hotel room service

stan getz & joão gilberto — corcovado

Нужный номер Чонгук находит быстро: тот располагается на пятнадцатом этаже, а если быть точнее, — в противоположном крыле от его собственного. В руке у него — бутылка Maccalan прямиком из бара ресторана, та самая, которую, как он ранее полагал, Тэхён не способен себе позволить. Открывать ему дверь никто не спешит, он даже успевает решить, что это был очередной розыгрыш. Однако вскоре дверной замок щёлкает, ручка с львиной головой дёргается вниз. Тэхён выглядывает, бегло смотрит сначала на Чонгука, после — на бутылку в его руках. Взгляд с лёгким прищуром скользит по ней, задерживается на этикетке на секунду дольше и тут же возвращается обратно, к лицу мужчины. — Надеюсь, мне не придётся за неё платить? — произносит он с издёвкой, опираясь на дверной косяк. Черты лица Чонгука привычно невозмутимы, поза ничего не выдаёт. Вместо того, чтобы ответить колкостью на колкость, он деловито выгибает бровь. — Впустишь? — Ты хотел извиниться, — Тэхён же неприступен. — Вперёд. Потом посмотрим. Чонгук медленно складывает губы в нечто ленивое и немного хищное, острые уголки ползут вверх в оскале. Стоя напротив него вполоборота, глядит прямо, через откровенное недовольство, которое он, впрочем, спешно перемалывает своими желваками и глотает. — Извини меня. Даже столь короткая фраза выходит еле-еле, будто тащат клещами, и Тэхён это, разумеется, замечает. Он заинтересованно приподнимает бровь, скрещивает руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что этого вряд ли будет достаточно. Чонгук только сейчас подмечает, что на нём — мягкий кашемировый свитер и брюки от спортивного костюма, и выглядит он потрясающе по-домашнему. — Это всё? — уточняет Тэхён. — Или ты решил ограничиться вводной частью? Чонгук коротко выдыхает носом. Плечи заметно расправляются. — Я… — неожиданно запинается, морщится, словно проглатывает что-то горькое. — Возможно, я вёл себя как мудак. — Для человека, которым ты себя позиционируешь, ты уж больно часто используешь слово «возможно»... — Ты прекратишь меня перебивать? — Тэхён смыкает губы и приподнимает руки в примирительном жесте. Чонгук возводит свои донельзя серьёзные глаза выше, заглядывает в его, издевательски прищуренные. — Да, я повёл себя, как мудак. — Невероятно, — он всё-таки не удерживает себя от комментария. — Уже лучше, чем я ожидал. Но пока это всё ещё факт, а не извинение. — Ты не помогаешь. Тэхён склоняет голову, на его игривый взгляд падает вьющаяся чёлка. От него отчётливо пахнет чем-то столь ярким, сладким и терпким одновременно, что Чонгук списывает это на гель для душа. Ныне он выглядит иначе, нежели утром в лобби и ресторане: никакого статусного блеска, холёного шёлка, дорогих подвесок и пренебрежительного, местами громогласного тона. — Продолжай, — одними губами шепчет Тэхён, подначивая. — Я сорвался, да, — признаёт Чонгук и устало проводит ладонью по лицу. — На твоих сотрудниках, на тебе, и сделал это абсолютно незаслуженно. Я привык, что мне уступают, — он внезапно умолкает, подбирая слова в несвойственной ему манере. — Когда это не сработало, я выбрал худший способ реагировать. Я повёл себя низко. — Теплее, — удовлетворённо резюмирует Тэхён. — Ты получаешь от этого удовольствие? — Представить себе не можешь, какое. Обычно нетерпеливый и порывистый, мужчина будто заново учился держать себя в руках. Вообще-то, в своих обычных рабочих буднях он пусть и мог периодически устраивать первую мировую подчинённым, это происходило крайне редко и в основном в отчётные периоды. Эта американская командировка высосала из Чонгука все силы на адекватность, стала окончательной точкой тяжёлого года, который хорошенько так потрепал нервы. Последние месяцев пять он жил в режиме бесконечного пожара: его окружало большое количество сделок, успешных и не очень, и контрактов, которые разваливались на финальной стадии. Ко всему этому люди, которым Чонгук доверял больше всего, уходили, прихватив с собой половину рабочих проектов. Юристы, аудиторы, комиссии, первые седые волосы... В общем, этого и следовало ожидать от работы в большой корпорации, однако с каждым годом терпеть и контролировать себя становилось всё сложнее. Чонгук начинает бормотать, что придаёт его голосу мягкость. Глаза Тэхёна слегка улыбаются. — Я говорил с тобой так, как не имел права. Я в целом не имел и не имею права говорить таким тоном ни с кем. Иногда я забываюсь, это не мой стиль, как ты успел подумать. Обычно я… — он раздражённо щёлкает языком, — обычно я контролирую себя лучше. Гораздо. Тэхён смотрит на него долго, изучающе, измеряя услышанное на своих внутренних весах справедливости. Затем медленно разжимает скрещённые прежде руки. — Если ты думаешь, что один такой монолог автоматически превращает тебя обратно в приличного человека, спешу разочаровать. — Я так не думаю, — Чонгук выпрямляется, голос снова становится ровнее. — Я рассчитываю только на то, что ты достаточно умён, чтобы отличить системную сволочь от одной неприятной ситуации. — Системная сволочь, значит? — Это не про меня. — О, да? Я ещё понаблюдаю за тобой. — Ты же сам большой человек, неужели ты никогда не срываешься? — Срывался, конечно. Разница лишь в том, — продолжает Тэхён чуть менее игривым тоном, — что я стараюсь не делать это за счёт тех, кто не может ответить, — он отталкивается от двери и отходит с прохода, приглашая. — Заходи, — и как только Чонгук шагает вперёд, тут же выставляет ладонь, что мгновенно упирается в мощную грудь. — Но учти: я впускаю тебя только потому, что ты выглядишь достаточно побитым, чтобы начать скандал заново, — на губах мелькает улыбка, отчего-то вполне ласковая. — И ещё, может, я не хотел бы встретить Сочельник в одиночестве. Чонгук задерживается на месте, обращает внимание на длинные пальцы, соскользнувшие с его рубашки так же быстро, как и прежде её коснувшиеся. — Это самое тёплое приглашение, которое я получал за последние месяцы. В какой-то степени для него такого рода касание было нарушением личных границ, одним из тех, которые чуть позже анализируешь наедине с собой. Разница между ними начиналась не только с характеров и даже не с темперамента, а первую очередь с географии воспитания. В отличие от Чонгука, Тэхён казался легче. В том смысле, что он вырос там, где дистанция между людьми считалась величиной переменной, была в разы пластичнее и могла сократиться за считанные мгновения. Телесные жесты не обрастали таким количеством подтекстов, совместное времяпрепровождение не обязательно требовало трёх уровней иерархического согласования. Штаты научили его поистине нахальной свободе, и он умело этим пользовался. Чонгук же вырос в другом мире, в котором абсолютно любая вещь сперва проходила тест на возраст, статус, уместность и контекст. Любое прикосновение часто несло в себе смысл, поэтому, в целом, и считалось табу. Его культура предлагала одну базовую установку: самоконтроль равносилен навыку выживания. Как учил отец, сначала думай о лице, потом о статусе, потом о последствиях, и лишь в самом конце — о том, что чувствуешь. Если, конечно, вообще до этого пункта дойдёшь. И это касалось совершенно всех аспектов жизни. К слову, оказаться в номере с малознакомым человеком, которому ещё утром он был готов погрызть глотку, не сочеталось с тем, к чему Чонгук привык. Наверное, обычно он бы поступил иначе, но последние сутки с ним происходило что-то не совсем обычное. Это выбивалось из его внутреннего регламента, потому что спонтанность расценивалась им своего рода халатностью к себе самому. В общем, у него возник интерес — что будет, если на несколько часов перестать быть правильным выходцем своей культуры. Сочельник — странное, размытое время, которое само по себе снижает требования к рациональности поступков, становится хорошим предлогом. Может быть, третье исполнение Last Christmas за несчастный вечер в одиночестве — тоже. — Проходи, располагайся, — Тэхён машет в сторону комнаты, где царит приглушённый полумрак. — Из ресторана скоро должны принести еду. Я достал алкоголь из бара, но раз уж ты принёс свой, позволь... Он проходит мимо и успевает с неуловимой ловкостью выхватить бутылку, а потом скрывается в гостиной и ставит ту рядом с двумя бокалами на барной тумбе. — Ты неожиданно любезен, — прошествовав за ним, Чонгук оценивающе оглядывается. — Для человека, который только что назвал меня мудаком. — Это я ещё стараюсь. Номер оказывается очень просторным люксом, по первому впечатлению — это почти квартира, вполне себе обжитая. Несмотря на чистоту и порядок, в гостиной местами лежит одежда — вроде оставленного на спинке стула пиджака или фланелевой рубашки на одном из кресел. Через широкий проход в другую комнату заметен кабинет, где рабочий стол у окна завален папками, книгами, проводами и ноутбуком. В углу гостиной стоит небольшая пушистая ель, обёрнутая в несколько слоёв гирлянды — именно она и является самым ярким источником света здесь. На комоде Чонгук находит пару семейных фотографий в фарфоровых рамках. — Ты тут живёшь? — Чаще всего. — Я о таком мечтал. В детстве, — неожиданно делится Чонгук, поправляя манжеты мягкого свитера. — Жить в отеле? Он еле заметно кивает, возводит глаза к потолку, приметив, как на нём отражаются блики гирлянд. После говорит таким расслабленным тоном, что Тэхён испытывает долю облегчения: — Мне было лет девять. На годовщину брака отец накопил денег и впервые повёз нас с мамой в Японию в отпуск. Мы заселились в один из лучших отелей, поэтому для меня абсолютно всё было в новинку. Родители были заняты друг другом, а я, к своему счастью, шатался сам по себе, — пока Тэхён откупоривает бутылку и разливает виски, Чонгук присаживается на большой диван, умещает руки на бёдра и расслабленно откидывается на спинку. — Помню, там было шоколадное мороженое, дома всё сладкое было под запретом. Ещё помню огромный аквапарк, откуда меня было не выловить. Хорошая была поездка. Никто не спрашивал меня, что я делаю или должен делать, никто ничего не требовал, не заставлял что-то делать. Я мог есть сколько хотелось, ложился спать, когда хотел, смотрел телевизор, сколько хотел, — он ловит чужой внимательный взгляд, когда Тэхён прислушивается. — Тогда я, естественно, подумал, что было бы неплохо жить в отеле вечно. Тэхён делает короткую паузу. Затем еле заметно улыбается. — У меня есть шоколадное мороженое. You want some? Чонгук удивлённо усмехается, опускает взгляд на свои увесистые наручные часы. Для сладкого поздно, он старается держать себя в форме, но тот факт, что он в целом этим вечером не следует привычному распорядку, вынуждает стянуть их совсем, швырнуть на стол и ответить: — Хочу. Тэхён разворачивается к холодильнику и достаёт целое ведро мороженого, а затем торжественно вручает его вместе с ложкой и бокалом виски со льдом. Сам же, расслышав стук в дверь, отправляется на шум. Уже через пару минут официант сервирует для них целый стол: пара закусок, фруктовая тарелка и пирожные. Тэхён садится в кресло, поджав под себя ногу, и запускает пальцы в волосы, массируя. — Здесь неплохо, — начинает он едва слышно, имея в виду весь отель целиком. Чонгук заинтересованно отрывается от мороженого. — Я предпочитаю проводить здесь почти всё своё время. У меня есть квартира в городе, но отсюда ближе к офису. Буквально соседнее крыло. — Трудоголик. — Профессионал, — поправляет Тэхён и тянется к своему бокалу с виски, хорошенько разбавленному колой. — Трудоголик звучит так, будто я жертва обстоятельств, а я их инициатор. — То есть, всё-таки ты не жертва обстоятельств? — Чонгук ведёт бровью. — Я прочитал, что тебе этот отель перешёл от отца. — Изучал мою биографию? — Громко сказано. Пытался найти твоё фото, чтобы проверить, надурил ли ты меня. Тэхён улыбается, понятливо качает головой. — Да, этот отель мне достался от отца. И я действительно не горел желанием заполучить это место, — он ставит стакан на стеклянный столик, вдруг поднимается и направляется в сторону комода, где Чонгук давно приметил большой проигрыватель. — Почему? Многие мечтают о том, чтобы оказаться на твоём месте. Не нужно строить бизнес с нуля, главное его не профукать. — Я к таким людям не отношусь, — лаконично отрезает Тэхён. Он подцепляет пальцами пару пластинок в глянцевых чехлах и демонстрирует ему на выбор. — Ты говорил, что любишь джаз. Колтрейн или Бейкер? — Бейкер. — Мистер романтик, — Тэхён расцветает довольной улыбкой. — Теперь ты нравишься мне чуточку больше. Чонгук с сомнением хмурится, разглядывая его мягкий силуэт в тени, но ничего не отвечает. После щелчка комната наполняется зернистым шорохом, который прерывается нежным, тягучим трепетом трубы: играет When I fall in Love. — Я люблю у него Almost Blue, — признаётся Чонгук, когда Тэхён занимает место в кресле напротив него и, откинув голову, вытягивается всем телом, чтобы окончательно расслабиться. — И Alone Together. — А у нас больше общего, чем я думал, — выдыхает приглушённо Тэхён куда-то в воздух. На это мужчина снова тянет губы в ухмылке, молчит, продолжая пытать любопытным взглядом. Скашивает тот на изгиб чужого тела, упирается в столик перед собой и тут же, будто решившись, возвращает обратно к лицу. — Значит, в Сочельник ты остался один? Тэхён, прежде прикрывший глаза, чуть оживает, приподнимает голову и, подперев подбородок пальцами, с прищуром разглядывает своего нового знакомого. — Ну, не совсем один. У меня есть отель. Он говорит об этом вслух, на лице — выражение, которое часто прилагается к удачной шутке. Уголок губ дёргается, но улыбка не спешит оформиться до конца. Тэхён откидывается глубже в кресло, покачивает стакан, слушая, как лёд глухо стукается о стекло. — Целый отель, — добавляет спустя секунду, отпустив пустой взгляд в пустоту. — Двадцать этажей, больше тысячи сотрудников, более двадцати тысяч постояльцев в сезон. Конференции, командировки, свадьбы, гендерпати, медовые месяцы, туристические группы круглый год. All inclusive. И это только в Нью-Йорке... Звучит это ровно так же, как и «у меня есть море под окном», а потом выясняется, что плавать ты всё равно не умеешь. Тэхён обрывает сам себя, задумавшись, пропав в мыслях, куда обычно предпочитает не заглядывать в свободное время, чтобы ненароком не расстроиться, осознав всё недовольство своего бытия. — Тебя это заботит. — Прости? Чонгук делает ещё глоток, поднимает на него блестящий взгляд: — Ты очевидно одинок. И тебя это волнует. Тэхён выдаёт своё негодование: в отличие от мужчины, у него яркая и искренняя мимика. Он не злится, пока, но выглядит в какой-то мере застанным врасплох: — С чего ты взял, что я одинок? У меня есть семья. — Как я понимаю, она в Корее, — звучит Чонгук излишне непринуждённо, заменив бокал с виски на банку с чуть подтаявшим мороженым. — Отношения? Ты не женат? Одно упоминание лишает прежнего расслабления, но Тэхён старается не подавать виду. Знал бы Чонгук, насколько для него вышеупомянутое из области непостижимого. — Нет, — отвечает он довольно коротко и какое-то время молчит, на мужчину не глядя. Алкоголь в его бокале почти не тронут, списать на него проснувшуюся искренность нельзя, но Тэхён всё же делится вслух: — Я вряд ли для этого подхожу. Для отношений в целом. Чонгук не сдаётся: — Из-за работы? — В том числе, — Тэхён прочищает горло и забирается в кресло с ногами, поджимая колени к груди. — Скажем так, я пока не решился взять на себя ответственность за другого человека. — Но ты бы этого хотел? Тэхён поднимает на него свой взгляд, внезапно смягчённый и открытый; перед ним — всё тот же высокомерный, самодовольный мерзавец из лобби, из зала ресторана, из коридора перед его номером с бутылкой в руках. Нечитаемо серьёзное лицо, строгая дуга вздёрнутых бровей, острая челюсть, ходячая надменность; тот же гонор, родившийся впереди него, и неоспоримое чувство уверенности в собственной правоте. Однако теперь ко всему этому неожиданно добавляется умение вести живые диалоги с полным ощущением взаимопонимания и отсутствием желания поскорее разойтись. — Конечно, хотел бы, — признаётся он с такой интонацией, будто делится очевидным. Раз Чонгук желает услышать правду, пусть. В конце концов, они знакомы полдня и уже в ближайшее время разойдутся навсегда. — Я вырос там, где людям проще сделать вид, что им никто не нужен, чем признаться, что им одиноко, поэтому тоже следую этому правилу. Но на самом деле, одному быть тяжело, я не из таких людей. И я бы очень хотел когда-нибудь обрести свою собственную крепкую семью, — Тэхён замолкает, в комнате вновь слышна только музыка. Он делает глоток, скорее ради того, чтобы просто смочить губы. — Но сомневаюсь, что работа даст мне сделать это в ближайшие пару лет. Вот так. Now your turn. — Моя? — оживляется Чонгук, сталкивается с ним взглядами. — Ну, моя жизнь уже прошла экспресс-экскурсию. Теперь ты. Семья, отношения... Не знаю, детство? — задумчиво мычит он. — Всё это. Чонгук заметно тушуется, но тут же скрывает это за напускной серьёзностью: вздыхает, вальяжно закидывает ногу на ногу и руку на спинку дивана. Молча думает о чём-то, как будто вопрос нереально сложный. — Всё то же самое. Тэхён ожидает от него некое продолжение мысли, однако тот не спешит. Когда Чонгук обращает к нему свой взгляд, знаменуя окончание фразы, он подначивает с лёгкой иронией, излишне вежливо: — Я был бы признателен, если бы ты рассказал чуточку подробнее. И улыбается, столь очаровательно, что у Чонгука в груди резко вспыхивает чувство огненного тепла. От такого он отвык, поэтому в моменте теряется, тормозит. — Семья есть, — пожимает плечами, испытывая некую неловкость от того, что приходится обсуждать с кем-то малознакомым личные темы. Делится в своей манере, докладывая: — Контакт поддерживаем, созваниваемся, они живут отдельно. Встречаемся раз в месяц. Отношения… были. Заканчивались примерно одинаково. — Ты исчезал, — констатирует Тэхён. — Работал, — поправляет Чонгук. Сразу добавляет: — Хотя, да. Со стороны это, пожалуй, выглядит одинаково. Тэхён согласно кивает, ему это знакомо не понаслышке. — Кто тебя ждёт? В Сеуле. — Мама и сестра, — признаётся Чонгук; Тэхён мгновенно улыбается. Отчего-то мысль о том, что именно к ним мужчина так яростно рвался домой, сейчас вызывает у него одно-единственное чувство тепла, уважения и некоего трепета. Дополняет его портрет в голове чем-то ещё более человечным. — Ты обычно отмечаешь Рождество с ними? — Обычно я не отмечаю. Работаю, — он задумчиво почёсывает висок. — В этом году должен был поехать к ним. Но праздники — это всё же не по мне. — Это я уже понял, — Тэхён устраивается в кресле полулёжа, подперев голову рукой, и не перестаёт заинтересованно рассматривать мужчину. — Веселиться ты не умеешь. Ворчишь, да и только... — У меня нет на это времени. — Это обычно, — парирует он. — А сейчас у тебя его полно. Чонгук вопросительно наклоняет голову, бровь снова ползёт вверх в немом вопросе. — На что намекаешь? — На то, — Тэхён чуть тянет паузу, смакуя чужую реакцию, — что ты мог бы хотя бы раз попробовать другой сценарий развития событий. — Сейчас мой лучший сценарий — лечь спать и проснуться без похмелья, — автоматически возражают ему. — Ты так любишь Рождество? — Люблю, — без заминки соглашается. — Конечно, люблю, и не понимаю, как можно не. Для меня это лучшее время в году, ещё с детства. У нас в семье всегда было принято отмечать его по всем канонам. — И как же ты его обычно справляешь? — Последние лет пять — никак, — Тэхён упирается подбородком в ладонь. — Родители далеко, все мои друзья женились и разъехались по другим городам и странам. Справлять одному — паршиво, поэтому я толком ничего не делаю, так, время наедине с собой. Чонгук разом осушает остатки виски. — Хочешь втянуть меня в авантюру? — Напомню, если забыл: ты сам мне написал. — Я хотел с тобой выпить. — Боишься, что сочтут за алкоголика, если будешь пить один? Мужчина бросает на него ленивый взгляд и склоняет голову. — Подумал, что будет интересно пообщаться с тобой в менее враждебном тоне, — искренне делится он приглушённым голосом, на что Тэхён шумно фыркает в неверии. — Ну, так, что ты там обычно делаешь? Варишь глинтвейн, печёшь печенье, смотришь мультики? Пишешь письма Санте? — Санте не пишу, — Тэхён передразнивает его немного издевательскую интонацию. — Но в детстве я правда каждый год ждал письмо от рождественского эльфа. — Как долго? — Лет до семи, — совершенно серьёзным тоном. — И что, он больше так и не написал? — Да. Резко перестал. — Даже не попрощался? — Представь себе. — Какой бесчестный эльф тебе попался, — усмехается Чонгук, на его лице всё отчётливее проступает улыбка. — Скажи, ещё желания загадываешь? — Загадываю, — а Тэхён всё ещё полон серьёзности. — У меня даже список есть. — Неужели? — Ничего смешного в этом не вижу. — Это уморительно. — Ничего подобного. Я хотя бы пытаюсь разбавить свою жизнь чем-то реально живым и весёлым, — Тэхён вдруг улыбается так, будто только что достал козырь из рукава. — Пять лет подряд, в Сочельник, я загадывал желания. Старался записывать вещи, которые можно сделать здесь и сейчас. Чонгук смотрит на него внимательнее. — И? — И ни одно не сбылось, — Тэхён не отрывает от него глаз. — Может, стоило загадывать что-то полегче? — О, нет, просто загадывать проще, чем делать. А в одиночку — ещё и скучно. — Предлагаешь мне, — Чонгук прищуривается, — поучаствовать? — Пока что я ещё ничего не предложил, — мягко поправляют его. В действительности Чонгук, к своему удивлению, правда оказывается заинтересован и заинтригован, несмотря на поспешное желание отказаться. Он тянет секунду, потом, осознанно идущий на уступку, громко вздыхает. — Ну и что за желания? Тэхён, отчего-то сейчас встрепенувшийся, слегка приподнимается на руках и смотрит на него самую малость растерянно. — Правда хочешь увидеть? — Почему бы и нет? — Чонгук оттопыривает губу. — Обещаешь отнестись к нему со всей серьёзностью? Лицо напротив иронично хмыкает. — Постараюсь. Рука ныряет в карман спортивных брюк, Тэхён достаёт мобильник и открывает заметки. Вчитывается пару раз в слова, щуря глаза от яркости экрана в мягком полумраке гостиной, стучит пальцами по экрану, то ли дополняя, то ли удаляя, а затем протягивает мужчине.

пункт первый:

вернуться на лёд, покататься на коньках с кем-то.

— Серьёзно? Покататься на коньках? — Чонгук тихо посмеивается, за что мгновенно получает подушкой по голове, чем оказывается крайне раззадорен — та тут же летит назад. — Ты обещал. — Я сказал: постараюсь. — Если будешь издеваться и дальше, тебе лучше вернуть телефон, — заявляет Тэхён. — Не ворчи, — он продолжает смеяться, но всё-таки возвращается к чтению

пункт второй:

научиться чему-нибудь новому, чтобы отправиться в новый год с новым навыком.

Ладно, это, думает Чонгук, ещё куда ни шло.

пункт третий:

приготовить ужин с кем-то и провести вечер вместе.

Этот пункт невольно наталкивает его на мысль о том, что он мог бы помочь — готовку Чонгук обожает.

пункт четвёртый:

проверить, правда ли легенды работают,

если под омелой стоят двое и хотят друг друга поцеловать.

Чонгук дочитывает, некоторое время молчит, прикрывая рот кулаком, поймав себя на недопустимо смешном. — Это что сейчас было? — он неспешно поднимает взгляд, готовясь получить подушкой ещё раз. — Четвёртый пункт. — Это романтично, — совершенно невозмутимо отвечает Тэхён. — Это очень странно для полноценного желания. — Почему? — Ты хотел бы просто поцеловаться с кем-то? — Читай внимательнее. Этот пункт не про поцелуй. Он про легенду, — Тэхён рывком поднимается с кресла, чуть не запнувшись о ковёр и не рухнув на диван, и выхватывает телефон из чужих рук. — Это старинная рождественская традиция, символизирует вечную любовь, счастье и крепкий брак. Чонгук всё же перестаёт смеяться, дожидается, пока тот снова сядет напротив, и только потом спрашивает: — Ты уже думал о браке? — Только в теории, — Тэхён ведёт плечом. Чонгук внезапно не знает, куда деть руки, поэтому растерянно похлопывает себя по бёдрам. Молчание немного затягивается, когда его осеняет мысль: — Подожди. Ты сказал, что пять лет загадывал желания, — Тэхён замирает на вдохе, готовясь отшутиться. — Здесь четыре. Где потерял пятое? Он пару раз бездумно моргает, затем небрежно отводит взгляд, проверяя что-то на столике, чего там, очевидно, нет. Телефон в руках становится лишним, Тэхён переворачивает его экраном вниз. — Я его так и не придумал. Он уходит от ответного взгляда, закидывает ногу на ногу и прикладывается головой на спинку. Тэхён лжёт. Чонгук это видит. И, что для него удивительно, пока молча принимает к сведению. Мужчина тоже откидывается назад, сцепляет пальцы в замок на животе, ощущая, как под кожей перекатывается тепло от алкоголя и разговора. Всё произошедшее с ним за последние двадцать четыре часа выглядит до смешного нелепо и несвоевременно, однако Чонгук размышляет о том, что у него действительно ноль планов на оставшееся до конца шторма время. Ещё думает о том, что годами выбирал только знакомые сценарии развития событий и одинаковые оправдания для того, чтобы попробовать что-то новое. Ещё — о том, что это предложение не требует от него ничего навсегда. Только сегодня, только в этом отеле, только с этим человеком. — Ладно, — заключает вслух, приподнимая голову и сразу же натыкаясь на удивлённый взгляд напротив. — Допустим, я согласен. — With what? — уточняет Тэхён. — На твои желания, — кажется, он не шутит. — Ну, на три из них точно, с четвёртым я тебе не помощник, — поправляет себя Чонгук тут же. Пауза. — Ого, ты готов даже на коньках покататься? — с сомнением спрашивает Тэхён. — Нет, но попробовать мог бы. Я знаю, что пожалею об этом, но это будет позже. — Я впечатлён, — его рот складывается в столь широкую улыбку, что глаза практически исчезают. — Не думал, что ты когда-нибудь снизойдёшь до такого... — Это разовая акция, — парирует Чонгук. — Не привыкай. — Не переживай. Я не из тех, кто быстро привыкает. Об этом он, конечно, лжёт.

❆      ❆      ❆

chet baker — look for the silver lining

Чонгук неповоротлив. Нет, не так. Чонгук деревянный. Прямо-таки наглядная репрезентация любого вида дерева: плашка дуба, сосновая балка, еловый брус, что угодно, только не человек, способный на хотя бы базовую пластику. Ещё он до ужаса ненавидит катки. В общем-то любые увеселительные мероприятия подобного характера, но катки — особенно. Поэтому и кататься не умеет. Совсем. Вблизи Чонгук видит, что каток оказывается наполовину крытым, ровно настолько, чтобы защитить от сильного ветра, но не мешать снегу, — в какой-то степени он надеялся, что метель не даст им нормально покататься. Его окружает мягкий полумрак рождественских огней, мягко мерцающих даже в ночное время суток. Людей давно нет, каток закрывается в одиннадцать вечера, но Тэхён распорядился, чтобы сегодня для него сделали исключение. — Я погорячился. Это отвратительная идея. Я могу постоять у входа и подождать тебя. — Пункт включал совместное катание. С таким же успехом я мог бы прийти сюда в любое время один, — Тэхён умело шнурует коньки, мельком поглядывая на то, как пальцы Чонгука путаются в шнурках. — Я, похоже, единственный идиот, который за пять последних лет согласился на это? — Тебе понравится. — Сомневаюсь. — Не ворчи, — Тэхён покрепче затягивает собственный конёк. — Я очень давно не катался. — Ты хорошо умеешь это делать? — Немного. — А я — нет, — Чонгук чертыхается, раздражённо прикрывает глаза, когда не чувствует должного давления на ногу. Тэхён наклоняется к нему и потуже затягивает шнурки, чтобы тот ненароком не вывихнул себе лодыжку. — Я опозорюсь. — Кроме меня там никого не будет, а передо мной ты уже достаточно опозорился, — не обращая никакого внимания на его ворчание, Тэхён шлёпает в сторону катка. Ладно, вся эта ночь — абсурд, так уж и быть, Чонгук позволит ему продолжиться до утра. Он стоял на коньках единожды в жизни и то толком не помнил, когда и как это было. Кое-как доковыляв до бортика на своих двоих, казавшихся чужими, Чонгук смотрит на то, как Тэхён выходит на лёд, сперва осторожно, потом всё-таки толкается увереннее. Некая часть его надеется, что тот успешно забудет о его существовании, но вот, он оборачивается и протягивает ему ладонь. — Не ставь ногу прямо, когда выходишь на лёд, — наставляет Тэхён, остановившийся в паре метров в ожидании, когда его жест оказывается успешно проигнорирован. — Ставь боком, держись за борт, затем ставь вторую. Колени мягче. Чуть согни. Согни, говорю. От руки Чонгук демонстративно отказывается и во второй раз, но от спасительного бортика не отлипает. Коньки шагают на блестящий лёд, хрустят, он тут же начинает опасно пошатываться. Ноги стучат, руки хватаются за железо, чтобы вернуть себе равновесие, Чонгук основательно тормозит на месте. — Я тебя прекрасно слышу, — сквозь зубы огрызается, не двигаясь ни на сантиметр. — Но моё тело с этим категорически не согласно. Тэхён на это смеётся, затем отталкивается от бортика и берёт небольшой разгон по кругу, с каждым новым толчком уходя всё дальше и дальше. Поначалу он кажется напряжённым, не набирает большую скорость, но с каждым метром постепенно выглядит всё увереннее и увереннее. Чонгук, еле расправившись с затёкшими ногами и убедившись, что стоит твёрдо, следит за ним, не в силах отвести взгляд. Лёд мягко скользит под чужими коньками, движения лёгкие, плавные, отчётливо виден каждый изгиб его стройного тела, которое именно сейчас кажется подозрительно спортивным. Тэхён выглядит непривычно невесомым, грациозным; нельзя сказать, что в обычной жизни он напоминает Чонгуку грузного медведя, однако в это мгновение он распознаёт в нём некое изящество, которое не поддаётся никакому объяснению. Очевидно, новички так не катаются. Проехав большой круг, Тэхён вновь оказывается рядом с ним и снова тянет ему сразу две ладони в приглашающем жесте. Проходит целая вечность, пока Чонгук, с особой жадностью, решается ухватиться за них своими крепкими руками. — Я не думал, что ты такой трус. — Я не трус. — Трусишка. Если бы не тот факт, что Тэхён начинает плавно скользить спиной вперёд, уводя всё дальше от края, Чонгук обязательно бы ответил ему, но в моменте тот перестаёт соображать вообще. — Как ты это делаешь задом наперёд?.. У меня по-человечески-то ехать не получается, — кажется неожиданно робким. — Прекрати так делать. Ты сейчас запнёшься, и мы упадём. — И что? Подашь на меня в суд? — Первым же делом. — Договорились, — тепло смеётся Тэхён. Он слегка притормаживает, позволяя Чонгуку оказаться наравне и попробовать двигаться самостоятельно. — Шагай, не пытайся толкаться и применять силу. Ставь одну ногу чуть позади, под углом, вот так. Только потом шагай. Вместо того, чтобы послушать, Чонгук крепче цепляется за его ладони, протестующе не отпуская. Тогда Тэхён прокатывает его ещё несколько метров по кругу. — Я упаду. — Не упадёшь. — Я, мать твою, упаду. — Причём тут моя мать? — Это фигура речи, — Чонгук заторможенно смотрит на свои ноги, которые отказываются двигаться самостоятельно, и на чистой инерции скользит следом. — Если я себе что-нибудь сломаю... — Не утрируй. — Послушай, я поспешил, это была наитупейшая затея, давай... — У тебя руки дрожат, — Тэхён не прекращает умильно улыбаться. — Верни меня обратно. — Не-а. Давай, пенсионный фонд, мы только разогрелись. Чонгук боится оторвать глаза, готовые выпасть из орбит, от коньков. — Верни! — требует. — Чего ты трясёшься? Мы же едем на маленькой скорости. Я тебя держу, смотри на меня. Не вниз, иначе точно упадёшь. — Я ненавижу катки. — Тебя послушай, ты чёртов Гринч, — Тэхён лёгким жестом отпускает одну из его ладоней, но тут же крепко хватает вторую, чтобы Чонгук мог держаться за него и двигаться сам. Тот мгновенно паникует в привычной манере — начинает злиться. — Ты ненавидишь девяносто процентов того, что обычно любят люди на Рождество. — Неправда. — Правда, — он чувствует, в каком отчаянии Чонгук держит его руку. — Единственное, что делает тебя похожим на человека — любовь к шоколадному мороженому. — Я уже пожалел, что рассказал тебе об этом. — Жаль, — Тэхён разжимает пальцы, выпутывая ладонь из хватки. — Я уж думал, мы могли бы подружиться. Чонгук по инерции едет вперёд, теперь уже совсем один. Напряжённые ноги подводят и верно разъезжаются, руки так и остаются в той же позе, в которой их бросил Тэхён, а мозг принимается агрессивно искать ближайшую стену, бортик, что угодно, что могло бы смягчить падение, но всё из этого кажется непостижимо далёким. Он пытается выдать вслух хоть что-то внятное, обязательно обозлённое, но сквозь сцепленные зубы рвётся лишь невнятное бормотание. Главный зачинщик сего мероприятия мирно скользит прямо за его спиной. — Расслабься. — Дай руку. — Тебе нужно расслабить ноги и отталкиваться, это просто. — Дай, Тэхён. — Попроси хорошо. — Дай мне свою грёбаную руку. — О, сэр, как грубо. Я вас плохо слышу. — Наглец, — Чонгук пытается удержаться на ногах и повторить траекторию движения, которой его учили, но коньки предательски цепляются за зубчатый лёд. — Я сейчас ёбнусь. Точно. Вот прямо сейчас. Вот прямо сейчас он и ёбнулся. Чонгук старается выпрямить спину, но не может удержаться и чуть не падает, когда его ощутимо хватают за талию: Тэхён успевает вернуть ему равновесие, только от неожиданности касаний Чонгук выгибается назад и тут же с визгом лезвия о лёд приземляется на пятую точку, пачкая пальто в ледяной крошке. Расслышав за своей спиной смех, он вскидывает раздражённый взгляд и в следующую секунду подаётся вперёд, чтобы схватить Тэхёна за руку и уронить следом за собой. Тот падает чуть более грациозно, заваливается на бок, задыхаясь от того, что не способен перестать смеяться. А затем, подложив под голову капюшон, перекатывается на спину и раскидывает руки в стороны. — Зад отмёрзнет сейчас. — Погреть тебе его? — Я о твоём, — Чонгук сокрушённо мотает заснеженной головой. — Из нас двоих не я надел это подобие куртки. Тэхён деловито приглаживает мех дублёнки, ощущая на руке влагу от крупных хлопьев снега. Наблюдая за тем, с каким удовольствием тот лежит на спине, Чонгук всё-таки следует его примеру. Это... странное ощущение. Вместе с этим — действительно приятное, лежать вот так, плечом к плечу на льду, и смотреть, как сверху мигают яркие огоньки и кружится снег. — Откуда ты так хорошо умеешь кататься? — спрашивает Чонгук, слегка повернув голову, чтобы увидеть чужой профиль. — Я занимался фигурным катанием. С этого нужно было начинать? — Чего? — Чонгук шокирован настолько, что даже приподнимается. Тэхён откровенно над ним издевался и даже этого не скрывал! — Ты продолжаешь меня разыгрывать? — Нет, правда, — на его длинных ресницах застывают крошки снега. — До девятнадцати я занимался этим профессионально. Сначала был в юниорах, потом попал в сборную, регулярно выступал на международных соревнованиях. Гением не был, у меня нет каких-то значимых наград, чтобы тебя шокировать, но я был довольно стабильным, тренеры меня любили и часто предпочитали другим. — А ты скромен. — Правда, — Тэхён смущённо морщит нос. — Ещё я довольно редко падал. — Это можно как-то измерить? — Травмами, разве что. — И что случилось, почему ты бросил? — Смешно, но получил травму. Впервые настолько серьёзную, — почувствовав холод на затылке, он всё-таки приподнимается. Чонгук слушает внимательно. — Готовился к важным соревнованиям, нужно было прыгнуть тройной аксель, у меня с ним были напряжённые отношения. Это такая штука, когда берёшь разгон по дуге, отталкиваешься и кружишься на три с половиной, видел, может? Мужчина глядит с сомнением: — Примерно каждый второй элемент в фигурном. — Ну, да, — Тэхён усмехается от неловкости, в эту секунду ощутив, как загорелся воспоминаниями. — В общем, я не рассчитал угол, плохо повернул и упал. Хруст был слышен даже через музыку, я сначала подумал, что это конёк. Потом попытался встать, но сам уже не смог. В итоге — перелом большеберцовой, трещина в малоберцовой, смещение. После операций врач сказал: «больше так не делай». Ну, больше я на лёд официально и не вышел. — Ты бросил? После одной травмы? Говорить об этом не входило в его, Тэхёна, планы. Прошло уже столько лет, но он всё равно не позволял себе вспоминать об этом. — Это была моя не первая травма, но последняя, — он прячет одну руку в карман, чтобы не мёрзла так сильно. — Скажем так, она случилась не в лучший период моей карьеры, многие от меня отвернулись, когда появились более крутые ребята. Я очень хотел выступать на тех соревнованиях и очень не хотел, чтобы меня заменил один чудак на букву «м», но всё так и произошло. Тренер сказал прямо: либо сокращаешь контент и теряешь конкурентоспособность, либо рискуешь и вылетаешь окончательно. Я на долгое время взял перерыв, иначе было нельзя, а потом просто не смог вернуться. Позор мне, но да: я боялся. Мне постоянно снилось это падение и весь ужас, который был после. Я был, — он облизывает губы, выдыхая клубы пара, и, чуть погодя, добавляет, — разочарован в себе, считал недостойным льда. Я никогда его не боялся, но именно тогда он стал моим главным страхом. Чонгук молчит, уставившись на чёрное, подсвеченное мерцающими огнями небо. — Жалеешь? Тэхён, глядя на его лицо, думает немного дольше для того, кому всё равно. Мягкий снег ложится на его ресницы, тает, стекает по волосам, но он даже не моргает. — Что бросил? Да. — Ты до сих пор себя винишь? — Знаешь, — он вздыхает и опускается обратно на спину, — очная ставка с моим прошлым не входила в мои планы. — Это было бы неизбежно. — Нет, — отвечает Тэхён немного позже. — Больше я себя не виню. Они лежат рядом, плечом к плечу: между ними остаётся совсем немного расстояния, ровно столько, сколько нужно, чтобы не касаться и всё же друг друга ощущать. — Это первый раз, когда ты встал на коньки после перерыва? Тэхён снова честен: — Да. Чонгук тоже: — Я не заметил, что ты его боишься, — раздаётся тихо в их интимном уединении. — Ты выглядел так, будто он тебе подчиняется. Тэхён чуть опускает подбородок, чтобы посмотреть на него, но Чонгук, очевидно, не смотрит в его сторону, ведь говорит внезапно искренние вещи. — Спасибо, — шепчет, не сдержав улыбку. — В любом случае, ты затмил мой уровень фобии, так что... Какая-то его часть ожидает, что Чонгук на это очередной раз огрызнётся, но тот больше ничего не говорит. Тишина, которая наполняет взаимное молчание и перелив успокоившихся дыханий, обнимает двоих пуховой периной. Вопреки ожиданиям, никакой неловкости оба не испытывают, более того — обоих впервые за долгое время, наконец-то, догоняет такое нужное умиротворение. Несмотря на ветер и снег, спешить не хочется. — Я всегда завидовал людям, у которых было увлечение, которым они серьёзно занимались по собственному желанию, — неожиданно заговаривает Чонгук тоном, пропитанным какой-то глубоко запрятанной искренностью. — Такое, которое можно было назвать своим. Тэхён не шевелится, страшась спугнуть момент. — Чем ты занимался в детстве? — Учился. Много учился. — А кроме этого? — Плавал. — Серьёзно? — он неловко поворачивает сначала голову, а потом и целиком переворачивается на бок, подпирая висок рукой. Чонгук односложно кивает. — Так вот почему у тебя такая эффектная фигура, — а вот это побуждает его оттаять и перевести взгляд, полный сомнения, на Тэхёна. — Что? Я констатировал очевидный факт, и ты сам об этом знаешь. — Ты продолжаешь это делать. — Делать что? — Флиртовать со мной, — губы, на которых таял снег, еле шевелятся. Ни намёка на улыбку; голая серьёзность. — Я не флиртовал с тобой, но если тебе будет так спокойнее, пускай, — Тэхён оседает на льду, ощущая, как основательно мёрзнет пятая точка. Его воля, он мог бы продолжить, легко, играючи, но из осторожности притормаживает. Реакция Чонгука неоднозначна, границы дозволенного не обозначены. К тому же, он не знает наверняка, как бы мужчина отнёсся к подобному, если бы это в самом деле был флирт. — Я, кстати, не умею плавать. — Вообще? — Вообще. Судя по тому, как рот Чонгука всё же тянется в подобие улыбки, ответ доставляет ему удовольствие. — Кажется, я нашёл то, в чём мог бы поиздеваться над тобой, — Тэхён возмущённо раскрывает рот. — В твоём списке был пункт про новый навык. Самое время научиться. — О, нет. Я стар для этого. — Я встал на коньки ради тебя, хотя едва ли с тобой знаком. Ты мне должен. Тряхнув заснеженной чёлкой, фырчит: — Ничего я никому не должен. Ты сам вызвался исполнять мои желания. Чонгук криво усмехается. — Именно поэтому мы и будем учиться плавать. — Ты занимался этим профессионально? — Вполне, — Чонгук поднимается за ним, отряхивая плечи и грудь от снега. От него исходит сдержанное напряжение, которое возникает из-за того, что он привык себя контролировать. — Сначала просто тренировался, потом попал на первые национальные юношеские соревнования. Так и закрутилось, тренер поклялся сделать из меня звезду, — он произносит это буднично, будто перечисляя пункты своего богатого резюме. — Несколько рекордов на уровне города получил. Меня готовили дальше, но… Подбирая формулировку, Чонгук замолк. — Отказался? — Выбрал более надёжную траекторию, — отвечает он. — Поступил в университет на экономику и финансы, там и работа началась. Спорт остался, я до сих пор плаваю и тренируюсь, но скорее так, для поддержания формы и дисциплины. Не более. — Ты сам решил бросить? — Это было рациональное решение, — Чонгук поднимает на него прямой взгляд впервые за весь небольшой монолог. — Плавание не гарантировало мне будущего. Тренер в меня верил, да, но этого недостаточно. А я с детства знал, что не могу позволить себе неопределённость. Тэхён молчит, растирая красноту на коже ладоней. Потом осмеливается спросить: — Нравилось? Вот тут Чонгук задерживается. На секунду, но этого оказывается достаточно, чтобы заметить. — Да. В основном из-за соревнований. Чувство соперничества — то, что движет мною по жизни, — спокойно рассказывает он. — Но мне никогда не казалось, что это моё. Скорее то, что я хорошо освоил. — Забавно, — Тэхён усмехается. — Я ушёл из того, что любил, потому что был вынужден. А ты — из того, что умел, потому что мог позволить себе уйти. Чонгук чуть прищуривает глаза, внимательно сканируя лицо напротив. Тэхён улавливает короткий момент, когда его челюсть еле заметно напрягается, губы приоткрываются. Они знакомы всего ничего, но, кажется, он уже учится распознавать активные мыслительные процессы в голове мужчины, которые обязательно отражаются на его равнодушном до эмоций лице. Вместо ответа Чонгук кивает, затем оглядывается по сторонам, прогоняя сокровенность момента. — Готов поспорить, ты отморозил себе задницу. — Не буду лгать, — Тэхён ловко поднимается на ноги и протягивает ему замёрзшую руку. Чонгук смотрит на покрасневшую кожу, но всё же в этот раз хватается и, не без труда, тоже встаёт. — Хочешь попробовать ещё? Заставлять не буду. Чонгук вопросительно выгибает бровь, очаровательно припорошенную крупными хлопьями снега. Обычно натянутые скулы поцелованы румянцем, который придаёт его строгому лицу потрясающую мягкость. — И мне не придётся умолять об этом? — он стягивает тёплые перчатки и отдаёт их Тэхёну. — Надень. У тебя уже пальцы дрожат, я не помню, чтобы ампутация входила в твой список желаний. Возможно, Тэхён тронут. Очень даже. Перчатки Чонгука, сохранившие его тепло, подходят идеально. Он тянет к мужчине руку, но тот не спешит. — Поедешь сам или... — Ты хочешь покататься ещё? — А ты? Чонгук выдыхает пар. Лицо его сейчас выглядит таким расслабленным, что Тэхён невольно улыбается просто от того, что на него смотрит. — Я спрашиваю у тебя. Если хочешь покататься, давай, — он осматривается по сторонам, оглядывая заснеженный каток и кутаясь в шарф от ветра. От резкого порыва чуть не теряет равновесие вновь, поэтому Тэхён насильно берёт его за руку. — Я подумал, что ты не захочешь делать это в одиночестве. Замёрзшие губы застывают в новой улыбке. — Вы так любезны, сэр. — Я могу передумать. — Молчу-молчу, — Тэхён равняется с ним, крепче сжимая широкую ладонь, чтобы удержать в случае очередного порыва отбить себе кости. — Тогда повторяй за мной. Прокатимся пару кружков и пойдём отсюда, иначе мой зад придётся размораживать в микроволновке. Чонгук остаётся серьёзным, но усмешки не сдерживает. Сосредоточившись на чужих движениях, он собирается и принимается скользить увереннее. Первые метры даются с неким достоинством, с которым обычно взрослые суровые дяденьки делают вид, что держат ситуацию под контролем, даже если этот контроль уезжает вперёд метров на десять от них. Вскоре он отпускает спасительную руку и пробует ехать сам; весь сжимается: корпус — деревянный, плечи подняты, взгляд прямой, упрямый до ужаса. Тэхён ловит себя на том, что улыбается без задней мысли, не контролируя выражение лица. Едет неподалёку, позволяя телу вспомнить былые времена, и наблюдает. Впервые за очень долгое время он ощущает, что в груди оказывается не привычное сжатие, а целое пустое пространство. Накатившее чувство свободы пьянит. Готовность Чонгука стерпеть эту пытку подкупает. Чон Чонгук — излишне самоуверен и упрям. Порой чересчур и не всегда получает за это от кармы, но сейчас, когда он решает ускориться, происходит то, что обычно случается с людьми, подумавшими, что они уже всё поняли. Лезвие конька цепляется, корпус порывисто накреняется, и мужчина на скорости летит вперёд носом. Локоть, на который приходится вся сила падения, простреливает тупой болью. Он машинально скользит ещё немного и замирает, уставившись в лёд с особо сосредоточенным выражением. Тэхён оказывается рядом почти сразу. — Так, — произносит он, не стараясь скрыть волнения, и присаживается рядом. Подрагивающая ладонь скользит в районе чужого предплечья, толком не касаясь. — Где болит? — Жить буду, — Чонгук выпрямляется, активно растирая ушибленный локоть пятернёй, чтобы прогнать ноющую боль. — Это радует. Я всё же не планировал выступать в суде, — видеть Чонгука таким, взлохмаченным, взбудораженным, румяным и слегка растерянным, равносильно открытию нового уровня близости. — Пойдём в тепло. Не хочу в следующий раз соскребать тебя со льда. Поднявшись первым, Тэхён подаёт руку, Чонгук же позволяет помочь себе подняться и больше не отпускает его ладонь. Это, пожалуй, самое показательное.

❆      ❆      ❆

charlie haden — silence

— У тебя кровь. Об этом Тэхён сообщает ему, когда Чонгук поднимается с ним в его номер, чтобы забрать пиджак, и только-только стягивает спортивную кофту. На локте и вправду проступает кровоточащая ранка, пропитавшая ещё и дорогую синюю ткань зипки. — Ерунда. Промою в душе. Тэхён безапелляционно кивает на диван: — Садись. Я обработаю. — Не драматизируй. — Из нас двоих явно не я имею привычку драматизировать, — не особо зацикливаясь на недовольном ворчании, Тэхён скрывается в ванной и возвращается с небольшой аптечкой. Чонгук всё же присаживается на диван, закатывает рукав футболки и, терпеливо вздохнув, принимается ожидать первой помощи. Рана не такая большая, но сила ушиба уже даёт о себе знать тянущим ощущением и чувством сконцентрированного вокруг локтя жара. Тэхён слишком внимателен к нему. Возможно, думает Чонгук, боится пресловутого суда. Перекись мгновенно пенится, Тэхён промакивает её ватой и легко дует, хотя большой необходимости в этом нет. В номере стоит такая тишина, от которой звенит в ушах. Часы на стене показывают половину третьего ночи, даже гул машин в вечно загруженном городе ощущается в разы тише. Пока Тэхён воркует над локтём, Чонгук его невольно разглядывает: то, как перекатываются напряжённые губы, как дрожит влажная от растаявшего снега чёлка, как от сосредоточенности трепещут длинные ресницы. Он давно никого не разглядывал так. Безотчётно, без зазрения совести, прямо, внимательно, почти не моргая. — Спасибо. От шёпота напрягается: Тэхён ловит, как под кожей натягиваются мышцы. — За что? — За каток, — поясняет он, оторвавшись от своего занятия ради пластыря. — За то, что, ну... разделил со мной этот момент. Даже если такое ненавидишь. Когда поднимает голову и смотрит на него в ожидании хоть какого-нибудь ответа, Чонгук лишь кивает и отводит взгляд на ковёр под ногами. Обычно строгие, холодные глаза, без труда крошившие любого на своём пути, сейчас кажутся очаровательно большими и невероятно пристальными, пока глядят в абсолютную пустоту. Теперь уже Тэхён не может отвести взгляд. Слышит, как звонко стрекочут часы в тишине, как свистит ветер из приоткрытого окна; видит, как мягко мигает гирлянда, как размеренно вздымается чужая широкая грудь под футболкой. Так и не получив ответа, он снова смотрит на подсохшую ранку и принимается наклеивать пластырь. — Часто загораешь? Чонгук вопросительно мотает головой. — Что? — Любишь солнце? — Тэхён разворачивает его руку за предплечье. — У тебя много веснушек. — Как-то не придавал этому значения, — мужчина неуверенно разглядывает кожу, будто впервые за всю жизнь. — Это плохо? — Нет, — Чонгук поднимает на него всё те же пристальные глаза, но тут его веки слегка опускаются, когда видят тэхёновы пальцы, невесомо указывающие на родинки. Он толком не касается смуглой кожи, только Чонгуку и этого достаточно для того, чтобы напрячься. — У тебя тут Большая Медведица, — указательный палец медленно соединяет точки, образуя рисунок. — Это хороший знак. — Почему? — Это из древних мифов, — неуверенно объясняет он. — Расскажи. — Это созвездие связано с нимфой Каллисто. Она была охотницей и одной из спутниц богини Артемиды, — Тэхён привстаёт с дивана, чтобы выхватить из карандашницы со столика ручку. — Каллисто поклялась оставаться девственницей и верной богине, но однажды Зевс её соблазнил, и она родила сына. Когда Артемида узнала, разозлилась и превратила её в медведицу, — он без спросу касается ручкой кожи и принимается соединять точки в единую фигуру. Чонгук машинально сжимает пальцы в кулак, собирается, как дутый ёж. — Позже её сын чуть не убил её во время охоты, так как не знал, что это его мать. Чтобы такое не повторилось, Зевс поместил Каллисто и сына на небо, — Тэхён откладывает ручку прочь. Теперь они оба видят созвездие на его руке. — Символически Медведица связана с материнской заботой. То есть, она всегда с тобой и тебя оберегает. Вот так. — Думал, ты скажешь, что я по руке могу находить Север. Он давно не держит его за предплечье, но Чонгук готов поклясться, что ощущает касания до сих пор. Тэхён забирается на диван с ногами и, повернувшись боком, подпирает голову рукой. Что-то в его взгляде меняется, заставляет мужчину собраться, занервничать. Чонгук проводит по рисунку ладонью, накрывая. Чуть погодя подаёт голос: — Ты увлекаешься мифами? — Нет. Мой бывший увлекался астрономией. Что? В комнате, в её лёгком доселе пространстве, меняется давление. Будто кто-то незаметно захлопывает окно, кислорода разом становится меньше. Чонгук продолжает таращиться на собственную руку, на родинки, соединённые чужой логикой, и только потом догоняет смысл. Тэхён озвучивает это достаточно чётко, чтобы попросить повторить. С другой стороны, просить повторить может показаться грубостью. Он понятия не имеет, почему вообще начинает судорожно перебирать в голове варианты своих дальнейших действий, словно заботясь об ответной реакции. В его теле это отзывается странно и некрасиво — резким, механическим напряжением, которое Тэхён однозначно распознаёт. Плечи сами собой становятся шире, локоть — тот самый, ушибленный, — уходит назад, очерчивая мнимую территорию, личную границу. Челюсть снова квадратная. Чонгук не испытывает отвращения. Не испытывает шока. Ровно как и на льду, испытывает потерю равновесия. А это в разы хуже. Может быть, Чон Чонгук и глухой на оба уха, слепой на оба глаза чёрствый сноб, но внутри, где-то там, глубже его выработанных годами реакций, уже давно появилось это знание о его новом знакомом. Пока оно было смутным, неоформленным, но он догадывался. Из-за манеры говорить, из-за взгляда — из-за того, что Тэхён всё это время и был честен и ничего не скрывал. Из-за того, как легко он позволял себе близость. Не телесную даже, а ту, которой наполнял большинство своих слов. Только догадываться — это одно. А услышать подтверждение — совсем другое. Это как получить разрешение, о котором не просил, но которое вдруг делает твои собственные мысли пугающе желанными. И именно это его пугает. Чонгук убийственно медленно поднимает напряжённый взгляд. Смотреть на него не может: зависает на точке где-то рядом с чужим плечом. Сердце бьётся неровно. — Астроном, — повторяет он глухо. — Понятно. Тэхён не отстраняется, но что-то в нём меняется. Спина становится прямее, подбородок — выше, взгляд — осторожнее. Он шумно втягивает воздух, проводит пальцами по губам — хочет стереть то, что ляпнул вслух. Отстоять себя кажется необходимым, поэтому кидается в наступление: — Ты гомофоб? Его губы почти не шевелятся, когда Чонгук роняет спешное: — Нет. Тэхён, подтянув колени к груди, обхватывает себя за плечи. — Если это странно, — начинает он спокойно, — извини. Я не должен был… — Нет, — перебивает Чонгук. — Я не ожидал. Нехорошая, колючая пауза растягивается между ними. Чонгук чувствует, как она начинает работать против него, и хочет вернуть управление через тело: пытается расслабить позу, умещает руки на колени, тянется. А чувствует себя так, будто не умещается в собственном теле. — Я просто подумал, что ты, мы… ну, — Тэхён каждой клеточкой тела ненавидит эту внезапно накатившую растерянность, что отражается в том, как нервно он передёргивает плечами. — Что с тобой можно говорить прямо. Ты столько раз говорил про флирт, вёл себя достаточно открыто со мной, и эти сообщения от тебя... Я решил, мы понимаем друг друга? Чонгук стискивает пальцы на бёдрах сильнее. В груди колет злостью на самого себя за нелепую, подростковую реакцию. Дело не в том, что он намерен оттолкнуть Тэхёна. Он отталкивает собственное разрешение хотеть. — Понимаем, — повторяет мужчина с той же интонацией — неуверенной. Чонгук сам удивляется этому звуку, не подходящему тому, кто всю жизнь привык отвечать мгновенно и жёстко. Он поднимает глаза, но вновь не до конца: смотрит куда-то между коленями Тэхёна; замечает, как неожиданно нервно тот теребит пальцами низ свитера. — Я не отреагировал так, как следовало. Это не про тебя, про меня, — Чонгук, наконец, смотрит прямо. Всего на секунду, но этого оказывается вполне достаточно, чтобы Тэхён распознал главное: в глазах нет ни брезгливости, ни отторжения. — Я привык держать дистанцию с людьми, и иногда я реагирую на её сокращение хуже, чем хотел бы. Тэхён слушает молча. Наверное, это самое плохое, потому что Чонгук не умеет разговаривать. В том самом смысле, что он понятия не имеет, как грамотно выразить свои по-настоящему искренние чувства и ощущения. — Я не отказываюсь от того, что было сегодня, — добавляет громче. — Это было... — язык небрежно пробегается по губам, — приемлемо. — Приемлемо? — Тэхён внимательно изучает выражение лица напротив, норовя отыскать хоть что-то, какую-то эмоцию, но мужчина оказывается привычно сдержан. — Хорошо, — повторяет он увереннее и сглатывает, прокручивая увесистый перстень на указательном. — Это было хорошо. Мне понравилось. То, что этот маленький вечер был самым лучшим, как минимум, за последнюю десятку лет, Чонгук озвучить так и не решается. Тэхён кивает в согласии и, не способный более терпеть это неловкое напряжение, рывком поднимается с дивана, чтобы налить себе воды. Чонгук по инерции подаётся всем телом за ним, но вовремя дёргается назад. — Послушай, я... — Ты не должен оправдываться, — чётко и достаточно громко обозначивает Тэхён, звякнув стеклянной бутылкой воды о барную стойку. — Ты вообще мне ничего не должен, ровно так же, как и я тебе. В конце концов, мы с тобой — незнакомые друг другу люди, которые просто случайно оказались под одной крышей и решили скоротать время, — на самом деле, он не планирует выдавать вслух все свои порывистые мысли, обязательно защищающиеся, но остановить себя не способен. Он даже не считает эти слова за правду! Кусает губы, наливает воду; заметно, как подрагивает рука, когда горлышко ударяется о стакан. — Если всё между нами в порядке, и моя ориентация тебя не заботит, давай опустим этот диалог. Чонгук поднимает тяжёлую голову, проходится взглядом по чужому лицу, по линии скул, по большим глазам, по губам, которые ещё совсем недавно казались чересчур близкими. Очередная назойливая мысль о том, что это могло быть неслучайно, без лишних прелюдий ударяет под дых. Он тоже поднимается с дивана. Высокий, собранный, снова идеально вписывается в свою роль взрослого, уверенного, недоступного мужчины, только его крепкие плечи выдают скованную усталость, а взгляд — ныне неуместную, запоздалую честность. — У меня был опыт с мужчинами, — признаётся внезапно, тут же ловя на себе чужой осторожный, в чём-то шокированный взгляд. — Поэтому я отношусь к этому нормально. Извини, если как-то задел тебя своей реакцией. Тэхён так и не решается отпить, испытывая по-детски очевидную неловкость. Щёки вспыхивают, глаза прячутся. — Неожиданно. — Да? — Я сначала подумал, ты — стопроцентный натурал, — Тэхён выпивает стакан одним махом, вытирает мокрые губы тыльной стороной ладони. — Потом у меня закрались сомнения. — В какой момент? Он робко пожимает плечами. — Ты смотришь. Чонгук делает пару шагов навстречу. — Очевидно, у меня же есть глаза. — Ну, ты смотришь немного не так, как все. Будто присматриваешься, оцениваешь. Гетеро-мужчины обычно так не делают, — поясняет Тэхён, оперевшись на барную стойку локтями. — Я своего рода эксперт, знаешь ли... Мужчина подходит с другой стороны, по-хозяйски хватает бутылку воды и наливает себе немного. Для такого разговора подошло бы что-то с градусом, но охладиться тоже не помешает. — Окей, ну, — Тэхён кусает губы, не до конца понимая, может ли спрашивать. — Личную жизнь мы ещё не обсуждали. — Не обсуждали, — Чонгук присаживается за барную стойку, избегая взгляда — занят изучением этикетки. — Играешь на два лагеря? — Ты прямолинеен. — Из нас двоих кто-то же должен, — пухлые губы гнутся в издёвке, Тэхён подпирает подбородок рукой. — Если тебе нужен короткий отчёт, то он будет скучным, — констатирует Чонгук после небольшой паузы, всё-таки оторвавшись от этикетки. — Были женщины, были мужчины. Но не думай, я пробовал всего дважды. — Пробовал? Ради интереса? — Нет, — отрезает мгновенно. — Первый раз точно нет. Второй, может быть. Хотел проверить, действительно ли это так. Тэхён понятливо кивает, молчит. Дожидается, пока на него снова посмотрят, и когда Чонгук обращает к нему свой отчасти осторожный взгляд, интересуется: — И как? Подтвердил? Настроение между ними поменялось давно, но сейчас — это очевидно для обоих. — Подтвердил, — кивок получается автоматическим. Чонгук смыкает влажные от воды губы, не отрываясь от глаз напротив. По затылку бегут мурашки, Тэхён сдерживает глубокий вздох. — Ты сейчас одинок? Вопрос прилетает аккурат в лоб. Чонгук не может никак понять, почему теряется настолько, будто прежде никогда и ни с кем не общался на такие темы и вообще не вступал в отношения, будь то продолжительные или на одну ночь. Тэхён сбивает его с толку — своим голосом, интонацией, взглядом. Всем собой. По всем фронтам. — Считаешь, я всё же из тех, кто снимает кольцо в командировке? — Нет, — он неловко ведёт плечом. — Но убедиться всё-таки стоит. — Убедиться? — голос становится ниже. — Для чего? Чонгук ожидает, что тот смутится, но он внезапно заявляет: — Знаешь, я не имею привычки флиртовать с кем-то, кто занят. Ого. Девять баллов за честность, десять — за лёгкий прищур, с которым эта фраза подаётся. Бровь Чонгука невольно поднимается вверх, он склоняет голову, прекрасно чувствуя, как по спине крадётся жар. — Значит, ты всё-таки со мной флиртуешь. Тэхён снова пожимает плечами, немного игриво. — Как тебе будет угодно. — Буду иметь в виду. Чего-то более конкретного в ответ Тэхён тем вечером не получает. Они какое-то время продолжают друг на друга смотреть, будто изучая впервые, а потом Чонгук прерывает момент и отводит взгляд на наручные часы. — Уходишь? — Уже поздно. Да и мы оба устали. Отвечает Тэхён кивком, но пытливый взгляд, который усмирить невозможно, всё равно спотыкается о чужое лицо, обращённое к нему. Гирлянда на ёлке переходит в режим медленного угасания, и на жалкое мгновение они оказываются в полнейшем полумраке. Ему хочется остаться, но Чонгук не позволяет себе это сделать — необходимо подумать. В первую очередь о том, что он испытывает сам. — Уже Сочельник. Тэхён провожает его, оперевшись плечом о косяк. Чонгук накидывает на плечи зипку и, оглянувшись, натыкается на глаза, сияющие чёрным блеском ярче обычного. — С Рождеством. Тэхён улыбается, устало, но крайне довольно. Становится легче. Теплее. — С Рождеством, Чонгук. Доброй ночи. Он уже касается ручки двери, как находит в себе смелость обернуться ещё раз. — Спокойной. Дверь за спиной закрывается бесшумно. Чонгук не вспоминает, как добирается до собственного номера, переваривая пережитое. Медведица на руке сияет так ярко и осязаемо, что он чувствует её физически.

❆      ❆      ❆

Впервые за год, с последнего Сочельника, утро проходит без насилия. Никаких будильников, никаких обязательств, никакого разрывающегося мобильника... Тэхён просыпается в странном расположении духа: всё вокруг, за исключением отменённого рейса и планов, исключительно прекрасно — он собирается заказать рождественский завтрак из меню в номер, забрать с ресепшн подарки от поставщиков (среди которых обязательно будет бельгийский шоколад ручной работы, объесться им в Рождество — его личный ритуал), принять ароматную ванну и завалиться в кровать в обнимку с подборкой американских ромкомов нулевых. Если это не его идеальный выходной, тогда что? Однако, невзирая на великолепные планы, он не может перестать испытывать тревожную меланхолию, которая уже приличное время к нему не заглядывала. Тэхён позволяет себе вылежаться в постели, уставившись в потолок, периодически прерываясь на лёгкую дрёму, и честно пытается не думать о вчерашнем. Особенно — о Чонгуке. Большую часть времени он имел характер справляться со своими мыслями и усмирять их, потому что того требовали его статус и обязанности, но, стоило ему расслабиться всего на жалкое мгновение, те снова сбивались в кучу вокруг одного и того же имени, тембра голоса и излишне внимательного взгляда. Тэхён отмахивается, мысленно убеждает себя — неважно, не вовремя, не интересует, — и тут же подмечает, что прокручивает не только события, но и ощущения. — Господи, — бурчит в подушку. — Дожил, тебе же тридцать три, а не пятнадцать... В целом, он знает себя достаточно хорошо, чтобы паниковать. В его скромной биографии не было ярких отношений и большого опыта в этом океане с акулами, потому что чаще всего выбирал себя, свои увлечения, чуть позже — свою, пусть и навязанную, карьеру. Были и девушки, и парни, но серьёзные отношения — только одни. Как раз-таки они и случились с тем самым ранее упомянутым астрономом. Произошло это уже более пяти лет назад, ещё до того, как Тэхён взялся продолжать дело семьи. Ему было двадцать четыре, только закончил магистратуру и устроился на стажировку в одну из крупных корпораций, где и познакомился с тем мужчиной. Астроном (стоит уточнить, это было только его хобби) был старше на шесть лет, спокоен, опытен и совершенно не заинтересован в том, чтобы кого-то впечатлять. Это, разумеется, сработало на нём безотказно. Мужчина вёл себя с ним заботливо и бережливо, именно поэтому, за рекордно короткий срок, Тэхён, сам того не заметив, оказался в редком для себя положении: он влюбился. В некоторой степени он до сих пор считал эти отношения сравнительно образцовыми, потому что драмы в них была разве что чайная ложка. Они жили в ритме двух взрослых людей, которым было комфортно рядом друг с другом: совместные ужины после работы, поездки за город на выходные, ночи, наполненные разговорами о будущем, — тогда то казалось реальным и осуществимым. Конечно, если бы всё было столь идеально, они бы вряд ли расстались. Астроном оказался тем ещё рогатым негодяем, решившим, что вести двойную игру и проявлять оформленный параллельный интерес, существовавший какое-то время без малейшего стыда, к другому человеку — адекватно для серьёзных отношений. Когда Тэхён предъявил ему о том, что узнал, мужчина не посчитал нужным оправдать себя, более того, говорил об этом с этой самой взрослостью, за которую Тэхён его когда-то полюбил. Просто, мол, стало тесно. Субтитрами ниже — ты мне надоел. После этого в его жизни случился непреднамеренный целибат длиной почти в три года, когда Тэхён решил огородить себя от подобных сцен и сосредоточился на карьере. Его не особо заботило отсутствие отношений, даже при условии, что два его самых близких друга уже женились, и часто они виделись именно семьями, а он приезжал совершенно один. Только в свои тридцать Тэхён возобновил знакомства, был с этим осторожен и ненавязчив, но сполна успешен в ни к чему не обязывающих интрижках. Скажем так, больше он не искал, а поэтому и не страдал. Личная жизнь существовала где-то на периферии и являлась его позабытым увлечением, к которому возвращался в редкие моменты, когда было любовное настроение. Чон Чонгук. Судя по реакции тела и сознания, именно так звучит новый, незапланированный майлстоун в его жизни. И не сказать, что Тэхён от этого в восторге. Разумеется, первым логическим объяснением (для самого себя) становится скука — классическая, взрослая, хорошо замаскированная любовная скука: последнее время только и делал что работал, испытывал крайне мало человеческого тепла, в частности после того, как родители уехали в Корею. На носу был дорогой сердцу праздник, эффектный мужчина оказался рядом — всё сошлось идеально. Версия — надёжная, даже можно сказать, охуенная, но малоубедительная, ведь Тэхён знал, чем себя занять от скуки и желания покачаться на эмоциональных качелях. Мысли о Чонгуке возвращались к нему с упрямством, мало достойным привитой с детства самодисциплине. И дело было даже не в фантазиях, скорее в самом факте чужого присутствия рядом. Чонгук умудрялся занимать пространство, держа дистанцию, но при этом попадая в самые глубокие точки души; умудрялся молчать так, что было не зазорно много болтать. Смотрел. Тэхён не мог вспомнить, когда на него смотрели в последний раз так. Конечно, от этого взгляда у него подгибались коленки. Это пугает. Поэтому он предпочитает начать избавляться от этих мыслей, пока не станет слишком поздно. Первым пунктом нужно вылезти из тёплой постели, но только Тэхён собирается это сделать, как в дверь раздаётся стук. Он решает не тратить время на одежду, кутается в одеяло и бредёт, чтобы открыть. В глазок видит одного из администраторов и уже хочет было начать возмущаться, но как только распахивает дверь и замечает на его голове новогодний колпак, а на ушах — эльфийские треугольники, не сдерживает удивлённого смешка. — Доброе утро, мистер Ким. С Рождеством! — С Рождеством, Эндрю, — он потирает заспанное лицо и указывает на его уши. — Как настоящие, ты где это взял? — О, я надел их специально для вас, — мужчина поправляет круглые очки. — Для меня? Я похож на фаната рождественских эльфов? — Не то чтобы, — чужая рука ныряет в грудной карман пиджака, украшеного крохотной еловой веточкой. — Меня об этом попросили. — Попросили? — Тэхён придерживает одеяло, забирая белый конверт. — Я надеюсь, тебе хотя бы заплатили? На бумаге красуется выведенное от руки имя — его собственное. — Более чем, — администратор улыбается и вежливо склоняет голову прежде, чем развернуться. — Ещё раз с праздником, мистер Ким! Счастливого вам Рождества! — Спасибо. Счастливого Рождества. И... Эндрю, — уставившись на письмо в руках, Тэхён окликает мужчину, — уши оставь. Сегодня они будут работать безотказно, я тебя уверяю. Эндрю сконфуженно улыбается напоследок и ковыляет в сторону лифта. Тэхён возвращается в номер, в тёплую кровать, усаживается в одеяла, не раскрывая конверт сразу — желает выдержать интригу, чтобы та не сломала его самоуважение окончательно. Письмо оказывается написано от руки. То, что оно — на родном языке, лишает всяких догадок.

ты, скорее всего, проснёшься поздно, я почему-то уверен в том, что утро ты не любишь так же, как и уверенных в себе подлецов вроде меня.

мне показалось, нам есть, о чём ещё поговорить. в связи с этим, имею смелость пригласить тебя на рождественский завтрак ко мне.

надеюсь, тебе не захочется пить кофе в одиночку в такой день.

дресс-код — пижама. номер 1589.

P. S. если решишь, что Санта вчера перегнул палку — просто не приходи. я пойму.

с Рождеством.

Санта, конечно, был вымышленным. Но вполне себе реальный Чонгук этой ночью очень внимательно его слушал.

❆      ❆      ❆

chet baker — alone together

Тэхён долго мнётся у двери в несвойственной себе манере, обдумывая, стоит ли вообще это делать и правильно ли он всё понимает. Чонгук не заставляет себя долго ждать. Видеть его утром ощущается чуточку иначе, не только потому, что он выглядит по-новому, но и потому, что что-то в отношениях между ними за ночь меняется. Кажется, мужчина сам только недавно встал с постели: у него немного опухло лицо — на щеке до сих пор виден трогательный след от подушки, несмотря на то, что он принял душ и растёр то кремом. Под глазами — еле заметные мешки. Влажные волосы, прежде зачёсанные назад, слегка растрепались. Такой до смешного… — Привет, — произносит Тэхён, как-то излишне судорожно выдохнув. Красивый. — Привет, — Чонгук спешно пробегается языком по нижней губе и широким жестом приглашает войти. — Проходи. Не такие хоромы, как у тебя, но вполне сносно. — Сносно? — Тэхён закрывает дверь. — Это президентский люкс, он почти такой же, как мой, один из лучших у нас! — У тебя есть кухня. — Разумеется, у меня есть кухня, я живу здесь практически круглый год. Хотя с готовкой у меня отношения токсичные, — он знает каждый сантиметр планировки номера, но всё равно испытывает внезапную неловкость. — Вопрос в том, зачем кухня тебе, пока ты в командировке? — Раз уж я задержался здесь, я бы от неё не отказался. Я слежу за питанием, часто готовлю сам. — Ты готовишь? — Тяжело в это поверить? — Чонгук останавливается позади него, не торопя. Только сейчас Тэхён примечает, что сам он тоже соблюдает так называемый дресс-код — приоделся в шёлковую, тёмно-синюю пижаму. — И какое твоё коронное блюдо? — Я хорошо жарю мясо и неплохо варю кимчи чиге, — сообщает буднично. — Серьёзно? Damn, — машинально слетает с его губ. — Я очень давно не ел хороший кимчи чиге. В Нью-Йорке нет ни одного приличного места, сам не умею — получается пресный, а мама так далеко... — Тэхён не удерживается от улыбки и смотрит на него смелее, мысленно стараясь прогнать неловкость. Он сцепляет руки за спиной, покачиваясь на носках, и склоняет голову. Чонгук смотрит на него как-то иначе, но во взгляде этом не выходит распознать ничего внятного и очевидного. Было бы уместно вставить ничего не обязывающее обещание о том, что он приготовил бы и кимчи чиге и даже токкук специально для Тэхёна, но пообещать такое не осмелился. По крайней мере, пока. Чонгук показывает жестом в сторону гостиной, Тэхён послушно следует за ним. Раздвинутый для двоих стол стоит ближе к окну, с белоснежной скатертью и кружевной дорожкой поверх. Тэхёна, как владельца, трудно удивить в его же отеле, потому что он сам утверждал не только внешний вид каждой детали, но и каждое блюдо из меню. Посередине стола — небольшая стеклянная ваза с живыми еловыми ветками и яркими, натёртыми до блеска фруктами. Еды много: свежий хлеб, ещё тёплый, масло в маленькой фарфоровой маслёнке, сыр, ветчина, яйца — сваренные идеально, разрезанные пополам, с чуть кремовым желтком; отдельное блюдо с десертами, блинчики с джемом и шоколадной пастой... И, конечно, кофе. Тэхён останавливается у стола, не сразу найдя, куда деть взгляд. Касается подсвечника, стирая остывшую каплю растаявшего воска от зажжёной рождественской свечи. — Это завтрак при свечах? — он оглядывается на Чонгука. — Санта сегодня убедителен. — Это входило в услугу, — тот, вдруг похожий на неловкого пингвинёнка, задумчиво чешет затылок. — Еду только принесли, так что давай поедим, пока не остыло. — Ты… — начинает Тэхён и сразу осекается, потому что все слова, которые приходят в голову, звучат либо излишне восторженно, либо уязвимо искренне, ведь ему, чёрт возьми, так много хочется сказать Чонгуку сейчас. Но он выдыхает и добавляет: — Ты заморочился. Чонгук жмёт плечами, будто речь идёт о чём-то само собой разумеющемся, и опускается в кресло. — Сочельник всё-таки. — Ого, с каких это пор вы, сэр, относитесь к этому дню с уважением? — Тэхён садится на место напротив него, наблюдая, как Чонгук принимается разливать для них кофе. Он неоднозначно хмыкает, качает головой, не поднимая на него глаз, и говорит: — С тех самых, как встретил одного наглеца, который очень любит Рождество и читать морали. Были в этом мире вещи, против которых Тэхён никогда не мог устоять. Мятное мороженое с шоколадной крошкой из Baskin-Robbins, овощные боулы из соседней кафешки, американские ромкомы нулевых, пилатес по выходным, сессии с психологом... Теперь к ним добавился новый экземпляр — Чон Чонгук. Не тот нахальный, глянцевый, самодовольный кретин из лобби, решивший, что весь мир должен валяться в его ногах, а конкретно этот Чон Чонгук. Искренний, немного неловкий в жестах, осторожный в словах; местами неуклюжий, иногда — растерянный, но необычайно честный. Растрёпанный, небрежный, не держащий осанку, не поднимающий тон до оскорбительного... нелепо очаровательный и... — Ты не голоден? Тэхён растерянно мотает головой, осознав, что, глядя на него, даже забыл моргать. Затем хватает вилку и всё-таки принимается разделываться с омлетом. Чтобы избавиться от неловкости, помимо еды, Тэхён увлекает себя осторожным разглядыванием чужого номера в попытках найти нечто интересное, за что можно было бы зацепиться. Однако гостиная Чонгука педантично убрана, ни одной лишней вещи или брошенной одежды. Тот, в свою очередь, жуёт с чересчур скрупулёзным лицом, уводя взгляд куда угодно, но не на Тэхёна. Внезапно на столе вибрирует телефон, оповещая о входящем сообщении. Чонгук проходится салфеткой по губам и берёт тот в руку, чтобы лучше разглядеть ответные поздравления от мамы с Рождеством. — В Корее уже наступило, — сообщает и откидывает мобильник на место. — Я успел поздравить. — У тебя там мама и отец? — Ага, — вилка в его руках бесшумно скользит по тарелке. — Когда отцу стало хуже, они вернулись в Корею, местным врачам он до сих пор не доверяет. Мы с сестрой остались здесь. — У тебя есть сестра? — Чонгук выглядит удивлённым. — Да, — Тэхён кивает, подперев подбородок рукой и взглянув на Чонгука в ответ. — Элла живёт в Чикаго, учится в университете. У неё, кстати, улететь получилось, потому что брала билеты на неделю раньше. — Какая у вас разница? — Большая. Одиннадцать лет. — Почти столько же, сколько у меня с Даын. Чонгук вдруг улыбается, коротко, глаза остаются серьёзными, но этого хватает, чтобы Тэхён испытал некую дозу расслабления. Затем он склоняется над своей порцией, задумчиво проводит языком по внутренней стороне щеки, не решаясь озвучить вопрос вслух, оценивая, имеет ли право спрашивать о таком, но всё-таки заговаривает: — Чем болен твой отец? Тэхён не спешит. Не то чтобы это было вселенской тайной или сложной темой для обсуждения, времени прошло достаточно, чтобы острая стадия притупилась и оформилась в констатацию факта. Скорее, он задержался на этом мгновении из-за непривычного ощущения разговора о личном с кем-то посторонним. В моменте Тэхён ясно осознал, что личные темы выпали из его обихода, обсуждать их было не с кем, потому что большую часть времени его окружали только сотрудники. Сам факт вопроса заставляет его почувствовать себя уязвимо, но не столько из-за содержания ответа, сколько из-за необходимости вообще снова кого-то впускать туда, где привык находиться один. — Деменция. Паршивая хрень, — отвечает он немного погодя. Чужие глаза скользят по нему вверх и вниз, сосредоточенно, немного с остатком знакомой суровости, но уже значительно мягче. — Она его очень медленно жрёт, но он уже давно меня не узнаёт. Маму — да, она с ним каждый день видится, а Эллу и меня — больше нет, — чтобы разбавить атмосферу, Тэхён тянется к чашке кофе и отпивает немного. — Самое смешное, раньше мой старик был таким педантом... Папа по профессии — инженер, вечно чертил всё вручную, был очень внимателен и кропотлив в работе, а работал он постоянно. Сейчас может полчаса искать очки, которые у него на голове, и целые сутки на повышенных тонах доказывать, что никаких детей у него нет и никогда не было. — Какой прогноз? — Чонгук даже не моргает. Вместе с этим он толком не может вспомнить, когда проявлял настоящее сострадание к кому-либо, кто не являлся членом его семьи. Обычно на такие темы у него всегда срабатывал механизм, состоявший из дистанции, рационализации и игнорирования, потому что чужая жизнь его никак не касалась. Сейчас же это чувство, паршиво встроенное во внутреннюю систему, вызывает не только растерянность, но и сочувствующую теплоту. — Не очень положительный, — губы Тэхёна поджимаются, образуя прямую линию. — Самое отвратительное, что в редкие моменты он становится очень осознанным, почти как раньше. Мама иногда даёт поговорить нам по видеосвязи, и он смотрит на меня с экрана, говорит что-нибудь совершенно точное, разумное. Как будто на минуту возвращается тот папа, которого я знал. А потом — снова тот, кого я узнать никак не могу. И каждый раз я не понимаю, что из этого хуже. — Дерьмо. Тэхён поднимает на него взгляд и позволяет себе задержаться. — Лучше не скажешь. Необычайно круглые сейчас глаза Чонгука не отрываются от его в ответ, брови обеспокоенно сведены вместе. Наверное, он видит его таким эмоциональным впервые. — Если бы твой отец был в порядке, ты бы хотел продолжить его дело? — Честно? — Тэхён задумчиво треплет кончик еловой ветки, украшавшей вазу с фруктами. — Нет. Я учился на архитектора и планировал заниматься дизайном интерьеров. Элла гораздо больше меня подошла бы на эту роль, но она пока слишком мала. Учится на бизнесе, спит и видит, когда я ей уступлю, — его лицо озаряется улыбкой от приятных воспоминаний. — Значит, дизайн в отелях ты продумываешь лично? — Нет, на это нет времени, — признаётся Тэхён. — У меня есть специально обученные люди, я только согласовываю. — И почему тогда архитектура, дизайн? — Nothing special, — Тэхён неопределённо мотает головой, сомневаясь, стоит ли грузить Чонгука личными историями. — У отца был один друг, жил и работал в Бостоне дизайнером для разных селебрити. Как-то родители и сестра улетели в Корею по делам, а я провёл у него почти всё лето. Мне было шестнадцать, планы на будущее уже были — я должен был поступать на экономику, — но тем летом всё изменилось. Папин друг таскал меня с собой на объекты, я сначала думал, что это адская скука. А потом оказалось, что очень мне близко. Когда вернулся домой, сразу сказал, куда буду поступать. Отец злился, но в итоге смирился. А оно, видишь, всё равно вышло так... как он хотел. Чонгук, не сводивший с него глаз, понятливо кивает. Теперь очередь Тэхёна прощупывать почву: — А ты? Чувствуешь себя на своём месте? — Не знаю. Наверное? — он хмурит брови. — Я долго считал, что разницы особо нет. Если ты полезен и эффективен, если приносишь прибыль, значит, ты на своём месте. Но, если уж быть честным… Иногда мне всё же кажется, что я просто научился не задавать себе пустые вопросы. — Кем ты хотел стать в детстве? — Пилотом. — Пилотом? — Тэхён удивлённо распахивает рот. — Почему? — Хотел возить маму по разным странам бесплатно, — это неизменно вызывает улыбку у обоих. — У меня был страх стать офисным планктоном, как отец. У нас всегда было мало денег, хотя он пахал как не в себя. Я боялся, что меня ждёт та же участь, — Чонгук залпом допивает кофе. — В итоге я стал офисным планктоном. Только с деньгами. Тэхён невольно засматривается на него, не хочет сбивать этот момент, когда Чонгук говорит с ним так много и честно. Тот переводит тему: — Могу я чем-то помочь? С твоим отцом, — не совсем уверенно уточняет. — У меня довольно много связей в Корее. — Вряд ли, — отставив от себя тарелку, Тэхён подтягивает к груди колено. Поза — не самая подходящая для формальных посиделок, но, собственно говоря, они уже давно переступили бесполезный официоз. Ему комфортно, остальное не имеет значения. — У меня достаточно денег, чтобы дать ему лучшее лечение из возможных. — Тогда, может, тебе захочется поговорить с кем-нибудь? — Чонгук продолжает на него озадаченно смотреть, на самом деле фокусируясь на чём-то позади. — Ну, знаешь, когда люди любят обсуждать личное с кем-то, кто им плохо знаком. Я подумал, может, тебе бы захотелось, если бы это был я. Я плох в советах, не умею толком сочувствовать, даже когда хочу, но... я неплохо слушаю. Грудь Тэхёна нервно содрогается. Чонгук плохо подбирает верные слова, пытаясь донести искренний смысл, и звучит как кретин, но он не обращает на это ни малейшего внимания. — Чонгук. Тот оттопыривает губу: — М? — Ты — эмоциональный инвалид и ужасный грубиян, — его лицо тут же вытягивается, глаза округляются ещё больше. Он уже в своей хищной манере клацает челюстью, решив, что в такой уязвимый момент его уличили в главной трагедии жизни, как Тэхён продолжает: — Так я подумал, когда тебя встретил. И не мог представить, что ты способен быть таким отзывчивым к малознакомому человеку. Быть может, Чонгук слишком поспешно захотел не согласиться с тем, что Тэхён был ему малознаком. Всё же это была правда, по крайней мере, с точки зрения времени, но он желал это отрицать, потому что Тэхён казался ему настолько знакомым, будто они уже когда-то были знакомы прежде, а сейчас просто встретились спустя долгие годы разлуки. — Это разовая акция, — Чонгук отрывает кусок белого хлеба, чтобы намазать масло, а затем протягивает его Тэхёну. Бессознательная улыбка сама возникает на его губах. — Спасибо. Большое. — За хлеб? — За завтрак тоже, но... — горло дёргается, когда он робко сглатывает и осматривает кусок в своей руке; пробегается растерянным взглядом по столу между ними и останавливается на фигуре Чонгука, — ...особенно спасибо за то, что оказался внимателен ко мне. Больше, чем половина из тех, кого я встречал последнее время. Он лениво возражает: — Я не сделал ничего особенного. — О, запоминать глупые желания и исполнять их — это ничего особенного? — Это подняло тебе настроение? — Более чем. — Тогда я рад. Тэхён бездумно размыкает губы, но сразу смыкает. Улыбается. Чонгук тоже чуть приподнимает уголки губ вместе с линией бровей и вопросительно смотрит на него. — Мы обсудим то, что было вчера? Чонгук наблюдает за тем, как чужие зубы терзают нижнюю губу. Тэхён зажевывает её в ожидании ответа, и лицо у него такое, будто он уже разочаровался в себе и своём любопытстве, нацеленном на то, чтобы распознать настроение между ними. — Можем, — мужчина сдержанно кивает, пробегается взглядом по столу между ними. — Мы разошлись немного на странной ноте. Я не был уверен, что ты захочешь увидеться со мной ещё. — То есть ты бы хотел? — поспевает за мыслью Тэхён, не дав себе время для сомнений. — Увидеться ещё. — Если бы нет, я бы не искал в девять утра в канун Рождества способы достать эльфийские, мать их, уши, — он выглядит оскорблённым, хоть и улыбается. — Между прочим, они были последние. Кому вообще нужна эта херня... Тэхён смеётся, из его горла вырывается какой-то гортанный звук несдержанной радости. Чонгук, невольно засмотревшийся на него, дёргает краем губ в подобие одобрительной улыбки. Экран телефона загорается: приходит сообщение от Чимина о том, что появился рейс до Сеула на вечер двадцать пятого числа. Он спешит поделиться об этом с Тэхёном. — Очень вовремя, — отвечает тот. — Ты полетишь? — Конечно, — Чонгук быстро набирает ответ ассистенту, чтобы тот немедленно выкупил билет. — Ты — нет? Как раз в этот момент Тэхён, не склонный к внезапным сентиментальностям мужчина, сполна осознаёт, что случившееся за эти сутки вместе — самое уязвимое состояние, какое он вообще себе позволял за последние годы. Он вдруг ясно понимает, что та робкая тонкость между ними существует ровно до момента вылета. И что завтра она просто закончится, как тому и суждено случиться. — Да, — он машинально кивает. — Да, я тоже. Почувствовав заминку, мужчина отрывает взгляд от телефона, сталкивается с чужим, намереваясь хотя бы примерно прикинуть, о чём Тэхён в этот момент размышляет. Но тот неопределённо ведёт плечом и откидывается на спинку кресла, уставившись на метель за окном. Пальцы снова ложатся на телефон, но больше Чонгук не печатает. В тишине растворяется одна-единственная реплика, которую они оба уже почти произнесли и одновременно решили этого не делать. На этом месте разговор мог бы пойти иначе. Любой из них — и Тэхён со своей лёгкостью и прямолинейностью, и Чонгук, медленно, но верно оттаивавший, — вполне могли бы предложить друг другу полететь вместе. Хотя бы потому, что это уместно: им в любом случае лететь в один город. Но оба обдумывали цену подобной фразы. Поэтому Тэхён решает за двоих и делает то, что кажется самым верным: аккуратно сворачивает с темы. — Значит, есть ещё один день. — Мгм, — согласно отзывается Чонгук. — Есть одна мысль... — Удиви. Он медленно поднимает на него взгляд, во взгляде этом — нечто подозрительно довольное, сродни предвкушению спланированной пакости. — Будешь учиться плавать. Тэхён моргает. — Прости? — Прощаю, — Чонгук цепляет небольшую гроздь винограда. — Это… — Тэхён в неверии усмехается, наблюдая, как мужчина закидывает ягоду в рот с совершенно невозмутимым выражением лица, — ...шутка? — Я довольно мстителен. — Я не мстил тебе на катке! — Когда ухахатывался с меня? — Это был твой осознанный выбор — покататься со мной. — В твой список желаний входит новый навык, — он прожёвывает сладкий виноград и продолжает: — Я просто сузил выбор до варианта с высокой степенью страданий. Тэхён держит паузу для возможного пути отступления, но Чонгук сидит молча в излюбленном амплуа уверенного в себе засранца. — У тебя жуткий подход к чужим травмам, ты знал об этом? — Профессиональная деформация, — пристальные глаза слегка щурятся. — У тебя травма? — Я боюсь идиотов, — Тэхён копирует его прищур с издевательской ухмылкой. Чонгук уже успевает воспринять обращение на свой счёт, как он договаривает: — Особенно — взрослых идиотов, которые считают, что если швырнуть ребёнка в воду, тот инстинктивно поплывёт. — Ты оказался один на глубине? — О, да. Эта набитая дура-вожатая в скаутском лагере решила кинуть меня в бассейн и лупить по воде большим сачком, в котором я в итоге запутался, потому что запаниковал и чуть не захлебнулся. В её понимании это был самый эффективный вариант, — возмущённо рассказывает Тэхён. — Мне было семь! — То есть проблема не в воде, — заключает Чонгук, — а в долбоёбах. — Именно. Поэтому, если ты собираешься меня учить, сразу обозначим: никаких внезапных погружений. — Жаль, — с губ слетает показательный вздох. — У меня уже было заготовлено два варианта предательства. — Всего два? Я знал, что тебе нельзя доверять. — Расслабься. Я умею обучать, у меня есть опыт в этом. — Неужели? — Я учил плавать сына моего друга, — Тэхёну верится с трудом, но если это всё же правда... — Ему, кстати, тогда было шесть. — Это должно меня успокоить? — Очень, — Чонгук наклоняется чуть ближе к столу и излишне серьёзно продолжает, — он жив, здоров, более того — теперь обожает бассейн и считает меня почти супергероем. — Почему почти? — Я запретил ему прыгать с бортика, он назвал это прыжком человека-паука. Если что, это — плашмя и с раскинутыми в стороны руками, — Тэхён невольно усмехается. — Отношения не восстановлены до сих пор. Теперь он уже смеётся, Чонгук тут же улыбается следом поджатыми губами. Затем отпивает немного апельсинового сока, когда Тэхён созревает: — Ладно, — кивает сам себе, — если я утону, это будет на твоей совести. — Разумеется. Я тебя вытащу, — уверяет его мужчина, но после добавляет: — может быть. Ещё ни разу после своей моральной травмы Тэхён не желал нырнуть в воду так сильно.

❆      ❆      ❆

Когда ты — владелец целого отеля, да ещё и пятизвёздочного со всеми возможными удобствами для богачей, у тебя есть куча привилигированных возможностей. Вот и Тэхён решил воспользоваться своими. Пока в общем бассейне в СПА-комплексе при отеле было большое количество постояльцев в связи с праздником и штормом, который заметно ограничивал список развлечений вне отеля, Тэхён забрал ключи от номера-люкс, где бассейн располагался на крытом балконе внушительных размеров. Обосновывал свой выбор тем, что: — Я ненавижу толпы людей, ещё и в плавках и купальниках... Чонгук при виде бассейна заявил: — Это лягушатник. Скинув полотенце на лежак, Тэхён оглядывается через плечо. — Нет, серьёзно, — тычет пальцем в сторону воды, — это — лучший вариант. Во-первых, здесь нет людей, я не собираюсь позориться и плескаться среди гостей своего отеля. Во-вторых, он с подогревом. В-третьих, это всё — бесплатно. И упирает руки в бока с таким довольным видом, будто озвучил и без того неоспоримую истину. Чонгук согласно кивает, отправляет полотенце на второй лежак и принимается стягивать с себя одежду. Переодеваются они демонстративно не глядя друг на друга, и оба делают это излишне старательно. Взрослые мужчины, уверенные в себе, в своих телах, вдруг синхронно ведут себя так, будто им снова по пятнадцать и они не вполне понимают, что именно происходит. Между ними — так точно. Чонгук опускается на корточки, проверяя температуру ладонью. — Спускайся. — Первым? — Тэхён, скрестив руки на груди, скептически осматривает воду. — Помочь тебе? — мужчина выпрямляется и оказывается настолько рядом с ним, что тот мгновенно разворачивается на носках и бредёт к лестнице. — Только без рукоприкладства! Вода кажется достаточно тёплой и приятной. С учётом, что заходит он в месте, где уверенно стоит на ногах, полёт нормальный. Несмотря на мелкую глубину, Тэхён двигается осторожно, перебирает ногами и останавливается, когда вода доходит до груди. Чонгук наблюдает за ним сверху вниз. — Жив? Тэхён оглядывается, поглаживая воду разведёнными в стороны руками. — Пока да. Ты меня оттуда собрался учить? — Да, сейчас достану сачок и начну лупить по воде. Чонгук скидывает с себя последний элемент одежды — широкую футболку — и, усиленно игнорируя существование лестницы, делает несколько шагов назад ровно для того, чтобы разбежаться и прыгнуть. Перед этим он, конечно, совершенно по-скотски на секунду задерживается, глядя прямо на Тэхёна: взгляд крайне серьёзный, и именно поэтому последующее выглядит как откровенное хулиганство. Волна и россыпь тёплых брызг накрывают Тэхёна с головой. Порывисто отвернувшись, он ругается сквозь смех, жмурится и накрывает голову руками, а когда распахивает глаза, Чонгук уже выныривает напротив — мокрый, довольный, разгорячённый и с до ужаса очаровательной мальчишеской улыбкой. Они смотрят друг на друга. Пялятся. Секунда. Две... — Ты! — Тэхён повышает голос, предупреждающе шлёпнув ладонью по воде. — Ты сделал это специально! — Абсолютно. Ответом ему служит первый прицельный всплеск, сразу же — и второй, и третий. Тэхён брызжет на него водой, отгоняя ближе к бортику. — Йа, — Чонгук неожиданно воодушевлённо смеётся и, зачерпывая воду ладонями, принимается отвечать тем же. — Я думал, ты боишься! — Я боюсь идиотов, напоминаю! Они не прекращают брызгать друг на друга водой, на драгоценное мгновение превратившись в восторженных подростков. Пока Чонгук уверенно наступает на него, Тэхён пятится назад, всё ещё смеясь, не глядя под ноги, уверенный, что всё под его контролем. Вода незаметно поднимается. — Эй! — он делает ещё шаг назад, — и нога соскальзывает. Мир резко меняет полюса, земля предательски уходит из-под ног. Вместо воздуха во рту оказывается вода, вместо очередной порции заливистого смеха — неконтролируемый вдох, который становится ошибкой. Тэхён, потеряв равновесие, поплавком ныряет вниз и сполна хлебает воды и ртом, и носом. Крепкая рука находит его мгновенно. Без колебаний и сомнений, Чонгук порывисто мечется к нему и хватает за запястье, рывком тянет на себя, используя собственный вес и устойчивость. Всё происходит за считанные секунды, но Тэхёну кажется, что успевает пройти целая вечность. Он выныривает, всё ещё гулко кашляя, судорожно цепляется в плечи Чонгука и прижимается к нему всем своим испугавшимся телом. — Тише, — Чонгук крепко приобнимает его и подтягивает повыше. Рукой придерживает за затылок, помогая откашляться. — Я тебя держу. Дыши глубже. Тэхён кашляет, пытаясь подавить грудные спазмы, вдыхает раз, другой и только тогда осознаёт, насколько близко друг к другу они неожиданно оказываются. Как отчаянно он в него вцепляется, как уверенно и бережно руки Чонгука, кажется, наплевавшего на дистанцию, удерживают его за талию, не давая снова поскользнуться... Боже. — Я… — Тэхён неровно выдыхает и пропадает. Совсем. В голову закрадывается стойкое ощущение, что мужчина — вполне не против держать его так близко к себе. По крайней мере, отстраняться первым он не спешит, на его сосредоточенном лице нет никаких следов прежних сомнений, тех самых, что сперва растолкали их по разным углам комнаты прошлой ночью. Тэхён заторможенно засматривается в его глаза напротив, такие широко распахнутые в честном внимании и обращённые только к нему без капли напускной спеси. Он вкрашился. Чертовски вкрашился. — Я не специально. И пока это проблема. — Я понял. Чонгук благородно даёт ему время прийти в себя, но ему будто становится ещё дурнее. Тэхён нервно облизывает мокрые губы, отпускает его плечи и отшатывается, как от огня, тут же ища, на что бы напороться взглядом и ладонями. Руки мужчины по-прежнему балансируют где-то в приемлемой близости от него на случай, если ему снова захочется сделать подводное сальто. — Я чуть не умер, серьёзно... — Да ну. — Я был готов выплюнуть лёгкие. — Ты преувеличиваешь. — Нет, я... Он ещё раз судорожно проходится языком по губам, не способный унять спешное сердцебиение в груди. Тэхёну смешно; смешно со своей нелепой робости и стеснительности уровня девятиклассника на школьных танцах, которая внезапно овладевает им с неудержимой силой с ног до головы. Такого он давно не испытывал и посему не знал, как себя вести. Ему требуется несколько секунд, чтобы снова найти почву под ногами: он осторожно делает шаг в сторону, проверяя глубину носком. Сердце всё ещё испуганно колотится где-то в горле, мешая словам выстраиваться в связную очередь. Чонгук не скрывает того, что наблюдает за ним внимательно, возможно, чересчур, но лишь потому, что чувствует перед собой ответственность за безопасность не меньше, чем за ребёнка своего друга пару лет назад. Его плечи расслаблены, но корпус остаётся поданным вперёд, будто в любую секунду готов поймать, подхватить, перехватить траекторию падения. — Всё, — резюмирует Тэхён, с усилием выдыхая. — Больше никакой самодеятельности. Учитель, ведите урок. — Слушаюсь, — отзывается Чонгук с усмешкой, уголок его губ очевиднее дёргается выше. — Правило первое: ты не пытаешься доказать воде, что ты умнее её. Не нужно выпендриваться и спешить. — Не то чтобы она выглядит особо сообразительной... — скептически замечает Тэхён, разводя руки в стороны. — Встань ровно, ухватись за бортик. Ноги на ширине плеч, — Чонгук шагает ближе и, не спрашивая разрешения, аккуратно касается его предплечий, разводя их чуть шире и смелее укладывая на кафель перед собой. — Будешь учиться дышать. — Я думал, мы пришли учиться плавать? — Тэхён опускает голову вниз, морщась от того, как лёгкие волны ударяют в лицо, а в носу всё ещё жжётся от воды. — Поймёшь принцип дыхания, продолжим, — звучит он непреклонно. — Набирай в лёгкие воздух, затем опускайся под воду и задерживай дыхание на шесть секунд. — Я боюсь. — Чего? — Захлебнуться. — Ты не захлебнёшься. — Я не могу быть в этом уверенным. — Тэхён. Тот мгновенно вскидывает на него мокрый взгляд и в этот раз не возражает, когда его называют по имени — ему нравится. Чонгук так близко, что можно разглядеть мелкие морщинки вокруг его глаз и слипшиеся ресницы. — Давай вместе, — всё-таки соглашается. — На счёт три задерживаешь дыхание и ныряешь. Я нырну с тобой, — Чонгук, повернувшись к нему всем корпусом, держится одной рукой за бортик. Тэхён повторяет за ним, оказываясь с ним лицом к лицу. — Раз, два... Прежде чем опуститься под воду, он гулко вздыхает и зажмуривает глаза. В воде нет ничего страшного, но Тэхён относится к погружению настолько серьёзно, что, оказавшись под толщей, не может пошевелиться. В голове тикает ровно шесть секунд, за которые он так и не осмеливается открыть глаза. Когда выныривает, видит, что мужчина, всё это время стоявший на месте, посмеивается с чувством полного удовлетворения. — Ты меня подставил! — возмущённо восклицает он и бьёт рукой по воде. — Ничего подобного. Я задумался. — Я больше тебе не верю. — Ещё разочек? — просит Чонгук внезапно мягким голосом, его рот складывается в очаровательную трубочку. Тэхён не может устоять. Он ещё раз глубоко вдыхает, погружается, с силой сжимает рот, стараясь не делать глупых резких движений. Осмеливается распахнуть глаза. Перед ним действительно оказывается Чонгук, прямо напротив. У него совершенно невозмутимая улыбка, спокойное выражение лица, пока сам Тэхён непроизвольно дует щёки. Видя мужчину перед собой, он невольно зависает, тщетно сражающийся одновременно с восхищением и смущением. За шесть длинных секунд Тэхён успевает почувствовать, как рука Чонгука будто скользит по его коже под толщей воды. Каждый нерв, каждая клетка собственного тела готова примагнититься намертво к этому телу напротив, которое держится столь уверенно. И сердце столь очевидно заполняется таким позабытым чувством до самых краёв. Он невольно скользит взглядом ниже, к губам, потому что те двигаются — Чонгук считает. Восемь, девять, десять... Рука крепко охватывает его запястье, направляя вверх. Тэхён ощущает, как вся паника испаряется, вместо себя уступая место ясному осознанию: человек напротив вправду способен заставить его сердце биться так, будто то хочет выскочить наружу. Он нетерпеливо выныривает, губы жадно хватают воздух, глаза широко распахнуты — их немного жжёт, —грудь, стучащая набатом, поднимается и опускается. Чонгук — рядом, рука всё ещё держит, улыбка не сходит, а щёки слегка втянуты. — Порядок? — Тэхён мотает головой в несогласии, неловко потянув запястье к груди, которое Чонгук отпускает. — Не смотри на меня так. — Как так? — Как будто я тебя пытаю, — мужчина с трудом отводит от его лица взгляд, потому что очаровательно распахнутые глаза, смотрящие то ли с осуждением, то ли с испугом трогают его сердце. — Ложись на воду. — Already? — Тэхён нервно усмехается, но перемещается следом за ним, подальше от бортика. — Like, no dinners, no dates, no convo up all night?.. — Когда ты нервничаешь, ты плохо шутишь. — Я не нервничаю. — Я заметил, — Чонгук встаёт позади него. — Ляг на воду, лицо вниз, руки вытяни вперёд. Я буду держать за талию, пока не почувствуешь, что можешь держаться сам. Вот теперь он совершенно точно начинает нервничать. Тэхён морщится, но шаг делает: руки скользят по воде, он осторожно ложится на поверхность, ощущая, как вода нежно подхватывает его тело. В этот момент всё напряжение из груди уходит глубоко вниз. Чонгук одной рукой подхватывает под живот, другой — аккуратно поправляет положение рук и ног. Легонько обхватывает загривок, расслабляя шею, и мнёт напряжённые плечи. — Я… — голос у Тэхёна вдруг становится немного хриплым, смущённым. — Это… совсем не похоже на урок плавания. — Почему? — тихо интересуется явно увлечённый своим делом Чонгук. Его подбородок слегка опущен, и взгляд встречается с его глазами, когда Тэхён оглядывается через плечо. — Здесь только вода и ты. Обо мне забудь. Трудно забыть о таком мужчине, который к тому же теперь касается его столь уверенно и откровенно. Чонгук заставляет его окунуться и несколько раз задержать дыхание в новом положении, вытянувшись по струнке. Только потом командует: — Теперь попробуем посерьёзнее, — говорит он и показывает, что нужно будет делать ногами. — Я буду держать тебя за руки и идти на глубину. Ты работаешь только ногами под водой и на каждую шестёрку окунаешься. Тэхён делает попытку выполнить инструкции. Ноги его дрожат, руки скользят по чужим. Он чертыхается сквозь зубы и дико жалеет, что вообще ввязался в это, потому что не помнит, когда в последний раз ощущал себя настолько неловким и неуклюжим. Чонгук, вопреки предрассудкам, оказывается обольстительно чуток, заботлив и терпелив. — Ты бросил большой спорт только потому, что нужно было работать? Об этом Тэхён осмеливается спросить уже после испытаний водой. Они вдвоём устраиваются в джакузи с подогревом, потому что, несмотря на то, что балкон крытый, замёрзнуть всё равно получается. Чонгук, держащийся на бортике и умиротворённо притихший, медленно размыкает глаза. — Да, — честно отвечает он. — Я родился и вырос в бедной семье. Чем старше становился, тем больше понимал, что не хочу, чтобы мои мать, сестра, а впоследствии — мои дети жили в нищете. — Спорт тоже мог бы принести тебе хороший заработок. Даже, может, лучше, чем есть сейчас. — Возможно, — Чонгук отводит глаза, повернув голову в сторону вида за большим панорамным окном: из-за снега и пара ничего, кроме расплывчатых огней, не видно. — Но сейчас у меня есть стабильность. В спорте ты сияешь ровно до первой серьёзной травмы, я не мог позволить себе оступиться, — голос снова приобретает серьёзность. — Я сам выбрал уйти, хотя вся моя семья в меня верила и поддерживала. После этого решения отец ушёл из семьи. В груди вмиг всё застывает. Это первый раз, когда Чонгук упоминает своего отца, и Тэхёну мгновенно отчего-то хочется провалиться под землю, потому что он, расслабившийся, снова не знает, как себя вести. — Почему он, — неуверенно начинает, — принял такое решение? — Он довольно жёсткий, старомодный мужик, который до сих пор верит, что мужчина обязан приносить результат и уважение. Спорт для него всегда был самым сильным доказательством не только силы, но и моей ценности. Он меня в него привёл, он платил за тренера, пока я не начал подрабатывать и получать деньги с соревнований. Мой отказ он расценил как предательство. Слово за слово, — Чонгук плотно сцепляет зубы, сжимает губы, вспоминая, — в последний раз мы поругались так, что он навалял мне, а я — ему. Мне тогда было семнадцать. Он назвал меня «ёбаным трусом», забрал свои вещи и ушёл. Я замечал, что между матерью и ним уже давно ничего нет, семья держалась на том, что он хотел воспитать меня и Даын сугубо по своим заповедям. Но что я, что она — оба не оправдали его ожиданий. Вот и решил нас бросить. На Тэхёна в этот момент будто разом обрушиваются все небеса. Наверное, если бы он услышал эту историю гораздо раньше, она бы не произвела на него подобного эффекта, ведь раньше Чонгук казался ему совсем другим человеком. Теперь он видит перед собой того, кто бесспорно прошёл сложные испытания. Конечно, почти каждый человек за свою жизнь проходит через разного рода трудности, порой более ужасающие, но почему-то факт услышанного именно о Чонгуке заставляет его распознать чужую боль как свою собственную. Вода в джакузи кажется неимоверно горячей и колючей после услышанного. Тэхён нервно облизывает губы, взгляды неосторожно сталкиваются. — Знаешь, — вздыхает, его ноздри трепещут, — если бы он видел тебя сейчас, он бы кусал свои чёртовы локти. Нет, думаю, он бы их сожрал. Чонгук слегка улыбается уголком рта. — Возможно, — соглашается он, качнув головой, и зачёсывает мокрые волосы назад. — Главное, что я доволен своим выбором и ни о чём не жалею. Они греются ещё некоторое время, расслабившись до такой степени, что Тэхён невольно начинает клевать носом. После этого Чонгук ещё пару раз напоследок окунается в бассейне, проплывает пару кружков, пока Тэхён терпеливо ожидает его, развалившись под полотенцами на лежаке. Разнеженный, умиротворённо притихший, он даже успевает задремать. Будит его ощущение холодных брызг, которые кровожадно попадают на открытые участки кожи. Перед ним оказывается такой довольный Чонгук, что разом пропадает всякое желание ворчать. Тот обтирает кожу полотенцем и встряхивает мокрой шевелюрой. — Я проголодался. — Давай закажем что-нибудь в номер, — предлагает Тэхён, оглянувшись в поисках телефона. — Вообще-то, я собирался исполнить твоё третье желание, — Чонгук, как ни в чём не бывало, тянется к своей одежде и принимается одеваться. — Если сможешь достать продукты, я приготовлю нам ужин. Тэхён заторможенно наблюдает за ним, переваривая услышанное, а затем расплывается в довольной улыбке. — Я довольно привередлив и капризничаю, так что... — С этим я справлюсь, — заявляет Чонгук, пролезая через ворот футболки. Наверное, именно в этот момент Тэхён был всецело готов заявить вслух о том, что влюбился.