты Тэхён сталкивался лицом к лицу с одной банальной вещью: деньги дают власть над пространством, людьми и даже временем, но совершенно не учат, что делать, когда наступает время отпустить себя и расслабиться. Рождество как раз вытаскивало наружу самое неожиданное из них. Мужчина в дорогом кашемире — тот самый, как правило, спокойный и собранный ферзь, который днём перекраивал бюджеты, а вечером глушил виски в номере в одиночестве, — вдруг повышал голос из-за перепутанного бронирования, как будто крах всей грёбаной цивилизации начался именно с этого. Женщина с идеальной укладкой рыдала в уборной, стараясь при этом не размазать макияж — слёзы по расписанию, но не дай бог выйти за рамки образа. Где-то в тёмном углу ресторана разыгрывался мини-спектакль о том, кто на самом деле больше вложился в эти отношения, с аргументами уровня судебного заседания и интонацией Адама Драйвера из фрагмента «Брачной истории». Кто-то, кстати, наоборот держался до последнего: улыбался, кивал, пил шампанское мелкими глотками за выяснением отношений, пока терпение не заканчивалось. Тэхён сразу подмечал этот момент, когда гость переставал быть успешной версией себя и срывался. Да, сильнее всего его всегда занимало то, когда люди вокруг срывались. Резкий порыв равно примитив, а вот именно медленный, необратимый процесс утраты самоконтроля — то, за чем он любил наблюдать больше всего. Именно поэтому мужчина у стойки информации в лобби успевает привлечь его внимание ещё до того, как поднимает голос. Высокий, хорошо сложенный, в тёмном пальто, которое явно стоит дороже, чем месячная зарплата половины менеджеров здесь, тот раздражает округу одним фактом своего присутствия. Тэхён прислоняется плечом к колонне и принимается наблюдать за тем, как постоялец высказывает очередную (между прочим, не первую и не последнюю за этот вечер) тираду сотрудникам отеля в крайне отвратительной манере. — Я слышу одно и то же уже сутки, — заявляет мужчина, повысив децибелы достаточно, чтобы Тэхён мог услышать. Он замечает, как одна из встревоженных администраторш нервно косится в его сторону, но лёгким, еле уловимым жестом головы велит ей не выдавать себя. — Будем решать вопрос по-другому. Дайте мне контакт вашего топ-менеджера. Вместо исполнения приказа, администратор, безукоризненно улыбаясь, снова показывает экран планшета, машет рукой в сторону панорамных окон, за которыми гудит метель. Мужчина не смотрит ни туда, ни туда, только на неё. Смотрит оценивающе и без особого интереса, прикидывая, стоит ли тратить ещё пару слов. Тэхён же подмечает в себе, что украдкой разглядывает постояльца: его идеальную посадку пальто, жёсткую линию грузных плеч, его чуть мокрую от снега чёлку, спадающую на лоб и выражение лица, без единого намёка на мягкость. У него прямая осанка и довольно выверенные жесты, голос строгий, громогласный. Вот он, на лицо — классический продукт корпоративной селекции. — Мне плевать, вы меня слышите? — продолжает он с ленивым выдохом. — Я плачу за сервис. Сервиса я здесь не вижу. Обычно Тэхён никогда не вмешивается. Если дело требует срочного решения или присутствия руководства, для этого у него есть специально обученные люди. Это правило он вывел для себя давно из практических соображений и ради собственного спокойствия. Раздражение у стойки сгущается. Администратор извиняется, предлагает бонусы и специальные услуги для VIP-ов, а незнакомец слушает вполуха, вернее, делает вид, что слушает. Его внимание уже дрейфует в сторону выхода, к лифтам, к бару, куда угодно, лишь бы не здесь. Он порывисто выдыхает и проводит ладонью по лицу. — Прекрасно, — бросает напоследок. — Я это так не оставлю. Мужчина разворачивается, шагает в сторону лифта. Наблюдая за ним и протирая деревянные перила, Тэхён заостряет внимание на его шагах — уверенных, грузных и заметно раздражённых. Пальто слегка распахивается, под ним мелькает тёмная приталенная рубашка, сидящая безупречно. Он выглядит грозно, но, к несчастью, притягательно одновременно. В этот момент Тэхён решает нарушить собственное правило. Он соврал бы, если бы сказал, что сделал следующее не намеренно. Всё происходит с комической неуклюжестью: колесо тележки цепляется за едва заметный стык в мраморе, та дёргается, отчего Тэхён теряет равновесие и всем телом врезается в идущего навстречу мужчину, вместе с собой опрокидывая полное холодной воды ведро на пол. Та неизбежно заливает дорогие лоферы и мочит своими брызгами брюки и низ дорогого пальто. Чужое плечо оказывается таким твёрдым, что Тэхён на жалкую секунду улавливает, как от столкновения по его собственной руке бежит вибрация. Ведро жалобно звякает, швабра с глухим стуком падает на пол. — Damn, — вырывается у него. — Простите, я... Вскинув голову, Тэхён не успевает договорить. Язык сам липнет к нёбу лишь от того, как на него смотрят. Со злобой, утрамбованной в каждую мышцу лица, с небольшой брезгливостью, со зверским раздражением, которое колотит по надувшимся желвакам. Губа, скрученная в сдержанную усмешку, ползёт вверх. Мужчина кривит строгое лицо, но вдруг то расслабляется; разглаживается даже внушительная складка между бровей. Незнакомец на секунду прикрывает веки, справляясь со всплеском злости, и вновь распахивает свои убийственные глаза. Вылитый хищник, которого внезапно задели против шерсти, смотрит на него. Затем медленно опускает взгляд: сначала на тележку, потом — на форму, и только потом возвращается к лицу. Моргает. Смотрит. Близко. Так неприлично внимательно. — Ты что, ослеп? — спрашивает он негромко по-английски. В голосе столько недовольства, что слова царапают физически, но Тэхён зацикливается только на том, что слышит едва различимый корейский акцент. — Смотри, куда прёшь. Господи... «Господи» оказывается брошено как бы между словами, на выдохе, но он его тоже распознает. Распознаёт и всё остальное, что за ним стоит — море раздражения, львиная доля превосходства, непоколебимая уверенность в собственной правоте... Набор чемпиона. — Простите, — повторяет Тэхён, уже на корейском. Незнакомец дёргает бровью, губой. Он бросает на пол тряпку, чтобы лужа не растеклась сильнее, и виновато склоняет голову ровно настолько, насколько требуется. Этот мерзавец, вероятно, хотел бы, чтобы Тэхён согнулся перед ним на все девяносто градусов. — Я не заметил. Постоялец брезгливо переступает лужу, отчего, к великому сожалению, становится ещё ближе — Тэхён почти упирается ему в грудь своей макушкой в поклоне, поэтому всё-таки позволяет себе поднять голову и столкнуться с ним глазами. Нюх улавливает запах холодного, резкого парфюма, с нотками чего-то горького на фоне; безусловно дорогой, подчёркнуто мужской. Пьяняще вкусный. Чонгук смотрит на этого раздражающего до коликов в пальцах уборщика сверху вниз, не склоняя головы, только слегка опустив взгляд. Тэхён вынужден встретиться с этими глазами, точнее с угрозой в них, которая для него выглядит как — чёрт возьми — произведение искусства. Он находит его интригующим и красивым именно в этом — в сдержанной агрессии, в том, как его злость делает его ещё более собранным, ещё более опасным и недосягаемым. Жёсткое лицо напротив красиво — раздражающе красиво. Чётко очерченные скулы, тёмные брови, сведённые к переносице, и взгляд этот, пронизывающий, равнодушный, колючий... Влага медленно пропитывает край его брюк, это, кажется, бесит Чонгука сильнее всего. Он на мгновение опускает короткий взгляд вниз, но тут же вонзает обратно в Тэхёна. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? — спрашивает без интереса к ответу. — Впрочем, — губы едва заметно дёргаются, — неуместный вопрос. Ты, наверное, и считать-то не способен до таких цифр. Тэхёну требуется мгновение, чтобы осознать, что его только что нежно обмакнули головой в воображаемый унитаз. — В следующий раз, — продолжает Чонгук всё тем же неприятно спокойным тоном, — смотри, куда идёшь, мальчишка. Или тебя тут специально учат мешаться под ногами? — он резко наклоняется чуть ближе, ровно настолько, что это уже нельзя списать на случайность. Невзирая на настолько отвратительное обращение с собой, Тэхён испытывает будоражащий азарт. — И передай своему начальству, что их персонал — такой же бардак, как и вся эта чёртова организация. Азарт сменяется осязаемым предвкушением. Тэхён чувствует его физически, тягучим давлением на грудную клетку, и думает лишь о том, что этот мерзавец не понимает, с кем именно решает так разговаривать. Мужчина выпрямляется, знаменуя окончание монолога, и снова кивает на тележку, толком в её сторону не глядя. Его глаза по-прежнему прикованы к Тэхёну, который не сразу понимает, что ему молча приказывают сгинуть отсюда прочь. — Убери это с дороги и дай мне пройти. Вокруг много места для того, чтобы обойти, но Чонгук выбирает именно этот путь. Тэхён уступает. Прежде, чем двери лифта закрываются, он напоследок ловит чужое отражение в стекле. Их взгляды необратимо пересекаются.

❆      ❆      ❆

Чонгук злится. Не то чтобы это отличное от его обычных будней состояние, но... Возможно, к тому времени он устаёт это делать. Все возможные рейсы отменены, поезда оказываются бесполезны в его случае, от такси толку ровно столько же, сколько от игрушечных машинок Лего. Всё это уже не вызывает привычного раздражения, просто заставляет чувствовать себя ничтожно бессильным. Никто ему больше не звонит, не треплет нервы даже по работе — у всех ведь семейные застолья и «Гарри Поттер» по расписанию; никто не заботится, никто не ждёт его в этом чужом городе. В общем, Чон Чонгук пребывает в своём идеальном финале года для человека, обручившегося со своей карьерой. Решив пораньше отправиться спать, по прибытии в номер он принимает горячий душ и уже было собирается лечь, когда до него доносится шум из соседнего номера. Разумеется, если ты мог себе такое позволить, грех было не проводить приближающийся праздник подобным образом, раздражая постояльцев громкими криками, музыкой и смехом. Чонгук в первую секунду решает идти ругаться, но всё-таки ложится обратно в кровать. Несмотря на усталость, сна у него ни в одном глазу, поэтому он довольно долго ворочается на одном месте и пялится в потолок, по которому растекается море огней из-за незашторенных окон. На тумбочке вибрирует мобильник. Это пишет вторая самая умная женщина в их семье: «с Рождеством, большой брат. надеюсь, ты послушаешь умную тётю и не просрёшь момент». В девяноста девяти случаев из ста Чон Чонгук предпочитает игнорировать половину того, о чём трещит Чон Даын, но именно тем одиноким вечером в заваленном снегом Нью Йорке он решает, что, возможно, мнение сестры заслуживает внимания.

❆      ❆      ❆

chet baker — i fall in love too easily

— Macallan, один лёд, не разбавлять. Чонгук опирается на барную стойку, оценивает цвет янтаря в бокале, лёгкий дымок от виски, сладковато-пряный запах смеси сухофруктов, карамели, мёда и восточных пряностей. А затем делает первый обжигающий глоток. Пожалуй, пока это самое лучшее решение из всех возможных. В баре отеля тепло и достаточно темно для его вкуса, почти безлюдно для его настроения и немного комично для его интровертной натуры: он, великий бизнесмен Чон Чонгук, испытывает неловкость, когда слышит массу смеха из-за соседнего столика, обрывки чужих пьяных историй и постоянный звон бокалов. Дама в паре метров от него строит ему глазки уже как десять минут, да и не только она: он успевает насчитать как минимум троих. Одна из них, кажется, готова рискнуть всем и, забыв про мужа, повисшего на её плече, отправиться на охмурение нового, поэтому когда выходит из бара, оставляет ему на салфетке номер телефона. Та летит в мусор со скоростью света. Чонгук, определённо, выглядит хорошо, даже, может быть, запрещённо хорошо. Приглушённый свет играет на блеске кожи, изгибах безупречного костюма и слегка влажных после душа волосах, которые пахнут свежестью и едва уловимым горьким цитрусом, переливаются светом, как тёмный шелк. Невзирая на то, что он действительно тратил большие суммы на то, чтобы выглядеть достойно, и без того обладал внешностью, наделённой природной роскошью. Было преступлением не смотреть на него, ещё и такого одинокого. Кстати, об этом. По правде говоря, по ходу жизни Чонгук старался не зацикливаться на том, что к своим тридцати пяти до сих пор не обрёл постоянного партнёра. Да, именно партнёра, потому что он не испытывал потребности приравнивать себя к конкретной ориентации. В его жизни в основном были отношения с женщинами, но и опыт с мужчинами тоже имелся. Последние года, сфокусировавшись на карьерном росте, Чонгук не стремился к тому, чтобы найти спутника жизни. Он допускал это в призрачно далёком будущем, ныне довольствуясь непродолжительными интрижками, в которых никто никому ничего не был должен. Вся трудность была в том, что Чонгук был очень избирательным и не терпел вторжений в свою жизнь без собственного разрешения. Последние, если их можно было назвать таковыми, полноценные отношения закончились больше года назад как раз по этому поводу. Они познакомились на одном из благотворительных вечеров — его филиал инвестировал деньги в её фонд. Встречались по вторникам, когда совпадали графики, а потом она однажды заявила, что хотела бы чего-то большего. Чонгук ей честно сообщил, что большее у него пока не предусмотрено — другие цели. До неё был мужчина, моложе его на шесть лет, очень энергичный, темпераментный и активный энерджайзер, который поначалу заряжал, а потом начал раздражать. Чонгук изначально считал это дохлым номером, но всё же решил попытаться — на тот момент, это был второй опыт с мужчиной после студенчества. Роман продлился ровно до первого скандала на тему того, что пареньку уделяли мало времени из-за работы. Большого разочарования Чонгук не испытал, однако подтвердил, что мужчины его действительно привлекали. В общем, всё бы ничего, если бы время не вело себя так настойчиво. Пять лет пролетят незаметно, особенно когда особо не за что цепляться, а каждый день похож на предыдущий, и вот ему уже почти сорок. Насмешливый голосок Даын всплывает в голове всё чаще, утверждая, что если он продолжит в том же духе, то так и помрёт в одиночестве. Чонгук отмахивается — не боится одиночества как такового. Но всё же... его пугает перспектива однажды обнаружить, что живя таким образом, он просто не оставит вокруг себя никого. Такой себе финал для того, кто действительно умеет быть сам с собой, но на самом деле не считает это достаточным. После первого бокала был приговорён ещё один, потом заказана целая бутылка. Чонгук толком не знал, чем себя занять без работы: периодически поглядывал в экран молчавшего мобильника, хватал его, бесцельно просматривал глупую ленту, в которой все его знакомые и друзья считали жизненно необходимым рассказать о своих семейных каникулах со всех разрешённых соцсетью ракурсов. Потом кидал телефон на стойку, скучающе осматривался по сторонам, замечая, как людей становилось всё меньше и меньше, а время приближалось к полуночи. Бармен не решался поддержать с ним даже самый ненавязчивый диалог. За полтора часа решение всех его проблем так и не находится. Может быть, для этого стоит сделать хоть что-нибудь самостоятельно, но этот нюанс мы опустим. Поэтому рука всё же тянется к телефону снова, ищет в AppStore адское дейтинг-приложение, посоветованное сестрой, и зависает над кнопкой скачивания. — Неужели столько страданий из-за одного снежного шторма? Заманчиво розовый огонёк приложения смещается на второй план. Чонгук отрывает тяжёлый взгляд от экрана, чтобы взглянуть на источник звука, и обратно уже не смотрит. — Это ты мне говоришь? — спрашивает он, хотя, на самом деле, не спешит оскорбить неуклюжего уборщика, а просто интересуется, не обратился ли тот к кому-нибудь другому. По-корейски. Вряд ли? Тэхён, засунув в карман тряпку, которой ещё мгновение назад тёр барную стойку с другой стороны, лениво приподнимает бровь. — Видите здесь кого-то ещё, — он стягивает с себя наушники и присаживается на соседний стул, а после добавляет нарочито чётко, с английским акцентом, — сэр? За размышлениями о своей бренной и откровенно одинокой жизни, о плюсах и минусах отношений на одну ночь Чонгук не замечает, как оказывается здесь один — даже бармен испаряется. Он слегка выпрямляет спину, оглядывается по сторонам ещё раз, затем устремляет свой уже знакомо коршуновский взгляд на Тэхёна. — Что тебе от меня нужно? — всем своим видом показывает крайнюю степень недовольства. — Деньги? Тэхён слабо улыбается: — Вы всегда швыряетесь деньгами? — А ты всегда такой наглый? — На мой вопрос вы не ответили. Противостояние взглядов длится недолго: Чонгук, дёрнув губой в раздражении, отворачивается первым. — Думаешь, нашёл себе подходящего собеседника? — он подпирает волевой подбородок кулаком, лениво покружив остатками виски на дне бокала. Тэхён пожимает плечами и вытягивается вдоль барной стойки, чтобы скопировать его позу. Кивком указывает на бутылку: — Угостите? По большому счёту Чон Чонгук никогда не был жадным, нет. Он не жалел денег ни на своих близких и дорогих сердцу людей, ни на подчинённых, кроме того — регулярно жертвовал деньги в приют бездомных животных и в прошлом году даже получил почётный титул за значительный вклад в деятельность организации. Наверное, не самый очевидный жест в случае такой чёрствой, ленивой до мирских тяжб и голодной до дорогих контрактов акулы бизнеса, однако это было его искренним решением и регулярной обязанностью вот уже как более десяти лет, с момента, когда он работал ещё обычным менеджером. Но в этот момент Чонгук предпочитает побыть абсолютно отвратительным мудаком. — Не думаю, что ты пьёшь что-то крепче шампанского, — притянув к себе бокал, он демонстративно глушит остатки. — Да и тебе явно не по карману. Тэхён скашивает глаза на его пальцы, ухватившиеся за бутылку. Крепкие, но при этом довольно длинные, они кажутся тёплыми в прикосновениях и обязательно сильными в несдержанности. На указательном красуется до пошлого крупная печатка с гербом, угрожающе переливающаяся от тусклых огней бара. Тэхён отчего-то представляет, как холодный металл непременно заставит кожу пойти мурашками при особо тесных соприкосновениях. — Я не предлагаю заплатить за него. Я предлагаю вам меня угостить. Губы его тянутся в ироничной улыбке, в глазах сияет опасный блеск. — Ты что, флиртуешь со мной, наглец? — возможно, он уже немного пьян. Возможно, именно поэтому он распаляется в разы быстрее, и любой ответ этого названного «Винсентом» непременно вывел бы его из себя, потому что, ну... какой уборщик будет достоин разговаривать с Чон Чонгуком на равных, да ещё и минуя любые границы мнимой иерархии? Вместо чёткого ответа Тэхён испытывает его выдержку: хлопает глазами — Чонгук только сейчас улавливает эти густые ресницы, а потом и его взгляд — смелый, прямой, не имеющий ничего общего с тем самым, в лобби отеля. Взгляд этот прилипает к нему намертво, шагает по выразительным чертам лица. — Если вы распознали в этом флирт, должно быть, у вас давно не было отношений, — он пробегается языком по губам, оставив на них блеск, и тянется к бутылке сам. Затем перегибается через стойку, чтобы достать бокал для себя. Всё-таки, всё это принадлежит ему. — А судя по тому, что вы больше двух часов просидели здесь в полнейшем одиночестве, — прежде чем налить себе виски, Тэхён обводит взглядом каждый сантиметр чужой фигуры, — смею предположить, что ваши миллионы и нули на банковских счетах не купили вам даже одного интересного собеседника. Чонгук недовольно отводит глаза в сторону, лишь на мгновение, чтобы перевести дух. Потом криво усмехается: — А ты остёр на язык. — А вы — очень грубый, — без капли стеснения заявляет Тэхён. — И, если позволите, довольно предсказуемый. — Предсказуемый? — он фырчит вслух от раздражения, поворачивается к нему всем своим внушительным корпусом. — Ты протираешь здесь столы, драишь полы и вдруг решил, что можешь со мной заговорить? — Видите, — Тэхён выглядит вполне расслабленным, — вы злитесь, когда вас не боятся. — Да что ты обо мне знаешь? Вместо ответа он сперва снова смачивает губы виски. — Я понаблюдал за вами некоторое время, — его пальцы постукивают по бокалу, Чонгук невольно засматривается на то, насколько у него аккуратные и ухоженные руки. — Судя по тому, какой скандал вы закатили в лобби, и по тому, сколько раз обращались на ресепшен с приказом раздобыть для вас чёртов вертолёт, когда другие находятся в ровно таких же условиях и не могут улететь отсюда, я сперва подумал, что, возможно, вас всё-таки кто-то ждёт там, куда вы собирались возвращаться, поэтому вы так категоричны, — Тэхён подпирает подбородок указательным пальцем. — Потом сопоставил: на отца двух зайчат вы не похожи, на пальце нет кольца, если вы, конечно, не из тех, кто снимает его в командировках. Ко всему этому, степень вашего отчаяния достигла того, что у вас на экране до сих пор открыта вкладка с Тиндером. Значит, дома вас могут ждать родители, что делает вас чуть менее мерзким — ваше рвение улететь полностью оправдано. — Я не заказывал психоанализ, — голос становится ниже, жёстче. — Я просто констатировал факт. — Ты слишком много о себе думаешь для человека с тряпкой в кармане. Уголок губ Тэхёна дёргается. — А вы слишком мало о себе знаете для человека с таким количеством денег. Попадание выходит точным. Неприятно точным. Чонгук резко отставляет бокал. — Ты хоть знаешь, с кем говоришь, юнец? Юнец... Что за ничтожно жалкий способ к нему обратиться, с учётом, что на первый взгляд разница в возрасте у них кажется не такой уж и большой — если она вообще есть. Разумеется, в этой форме персонала, которая на нём болтается, Тэхён выглядит меньше, чем есть на самом деле, и значительно менее внушительным в своей стати, сопровождающей в обычное время. Мужчина действительно крупнее него, поэтому, наверное, внутри себя Тэхён отчасти чувствует себя каким-то мальчишкой, но признавать этот факт вслух никогда не станет. — Я в чём-то ошибся? Чонгук превращается в разъярённого льва за секунды. — Послушай меня, — он скашивает звериный взгляд на бейдж, — Винсент. На каком языке тебе объяснить, чтобы до тебя дошло: перестань совать нос не в свои дела и исчезни с моих глаз со скоростью ужаленного в задницу гепарда? — Остыньте, сэр. Разве я как-то оскорбил вас? По-моему, как раз наоборот. Ну, кроме того, что озвучил правду о том, как мерзко вы себя вели. Пока что оскорбления получаю только я... — И ты этого заслуживаешь. Тэхён отрывает расслабленный взгляд от бокала в руке, пропитанные алкоголем губы складываются буквой «о». Он сам не считает себя ни святым, ни Питером Пэном, но когда вот такие вот зазнавшиеся богачи изрыгают своё «фи» в адрес простых смертных без какой либо причины, более с ними не церемонится. — Вы действительно такой мудак или только по праздникам? Чонгук выпаливает: — Я буду жаловаться, — Чонгук пружинит от распалявшей его злости, поэтому вскакивает на ноги. — Завтра же дойду до самого владельца этого места, и ты вылетишь отсюда как пробка. Наверное, именно этого момента Ким Тэхён ждал все пять лет своих ролевых игр. Он отодвигает бокал окончательно и демонстративно вытирает руки о штаны, чтобы протянуть одну этому излишне самоуверенному грубияну: — Неприятно познакомиться, сэр. Так в чём конкретно заключается ваша жалоба? Из-за выражения чужого лица ему хочется рассмеяться вслух, и он себе в этом не отказывает. — Ты шутить со мной вздумал, мальчишка? — выходит рыком. — Благодарю за комплимент, но я уже давно не мальчишка, — Тэхён разворачивается на стуле, оперевшись локтями на барную стойку, и закидывает ногу на ногу. Чонгук так и стоит истуканом перед ним. Искренняя растерянность делает его чуть менее высокомерным. — Так что, жалобу оформлять будем? Вы хотели поговорить с владельцем. Он перед вами. Мужчина окончательно замирает. Его глаза, обычно острые и беспощадные, на мгновение смягчаются, но лишь потому, что внутреннее «я» хватается за что-то, чего давно не испытывало — по-детски откровенное удивление. Чонгук сгоняет с себя морок, списав всё на алкоголь. — Завтра, — он указывает на него пальцем с печаткой, Тэхён на это вскидывает брови и цепляет зубами нижнюю губу, — уже завтра ты отсюда вылетишь. — Чисто теоретически сегодня, сэр, время... Чонгук молча вскидывает вверх ладонь, приказывая замолчать, и разворачивается, чтобы уйти. За спиной слышится смех.

❆      ❆      ❆

С экрана ноутбука на Чонгука смотрит «Винсент». Наверное, это и есть он. Только почему-то под одной-единственной, найденной им фотографии пятилетней давности, что была сделана в рамках интервью местной бизнес-газеты в честь нового владельца Paradise city, напечатана надпись «Ким Тэхён». Он принимается искать ещё. Интернет, как и следует ожидать в случае не медийных личностей, отвечает ничем. То есть буквально — подборкой совершенно посторонних людей, корейских айдолов, каких-то дизайнеров, пары профессоров экономики и одного, по всей видимости, серийного марафонца. На руках у Чонгука всего одно фото плохого качества, доверять которому на все сто процентов он не может. Не может, потому что Чон Чонгук, человек, который привык покупать компании быстрее, чем другие покупают кофе, который умеет за пять минут понять, где его пытаются обмануть, и за десять — сломать эту попытку, только что позволил какому-то… наглецу разыграть себя. Чонгук медленно выдыхает и, к своему собственному, крайне неприятному изумлению, усмехается.

❆      ❆      ❆

milt jackson & john coltrane — bags & trane

— Мистер Ким, извините, что тревожу... Откинувшись на кресле, расслабленно уместив ноги на тумбочку и медитируя под джаз, Тэхён оказывается недоволен тем фактом, что кто-то смеет нарушить его покой в Сочельник. Он вообще-то в целом не планировал в этот год быть на работе в такой день: собирался навестить родителей и к этой поездке образцово подготовился — закрыл рабочие вопросы, раздал поручения, передал дела. Чемодан был собран заранее, мысленно он уже давно находился дома. Но именно когда Тэхён собрался улететь из страны, погода сошла с ума и заперла его в четырёх стенах. В роскошных четырёх стенах, прошу заметить, но это не отменяло того факта, что все планы пошли коту под хвост, а отдых ощущался как вынужденная мера, нежели как удовольствие. Он зажимает кнопку телефона: — В чём дело, Карла? — Я понимаю, что беспокоить вас в такой день — уголовное преступление, — тон его секретаря безупречно вежлив, — но у нас… ситуация. — Ситуация? — Тэхён снова откидывается на спинку кресла. — Если это Лоран со своими пирожными, скажи, что я в коме от прошлых. Если Питерс, что я умер и мне не до его маркетинговых идей с ростовыми куклами оленей в главном холле. Если кто-то из совета директоров — уволить и отправить открытку. — Нет, нет и нет, мистер Ким, — судя по голосу, она улыбается. — Это наш VIP-клиент. — Ещё один, который очень спешит и платит хорошие деньги? Напомни ему, что деньги не ускоряют погоду. — Боюсь, он не из тех, кто принимает подобные аргументы, — Карла выдерживает паузу. Тэхён хоть и слыл довольно снисходительным руководителем по сравнению с другими, огорчать его не хочется. — Он скандалит уже почти двадцать минут. Хочет вас увидеть. Администраторы сообщили, что это невозможно, и что с ним может поговорить один из топ-менеджеров отеля, но даже мистер Виллиамс бессилен. — Отвратительно себя ведёт? — О, — она воодушевлённо тянет гласную, — уже успел пять раз уточнить, знаем ли мы, кто он, трижды — что разнесёт нас к чёртовой матери, и дважды — сколько стоит вас увидеть. Последнее особо сильно его интригует. — Карла, что мы делаем с грубиянами? — Отшиваем. — Так в чём проблема? — Это один из топ-менеджеров Hanhwa Group. Судя по тому, как он это подал, в его представлении это должно немедленно открыть все двери. Включая те, которых в целом нет. — В Корее это, конечно, впечатляет, — подмечает Тэхён. — Но здесь — максимум повод заказать ему ещё один кофе за наш счёт. — Думаю, он дошёл до той кондиции, когда выльет его кому-нибудь на голову, — Карла говорит довольно приглушённо, из-за чего на заднем фоне отчётливо слышна возня и голоса. — Например, мистеру Виллиамсу. Тэхён смотрит на часы. Виллиамса жаль — на голове у него идеально отполированная лысина, которой вряд ли понравятся кофейные ванны. — Хорошо, — он поднимается из кресла, не отпуская кнопку. — Иду. — Мистер Ким, я могу... — Карла, — мягко перебивает её Тэхён, — если человек считает, что его должность — универсальный ключ, ему полезно иногда встречать неподдающийся замок. Прежде чем покинуть кабинет, он задерживается у зеркала. Прихорашиваться не собирается, однако собрать себя, успевшего расслабиться и мысленно отправившегося в небольшой рождественский отдых, необходимо. Хотя бы ради того, чтобы предстать в достойном виде перед излишне самоуверенным кретином, вообразившим, что он имеет право скандалить и оскорблять его сотрудников и его отель из-за нежелания атмосферного циклона плясать под его календарь. Он одёргивает ворот пиджака, поправляет шелковистую блузку под ним и лёгкий белый шарф, придающий ему утончённости, которая совсем не сочетается со жгучим характером. Стряхнув с плеча несуществующую пылинку, Тэхён напоследок останавливает взгляд на собственных глазах: в них нет раздражения, только любопытство того, кто предвкушает редкое развлечение. Ради этого грубияна он нарушает уже второе своё правило — ввязывается в конфликт с постояльцем. — Рождественское чудо, — хмыкает себе под нос Тэхён и толкает дверь. На ресепшн его ждут полным составом: как всегда безупречно одетая и спокойная Карла — выражение лица — десять из десяти, вырабатывается годами работы с чужим самолюбием, — уже взвинченный от ругани топ-менеджер Виллиамс и пара администраторов в рождественских ободках, которые никак не сочетаются с происходившим. И, конечно, он. Этот заносчивый, фамильярный, невообразимо нахальный, до абсурдного самоуверенный... — …мне наплевать на ваши доводы, — чеканит голос. — Я знаю, что он здесь. И не вижу никакой проблемы в том, чтобы связать такого человека, как я, с ним. Чонгук стоит у стойки, слегка наклонившись вперёд, будто собирается продавить мрамор своим упёртым лбом, если тот не сдастся под напором аргументов. — Мистер Чон... — Я не намерен провести Рождество в этом месте. Тэхён замедляется, даёт фразе закончиться. Он никогда не перебивает людей в кульминации их ругани — в отличие от самодовольных мудаков, считает это дурным тоном. Голоса стихают. Все, кроме Чонгука, мгновенно обращают своё внимание на снизошедшее с небес спасение: Тэхён слегка облокачивается на стойку с другой стороны, чтобы привлечь неуловимое внимание. Для этого нужна всего пара секунд, и Чонгук всё-таки тоже оборачивается. Он не выглядит шокированным, увидев напротив себя того самого уборщика, с которым судьба свела его дважды прошлой ночью. Начиная со вчерашнего вечера, он пребывал в состоянии полнейшего абсурда и непонимания, как оказался в подобных обстоятельствах. Чонгук растерянно зависает на долю секунды. Ким Тэхён же выглядит раздражающе уместно. Почти точно так же, как на фотографии пятилетней давности из статьи в неизвестной газетёнке. Чонгук сразу улавливает его манеру смотреть — не сверху вниз, а будто сквозь. — Я очень не люблю, когда на моих сотрудников повышают голос. Особенно в праздники. — Ты, — цедит Чонгук по-корейски, и звучит это хуже любого ругательства. — Вы, — поправляет Тэхён с очаровательно мягкой улыбкой. Никто из американцев ничего не понимает, но Карла тяжко вздыхает, а Виллиамс, похожий на грустную болонку, устало прикрывает глаза, предчувствуя очередную ветку скандала. — Винсент, — Чонгук, сделав несколько шагов навстречу, продолжает выдавать всего по одному слову. — Ван Гог. Сальвадор? — Что? — Дали́, — Тэхён вопросительно дёргает бровью. — Я думал, мы играем? Суровое, напряжённое до скрежета жил лицо искажается от широкой ухмылки, полной то ли раздражения, то ли удивления. — Господи... — Можно просто мистер Ким, — повернувшись к мужчине всем корпусом, он кладёт на стойку между ними визитку. Чонгук, всё это время пытающийся держать себя в руках, беглым взглядом проходится по линии плеч, изящной шее, украшенной шёлковым шарфом и изумрудным клевером от Van Cleef & Arpels. Только после скользит вниз и читает на золотистой карточке: «Ким Тэхён. Владелец, управляющий директор». — Вы хотели поговорить с владельцем? Он перед вами. Чонгука настигает дежавю, он даже вздёргивает напряжённый подбородок, хмурясь и припоминая. Кипящее раздражение сменяется чем-то совсем неприятным, чуждым его натуре — острой неловкостью, осознанием того, что дважды говорил свысока с человеком, который, оказывается, был выше его по должности и статусу, который для Чонгука, в силу многолетнего варения в котле корпоративных войн и строгой корейской иерархии, являлся чуть ли не основополагающим. Тэхён оборачивается к Карле и сообщает на английском: — Всё в порядке, возвращайтесь к работе, — кивает, беспечно улыбаясь. — Рождество не отменяется из-за одного кризиса среднего возраста. Это вынуждает Чонгука взбешённо фыркнуть, но на этот раз он всё же молчит. Было заметно, что мужчина с трудом справляется с чувством этой самой неловкости, будто сам пребывает отдельно от собственной кожи, мгновенно показавшейся покрытой шипами изнутри. Всё же сбавляет жгучий настрой: волком осматривается, проходится бритвенно-острым по каждому из персонала, а затем снова смотрит на Тэхёна. Делает шаг ближе — настолько, чтобы разговор превратился в диалог для двоих. По правде говоря, смысла в этом мало, ведь их всё равно никто не понимает. Тэхён же не разделяет его желания оставаться в холле, поэтому машет рукой в сторону лестницы, ведущей в уже знакомый ресторан с баром, и молча двигается туда. Чонгук каких-то несколько мгновений возмущённо таращится ему вслед, однако всё же слушается: оглядывает напоследок каждого администратора, недовольно фыркает в сторону Вилльямса, нервно улыбающегося, хватает со стойки визитку и только потом шагает важной тенью за Тэхёном. В ресторане официант без дополнительных указаний приносит им кофе. В отличие от зажатого в тиски ядовитой смеси раздражения и неловкости Чонгука, Тэхён ведёт себя крайне непринуждённо: откусывает голову имбирному прянику, отпивает немного американо и только после обращает на него безмятежный взгляд. — Ну, так? — он оттопыривает губу, ожидая продолжения беседы. — Это действительно ты, — в неверии тянет Чонгук, блеснув хищными глазами. — Что за дурацкое хобби извращенца, переодеваться в уборщика? Решил меня проучить? — Не льстите себе. Кстати, напомните, когда мы перешли на «ты»? Я, вроде бы, теперь не подтираю за вами пол, не хотите быть повежливее? — Тэхён едва заметно улыбается, наблюдая за тем, как мужчина, опустив голову, оценивающе толкает языком щёку. — Твой статус меняет положение дел, но не отменяет того факта, как ты поступил. — А как я поступил? — из него рвётся смех. — Давайте разложим по пунктам, мистер Чон. Вы любите структуру, люди вашего уровня без неё теряются. Он чуть подаётся вперёд через стол, сокращая дистанцию до неприлично личной, с упоением замечая, как напыщенный и самоуверенный ферзь тут же слегка напрягается. — Пункт первый. Я находился в собственном отеле, в пространстве, которое принадлежит мне целиком и полностью — от мрамора под вашими ботинками до воздуха, которым вы так агрессивно дышите. Следовательно, я имею полное право находиться здесь в любом виде, хоть в халате, хоть в костюме Санты, хоть в форме персонала, — Тэхён держит паузу. — Кстати, последний вариант вас особенно зацепил, не так ли? Чонгук отворачивает от него лицо, сжав бархатные подлокотники, и качает головой с раздражённой улыбкой на губах. Клацает каменной челюстью. — Пункт второй. Вы повысили голос на моих сотрудников. На молодых девушек за стойкой, которые не управляют погодой, авиасообщением и которые понятия не имеют, как усмирить ваше раздутое самомнение. Мои сотрудники — не мишень для вашего плохого дня. Я не терплю подобное поведение и считаю, что таких людей нужно ставить на место. Это, — рот его издевательски изгибается, — уже делает дальнейший разговор не о нашем сервисе, а о вашем воспитании. — Я был раздражён, — не ожидая сам от себя, выпаливает Чонгук в оправдание. — How adorable, — Тэхён продолжает изучать его ответный, самоуверенный взгляд. — Тогда вам будет полезно узнать: раздражение не даёт права унижать, оно лишь показывает, что у человека плохо с самоконтролем, — пальцы одной руки лениво постукивают по столешнице, явно играясь с границей личного пространства. — Так вот, пункт третий. Вы решили, что если перед вами уборщик, то можно говорить так, как вы никогда не позволили бы себе в кабинете совета директоров. Я вас не провоцировал, не оскорблял первым. А вы выбрали… — Тэхён жмёт плечом, — быть собой. — Ты намеренно выставил меня идиотом. — Если человеку достаточно сменить костюм, чтобы ты перестал видеть в нём человека, — ты действительно идиот, — Чонгук щурится, распознаёт во взгляде напротив чистый азарт. Не замечает, как этот самый взгляд скручивает его силу в бараний рог. Он дышит чуть чаще, плечи слегка напрягаются, но глаза — яркие, хищные — не могут оторваться от лица в паре метров от собственного.— Я не обязан носить вывеску, чтобы заслуживать человеческий тон. — Будешь читать мне лекцию о морали? — Нет, мне уже надоело, — Тэхён вдруг порывисто отклоняется обратно на спинку кресла. В ресторане царит атмосфера лёгкого праздничного хаоса. Достаточно немноголюдно, персонал старается не бросать в их сторону любопытные взгляды. — У нас есть два сценария. Первый: ты снижаешь тон, извиняешься перед моими сотрудниками, и мы разговариваем нормально. Второй: ты продолжаешь демонстрировать своё резюме вслух и знакомишься с нашим отделом безопасности, — он ловит чужой обескураженный взгляд. — Choose. Yes or yes? Брови Чонгука в изумлении тянутся вверх. Выражение его лица остаётся напряжённым, но вместе с этим — уязвимо растерянным. — Разговариваем нормально? — Тебе же нужно от меня что-то. Хочешь это получить? — Тэхён произносит заманчивое предложение со странной смесью беспристрастности и некой интимности, — голос становится тише. — Я хотел убедиться, что это был ты. Ночью. — Всего-то? Тэхён слегка склоняет голову, позволяя пухлым губам сложиться в полушутливую улыбку, которая мгновенно запускает в Чонгуке неожиданно неловкую реакцию тела: линия плеч дёргается, челюсть чуть сжимается, пальцы непроизвольно стучат по подлокотникам. Он тщетно пытается вернуть контроль, но даже его тело подводит и намеревается капитулировать. Внутри него заводится противоречие: привычное чувство верховенства, уверенность в том, что любой должен падать на колени перед его авторитетом, теперь натыкается на чёткий барьер Тэхёна, который держит дистанцию и одновременно проникает одним только взглядом до самых нервных узлов. Он, должно быть, в этот момент, наблюдая за тем, как Чонгук пытается подобрать слова и не подавиться собственной гордостью, испытывает удовольствие. С ответом не торопит: подпирает подбородок пальцами одной руки, другой — размеренно постукивает по подлокотнику точно так же, как и мужчина. Взгляд — чёрный, скользящий — сканирует фигуру напротив. — Мне нужен самолёт, — изрекает Чонгук, наконец. Губы Тэхёна насмешливо поджимаются, когда он, невзирая на абсурдность слов, парирует: — Сэр, позвольте уточнить, личный? Военный? Может, ковёр-самолёт? — Мне нужно улететь, — исправляется Чонгук, игнорируя насмешку. — Сегодня. — Прекрасно. Мне тоже. — В каком смысле? — В прямом, — Тэхён наклоняется за чашкой кофе. — У меня был рейс до Сеула на двадцать третье число. Как видишь, я сейчас сижу перед тобой и молчу в тряпочку про то, что не доволен сложившимися обстоятельствами. Чонгук пытается привычно вздёрнуть волевой подбородок, но внутри что-то коллапсирует. Родная самоуверенность оказывается бессильна: Тэхён, оставаясь невозмутимым, зловеще спокойным, буквально жонглирует аргументами о статусе и должностях, превращая любые слова в постыдную груду мусора. Внутреннее напряжение вяжет в груди узлы. Чонгук сдержанно одёргивает манжету рубашки, чуть подаётся вперёд, глаза ищут точку контакта с Тэхёном ради очередной попытки контролировать ситуацию. — Ты знаешь этот город как свои пять пальцев, я уверен, — начинает он, и Тэхён сразу понимает, к чему клонит. — У тебя есть связи. Неужели ты не можешь решить эту проблему? Я заплачу тебе. Любые деньги, любая валюта. — Ты всё ещё думаешь, что я нуждаюсь в деньгах? — насмехается каждой чертой своего лица. — Не все вещи в этом мире решаются связями, странно, что я вообще должен это озвучивать, — прервавшись на глоток кофе, Тэхён продолжает медленно, но верно выводить его из себя своей королевской невозмутимостью. — У миллиона людей точно такая же проблема. Они терпят и ждут, я тоже в состоянии это делать. Чонгук делает глубокий вдох, старается выровнять дыхание, чтобы тон оставался ровным, и звучит мягче, смиреннее: — Мне нужно домой. Я обещал, что успею. Это первый год за последнее время, когда я обещал семье быть с ними. — Сейчас заплáчу. — Нет, послушай, — Чонгук возмущённо вздыхает. — Ты хуже ребёнка. — Меня ждёт семья! — И меня, — рявкает Тэхён, впервые за всё их общение повысив тон. Теперь он не сводит с мужчины своих глаз, в одночасье ставших серьёзнее и злее. — Раз уж на то пошло, я тоже впервые за пять лет смог вырвать выходные и купил билеты в страну, где не был с пятилетнего возраста, только ради того, чтобы увидеть отца, который болен. Но я, почему-то, не ору об этом направо и налево и не стучу ногами, как разбалованный сопляк, — чашка со звоном опускается на блюдце, безголовый имбирный человечек подпрыгивает. — Мистер Чон, засунь свои капризы себе в задницу и уложи в голове, если там ещё есть место из-за твоего необъятного самолюбия: твои капризы — только твои и никто не обязан падать тебе в ноги просто потому, что у тебя толстый кошелёк. Я достаточно понятно объяснил? Очевидно, Чонгук готов взорваться. Но вместо привычного всплеска гнева его останавливает нечто гораздо более болезненное и позабытое — ощущение, которое уже давненько к нему не захаживало. Это — стыдное просветление, и он физически ощущает, как привычное чувство верховенства, мастерски культивированное годами, растворяется, распадается на отдельные осколки, оставляя лишь его уязвимую сердцевину. Слова Тэхёна не вызывают в Чонгуке жалость, они сталкивают его с небес. И вот, он восседает перед ним и впервые за долгое время ощущает себя простым, несовершенным, с неизгладимым ощущением собственного позора, которое жжёт лучше любого публичного унижения. Поэтому ему требуется некоторое время, чтобы заговорить снова. Тот факт, что Чонгук по-прежнему остаётся упрямым бараном, стоит опустить. — Я прошу помощи, — с нажимом подчёркивает он. — I’m touched. — Тэхён. Прилетает жёстко: — Для тебя — мистер Ким. — Я наверняка старше тебя. — Мы не в Корее. Чонгук на мгновение замирает, пробегается языком по сухим губам. Тэхён более не шутит, выглядит опасным и равнодушным для любых слов. Поэтому, наверное, Чонгук и срывается на привычную грубость: — Тебе может прилететь такая жалоба, что ты потеряешь бизнес. — Угроза без рычагов давления — глупая истерика. Но раз уж ты об этом заговорил... — Тэхён касается длинными пальцами подбородка, имитируя высшую степень задумчивости. — Мне дать номер моего адвоката? Или пока ограничишься книгой жалоб? — Тебе смешно? Следующее, неожиданно резкое, заставляет мужчину позабыть все слова разом: — Я тебе не по зубам. Тэхён нечитаемо смотрит на него. Чонгук пилит его пытливым взглядом в ответ, а после, совсем немного замешкавшись, озвучивает не менее колючее: — Это мы ещё посмотрим. Издевательски нежно Тэхён причмокивает губами и кивает, якобы соглашаясь с ним только ради того, чтобы тот самоутвердился. — Ты не ответил мне ночью на один вопрос, — говорит он снова, уже с чуть меньшим градусом неприязни к мерзавцу напротив. Строгая бровь Чонгука моментально ползёт вверх. — Ты всегда такой мудак или только по праздникам? Может, тебе помощь психологическая нужна? — Предлагаешь свою кандидатуру? — Нет, у меня есть один хороший знакомый, работает в психоневрологическом диспансере. Дать номерок? — Пользовался его услугами? — Храню для таких экземпляров, как ты. Чонгук тяжело выдыхает, потирая переносицу двумя пальцами. Перстень на указательном образцово сверкает, но Тэхён спешит перестать его разглядывать и вернуть своё внимание чашке кофе. — Значит, ты мне не посодействуешь? — смиренно бурчит Чонгук. — С перелётом — нет, — он доедает печенье, промакивает губы салфеткой. — С тем, чтобы ты не сожрал сам себя в номере — возможно. — Щедро, — откинувшись на спинку кресла, Чонгук демонстративно отворачивает голову. — Жаль, что в этом я не заинтересован. Тэхён поднимается на ноги, поправляет и без того идеально сидящий пиджак. — Вместо того, чтобы плеваться угрозами и скандалить, прими ситуацию с достоинством. Это не конец света, даже если тебе кажется иначе. Неужели всё это — плохое место для того, чтобы отдохнуть? — он разводит руками, указывая на пространство вокруг. — Когда ты последний раз был в отпуске, позволял себе отдыхать по-настоящему? — Чонгук молчит, надменно вскинув бровь. — Полагаю, ты и сам не помнишь. Советую успокоиться, принять действительность и пару дней потерпеть до того момента, пока международные рейсы не возобновятся. Твоя семья ждёт тебя с работы круглый год, подождёт и сейчас, — деловито поправляет циферблат аккуратных часов на запястье. — Спа-комплекс и аквапарк — в соседнем крыле, там для VIP-клиентов есть закрытая зона без других постояльцев. Большой тренажёрный зал — на цокольном этаже, если тебе вдруг всё-таки захочется выбить дурь из головы. На крыше есть ещё один бар, работает после девяти. Там готовят хорошие коктейли и есть живая музыка по выходным. В соседнем здании найдёшь казино, совсем новенькое, мы только получили лицензию. Ко всему этому, ещё у нас отличный hotel room service — можешь заказать себе в номер что угодно. Жаль только, что достойные тебя собеседники не предусмотрены, — звучит поистине издевательски, с сарказмом. — В общем и целом, для человека твоего уровня здесь достаточно всего, чтобы внеплановая остановка стала рациональным инвестированием во время. Тэхён заканчивает, не смягчая интонации, ставя точку в скандале, который Чонгук до сих пор не осознаёт как завершённый. Он уже собирается удалиться, но в последний момент оглядывается: — Ах, да. Сегодня вечером на крыше будет рождественский ужин с выступлением артистов. Рекомендую хотя бы заглянуть — отвлечёт голову, — не встретив ответный взгляд, Тэхён всё же отворачивается. — Хорошего дня и с наступающим, — и, конечно, не может удержаться от издевательского, — сэр. Чонгук на это лишь недовольно фырчит.

❆      ❆      ❆

Рождественский ужин с живой музыкой — это заведомо звучит отвратительно. Но Чонгук отчего-то собрался его посетить. Решил списать это на то, что не горел желанием сойти с ума наедине с ноутбуком, кипой документов и круглосуточной трансляцией слезливых рождественских мелодрам на местном телевидении. После беседы с Тэхёном внутри его головы поселилась одна раздражающая субстанция — совесть. Чонгук непозволительно много для себя думал совсем не о том, о чём было нужно — о том, что всё-таки поступил низко и недостойно, закатив импульсивные истерики сначала несколько раз в лобби, а потом — владельцу лично. Да, он обнаружил в себе позабытый феномен — эту самую совесть, которая надкусывала от него по кусочку в час. В общем и целом, Чонгук умел признавать свои ошибки и не чувствовать себя от этого меньше, проблема была в другом: он считал, что редко ошибается. Однако этот случай оказался одним из немногих, где это осознание настигло довольно скоро. В какой-то степени он рассчитывал, что Тэхён тоже посетит этот вечер, но сколько бы его ни ждал (да, именно так, он его ждал), тот не появлялся. Чонгуку пришлось терпеть заунывные перепевки новогодних хитов в исполнении фигуристой певицы и пары музыкантов в гордом одиночестве. чон чонгук: рождественский ужин с живой музыкой отвратителен. 10:11PM Обычно он не особо жалует стратегию атаки личной территории и, возможно, поступает до смешного глупо, когда отправляет эту смс-ку на мобильный номер, указанный на визитке... Но это не имеет ни малейшего значения, потому что ответ приходит незамедлительно.

ким тэхён:

huh?

какого чёрта ты пишешь мне так поздно?

нет, какого чёрта ты в целом мне пишешь?

10:20PM

чон чонгук: ты сам дал мне свою визитку. 10:20PM

ким тэхён:

это деловой этикет

я не знал, что ты всё воспринимаешь буквально

10:23PM

чон чонгук: если она в третий раз споёт ласт крисмас, мне понадобится номер твоего адвоката. 10:24PM

ким тэхён:

в этом мире вообще есть вещи, которые тебе нравятся?

10:28PM

чон чонгук: я люблю джаз. 10:28PM

ким тэхён:

да ладно. не верю

судя по тому, какой ты грубиян, думаю, ты вообще глухой на одно ухо

10:30PM

чон чонгук: так почему ты сам не пришёл? 10:31PM

ким тэхён:

разве я говорил, что приду?

10:35PM

чон чонгук: я решил, это само собой разумеющееся. ты заперт тут ровно так же, как и я. 10:36PM

ким тэхён:

so...?

10:37PM

чон чонгук: я хотел бы выпить с тобой. 10:37PM

ким тэхён:

glad for u

10:40PM

чон чонгук: это всё, что ты мне скажешь? 10:40PM

ким тэхён:

я уже достаточно сказал тебе сегодня

10:41PM

чон чонгук: и всё же? 10:41PM

ким тэхён:

я не уловил момент

когда мы стали общаться как друзья?

10:43PM

чон чонгук: возможно, я хотел бы извиниться. 10:44PM

ким тэхён:

пиши, когда определишься

10:50PM

чон чонгук: я хотел бы извиниться перед тобой. 10:51PM ты же в отеле? 10:55PM моё предложение всё ещё в силе. 11:01PM

ким тэхён:

ты не умеешь общаться с людьми...

11:10PM

чон чонгук: не согласен. я умею общаться с людьми, которые мне интересны. вот с остальными да — экономлю ресурсы. 11:11PM

ким тэхён:

очень предусмотрительно жаль, что мне всё равно

11:11PM

чон чонгук: ты отвечаешь слишком быстро для человека, которому всё равно. 11:12PM

ким тэхён:

профессиональная деформация не люблю оставлять незакрытые диалоги

11:12PM

чон чонгук: тогда закрой этот. скажи «нет», и я перестану. 11:12PM

ким тэхён:

ты сейчас торгуешься или манипулируешь?

11:14PM

чон чонгук: а что, есть чем? 11:15PM ты всегда так долго думаешь? или просто любишь, когда тебя уговаривают? 11:20PM Чонгук, обжигая рот нетронутым прежде виски, откидывает телефон на стол. Вопреки его по-обычному хмурому настрою губ касается кроткая улыбка.

ким тэхён:

room 1512

11:30PM