hotel room service

chet baker — almost blue

В отношении готовки Тэхён не верил в себя настолько, что к плите приближался только в самых крайних случаях. Система пожарной безопасности работала исправно: он уже несколько раз тестировал её, после, правда, вызывал целую бригаду, которая восстанавливала его дорогие ковры, привезённые из последней командировки в Италию. В его номере действительно была небольшая кухня (если её вообще можно было назвать таковой), но пользовался Тэхён максимум холодильником, микроволновкой, кофемашиной и аппаратом для газирования воды, так как жить не мог без сладкой газировки. Сегодня, впрочем, его маленькая кухня впервые за всё время выглядела так, будто ей наконец-таки нашли применение. Коробки с логотипом ресторана отеля занимали всё свободное пространство: на столе, на барной стойке, на полу, а пара так и остались в прихожей. Еды было много, откровенно много для тех, кто не планировал семейный сбор или званый ужин для сотрудников отеля. — К нам кто-то присоединится? — оценивая масштабы запланированной трапезы, интересуется Тэхён. — Надеюсь, что нет. — Тогда ты планируешь меня закормить, потому что не получилось утопить? — Как ты догадался? — с наигранным удивлением спрашивает Чонгук. Кстати, выглядит он весьма воодушевлённо, с тем условием, что ему целиком и полностью доверили составить меню, которое пока так и остаётся тайным для Тэхёна. — Пожаришь нам стейки? — Именно так. Сливки, спагетти, травы, масло... — Ты будешь делать пасту. — Сливочную. — Возможно, я возбудился. Ради того, чтобы осмотреть его сверху вниз, Чонгук отрывается от распаковки. — Возможно? — Там будет пармезан? — А как иначе? — Я совершенно точно возбудился, — Тэхён мечтательно прикрывает глаза. — Пока рановато, — Чонгук продолжает копаться в коробках, конечно, не заметив его довольной улыбки. Тэхён очень скоро понимает две вещи: первая — Чонгук действительно любит делать всё сам и воспринимает любую попытку помощи как попытку залезть на его территорию; вторая — выгнать его с его же кухни у него не поднимается рука, даже если тот объективно мешается под ногами, создавая эффект постоянного присутствия, которое ни на что толком не влияет. Поэтому вскоре Тэхён спешит переквалифицироваться в моральную поддержку — неспешно курсирует по кухне, комментирует очевидное и задаёт вопросы не по делу. В какой-то момент решает, что атмосфера требует музыкального сопровождения. — Ты в каком настроении? — спрашивает он, не оборачиваясь, и присаживается на корточки перед своей внушительной коллекцией винила. — В рабочем. — Это не жанр. В руках уже блестит пластинка, Тэхён внимательно разглядывает обложку. — Билл Эванс? — Оставим на вечер. — Тогда Дэвис? — Если ранний — да. В итоге он останавливается на Kind of Blue, которая вызывает приятные ощущения ещё из детства — отец всегда ставил эту пластинку рождественскими вечерами. Чонгук отмечает мгновенно: — У тебя хороший вкус. — Я знаю, — Тэхён, чьё внимание увлекает сильный снегопад за окном, присаживается на стул за барной стойкой. Темнеет рано, особенно в эти дни, когда из-за снежной бури небо остаётся серым и тусклым на протяжении всего дня. Но сейчас блестящий от искусственных огней снег сквозь окно спальни сияет так ярко, что его видно издалека, на расстоянии двух комнат. — Когда я был маленьким, у нас на Рождество всегда был джаз. Он был и в течение года, мой старик — большой фанат, но на Рождество мы слушали его чаще, и воспринималось всё как-то иначе. Отец считал, что это единственный способ пережить семейный ужин, — Чонгук, оторвавшись от доски и ножа в своих руках, смотрит вопросительно. Тэхён поясняет: — Мы всегда приглашали много гостей, поэтому мама нервничала, что что-то пойдёт не по её плану, и постоянно истерила. — И как, джаз помогал? — Частично, — он задумчиво покачивает бокалом, на дне которого — остаток сладкого вина, а затем отпивает ровно столько, чтобы смочить губы. — Я всегда чувствовал себя персонажем какого-нибудь старого итальянского фильма, знаешь, из тех, где все красиво одеты, много дыма от сигарет и семейного лицемерия, но все делают вид, что так и надо. — Твои родители любили пафосные мероприятия? — Обязывал статус, — Тэхён подпирает подбородок рукой, наблюдая за тем, как ловко и уверенно мужчина орудует ножом. — Этот бизнес начал ещё мой дед, так что отец варился в этом с самого детства. Это было традицией — всегда иметь полный дом гостей, хотя я, например, не знал и половины из этих людей даже в осознанном возрасте. Вот Элла всегда была в восторге, она такое любит, но мне хотелось чего-то нашего. Чтобы только мы вчетвером и никаких двоюродных кузенов очередного папиного партнёра, — он на мгновение запинается, взглядом зацепившись за одну точку в пустоте. — Но, увы, мы так и не смогли к этому прийти. Как бы ни старался, выходит излишне тоскливо. Чонгука это тоже затрагивает, поэтому он, не позволяя себе подумать и смолчать, спешно говорит: — Пускай мы начали не с лучшего знакомства, и я точно не смогу заменить тебе семью, я всё равно надеюсь, что этот ужин и это время ты запомнишь как что-то приятное. Именно в этот момент Тэхён ощущает, насколько спокойно и уютно ему с ним наедине, словно они знакомы уже не первую пятилетку. У него под сердцем начинает действительно приятно покалывать. Чонгук никогда не чувствовал себя настолько внимательным и наблюдательным по отношению к другим, разве что к матери или сестре, но в случае с человеком напротив любая мимолётная заминка оказывается замечена сразу же. Чтобы отвлечь, он решает Тэхёна занять, а посему просит натереть пармезан. — А ты? — интересуется Тэхён между делом, когда Чонгук поворачивается спиной на маленькой кухне и начинает помешивать соус. — Как в вашей семье принято проводить это время? Какое-то время он молчит, а потом всё же заговаривает: — Когда я был маленьким, учился в школе, мы всегда отмечали только семьёй. Отец тогда ещё жил с нами. Ничего особенного, так как он больше уважал Соллаль, мы не праздновали Рождество, но в этот день всегда были вместе. Смотрели фильмы, ели; мать часто учила Даын вышивать или вязать, мы с отцом играли в шахматы, в падук, — Чонгук на секунду замолкает, примеряясь к следующей мысли. Тэхён не торопит. — Потом отец от нас ушёл, я поступил в университет. На третьем курсе устроился на стажировку, там и остался. Приходилось много работать, чтобы тянуть семью, поэтому я практически не бывал дома, в том числе и на праздники. В двадцать девять я купил свою первую квартиру и съехал окончательно, поэтому стал появляться на семейных встречах ещё реже, да и вообще перестал воспринимать этот день как праздник — использовал как лишний выходной, чтобы выспаться, — Чонгук так легко и ненавязчиво рассказывает об этом, параллельно оперируя кухонной утварью, что Тэхён невольно засматривается на него. — Это Рождество должно было стать первым за долгое время, когда я поехал бы к маме. — Мне правда жаль, что ты оказался заперт в чужом городе, — говорит он быстрее, толком не подумав. Чонгук оглядывается через плечо, некоторое мгновение смотрит ему прямо в глаза с лёгкой, ненавязчивой улыбкой на губах, которая Тэхёна заставляет смутиться, как маленького. А потом он подстёгивает это смущение новой порцией: — Мне не жаль. Я рад быть здесь и сейчас, — умолкает, чуть погодя добавляет, — с тобой. Пальцы соскальзывают в тот момент, когда Тэхён слишком увлекается своими мыслями и чужой улыбкой, излишне доверившись собственной координации. На пальцах остаётся след от лезвий, он смотрит на него с выражением искреннего удивления, словно видит впервые. — Я ранен, — констатирует Тэхён, откладывая тёрку, чтобы не запачкать. Чонгук подходит ближе, без спросу берёт его за руку, чтобы рассмотреть. — Откачивать будем? — Не уверен, что это меня спасёт, — он наблюдает за тем, как мужчина осторожно промакивает порез сухой салфеткой. — Оставь меня, беги один... — кряхтит, перебирая пальцами в чужой ладони, такой мягкой, тёплой и уютной. — Аптечка в ванной? — А ты быстро привыкаешь, — Тэхён одобрительно кивает, когда Чонгук всё же оставляет его наедине со смешным из-за масштабов ранением и направляется в ванную за первой помощью. — В ящике над стиральной машинкой! После Чонгук уж больно долго и кропотливо обрабатывает содранную кожу, а потом бережно заклеивает её цветным пластырем. Тэхён верит, что таким образом он возвращает ему долг за ушибленный на катке локоть. Когда ужин оказывается полностью готов, они накрывают небольшой стол прямо на барной стойке, где хватает места для всего по чуть-чуть. Места хватает ровно на двоих, и от этого их импровизированный ужин выглядит в разы уютнее: сочные стейки, разложенные на тарелках, которые Тэхён привёз из очередной командировки больше двух лет назад, густая паста в сливочном соусе, щедро посыпанная пармезаном, пара салатов из разнообразия овощей, сдобренных маслом и специями, и пара бокалов, ожидавших вино. За окном усиливается снегопад, как будто бы отмены снежного шторма даже не предвидится. В колонках негромко играет вот уже в четвёртый или пятый раз My Foolish Heart Эванса, и вот, вечер уже перестаёт быть таким томным. Тэхён пробует первым — пасту, конечно, от которой заходился слюной с момента, как Чонгук украшал её травами и сыром. Он замирает с вилкой на полпути, закрывает глаза, смакуя. — Всё, — сообщает трагично. — Не понравилось? — Чонгук дёргает бровью, взглянув в его тарелку с неким сомнением. — I think I love you. Он давится смешком, вовремя отворачиваясь к столу с видом, что поправляет приборы. — Неужели? — Точно, — Тэхён распахивает глаза и смотрит на него абсолютно серьёзно. — Ты только что обеспечил себе статус идеального мужа. — Я не подавал заявку, — парирует Чонгук моментально, увлекаясь собственной порцией, однако его уши, самые кончики, очаровательно краснеют. — Её подали за тебя, — Тэхён же невозмутимо продолжает. — И, если честно, конкурс ты выиграл без шансов для остальных. — Ты это из-за пармезана говоришь. — Он, конечно, хорош, но не так, как ты, — не обращая никакого внимания на неловкость, Тэхён принимается наслаждаться этим ужином. За вкусной едой и разговорами проходит время — говорят они в основном о детстве, находят много общего хотя бы потому, что оба профессионально занимались спортом. Тэхён жестикулирует и говорит больше, почти не умолкая, рассказывая смешные истории из спортивных поездок, Чонгук — слушает. Ещё — следит за чужой тарелкой с особым вниманием, подкладывает, пододвигает ближе, предлагает попробовать то одно, то другое. В какой-то момент, когда Тэхён забывает есть, он просто накручивает пасту на вилку и подносит к его губам, кивком головы намекая, что рассказ тот сможет продолжить и после того, как прожуёт, — остынет ведь. Это происходит столь естественно, что Тэхён даже не удивляется — лишь послушно открывает рот. На самом деле у него тает сердце. Он чувствует это физически, когда то медленно расслабляется внутри грудной клетки и перестаёт быть напряжённым, более не требуя защиты. А когда разговор заходит о следующем, оно мутирует бабочками вниз живота: — У тебя есть животные дома? Может, у мамы? — У меня нет, а у мамы аллергия на шерсть, — отвечает Чонгук, покачивающий бокал с вином, к которому почти не притронулся за весь вечер. — Я часто отсутствую, им было бы одиноко. — Но ты хотел бы завести? — посуды на столе больше нет, поэтому Тэхён позволяет себе прилечь головой на сложенные руки. — Хотел бы, — они доходят до того состояния, когда больше не отводят глаза друг от друга; наоборот, смотрят излишне пристально и внимательно, тепло. — Хочу собаку. Тэхён вмиг улыбается: — Какую породу? — Любую. Без разницы, — пожимает плечами мужчина. — Вообще, у меня уже есть одна на примете, но я пока не решился её забрать. Боюсь, что не буду уделять ей достаточно внимания. — Хочешь забрать из приюта? — Да. Я стараюсь два раза в месяц, на выходных, посещать один приют в пригороде, куда уже давно езжу и отправляю деньги. Выгуливаю собак, кормлю, убираюсь, учусь дрессировать с кинологами, — делится Чонгук, наверное, самым сокровенным откровением о себе, из-за чего Тэхён тут же расцветает какой-то очаровательно мягкой улыбкой и нежностью в глазах. — Там есть одна девочка, я хотел бы забрать её себе. Думаю, мы привязались друг к другу за этот год. Внутри Тэхёна в тысячный раз за эти двое суток происходит капитальная переоценка реальности, поэтому первое время он молчит, не способный оторвать от Чонгука влюблённых глаз — иначе и не скажешь. — Знаешь, — тянет он, отвлекаясь на свой бокал, — ты, оказывается, умеешь быть таким… домашним. И человечным. Я сейчас не только о приюте... Чонгук чуть хмурится, но больше не в защитной манере, скорее задумчиво. — Это не то, что я показываю обычно. Да и не то, чего от меня ждёт большинство. Поэтому зачастую произвожу впечатление заносчивого мудака. Так проще. — Производил, — мягко поправляет Тэхён, это звучит куда важнее любого комплимента. Он смотрит на него прямо, позволяя себе быть откровенным. — Ты вообще… другой. Это чертовски сбивает с толку... В хорошем смысле. Он делает паузу, затем, будто решившись на что-то не до конца рациональное, продолжает уже тише: — Забери её. Чонгук замирает. — Что? — Свою девочку, — Тэхён улыбается, но в глазах у него — настойчивая, упрямая серьёзность. — Забери её ради меня. И ради себя тоже! Чтобы у тебя был кто-то, кто будет ждать тебя дома. Чтобы у тебя был повод возвращаться туда, а не жить работой. Пора что-то менять. Ответить Чонгук не спешит — ему самому приходится задуматься над его словами. У него в груди — точно так же сердце давно растворилось ворохом влюбленных бабочек, и от этой незнакомой прежде щекотки он натурально теряет дар речи. Долго смотрит, обменивается с Тэхёном молчаливыми, но тёплыми взглядами. — А ты? — спрашивает он чуть погодя. — Ты сам хотел бы кого-нибудь завести? Тэхён усмехается, взгляд его теплеет ещё сильнее. — У нас есть пёс, далматинец. Это папин третий ребёнок, поэтому он забрал его с собой, — рассказывает он с заветной нежностью. — Я до сих пор иногда ловлю себя на том, что ищу его взглядом в коридоре, когда приезжаю в нашу старую квартиру, — взгляд чуть тускнеет. — Так что да. Я знаю, о чём прошу. В этот момент между ними окончательно формируется взаимное понимание: им не хочется играть в неопределённость, путаться в интрижках друг с другом. Тэхён распознаёт в Чонгуке человека, рядом с которым сама мысль о будущем перестаёт быть абстрактной и начинает обрастать вполне реальными деталями, что тяжело списать на мимолётную симпатию. Ему хочется времени вместе, времени рядом на неопределённый срок, но пока Тэхён ничего не говорит вслух — достаточно умён, чтобы понимать хрупкость момента. Часы незаметно подбираются ближе к полуночи. Пластинка сменяется на Blue in Green Дэвиса, время между ними растягивается ещё сильнее. — Десерт? — интересуется Тэхён, когда вытирает последнюю тарелку, поданную Чонгуком после мытья посуды. — Мороженое? Если ты не против. — Кто вообще бывает против мороженого? Они переносятся в гостиную — мороженое, ложки и себя. Устраиваются на диване, на достаточном расстоянии друг от друга, под пледом, потому что Тэхён решает как следует проветрить номер. Чонгук рассказывает ему про службу в армии, про тяжёлые периоды на работе, а он, устроившись вполоборота и подперев висок рукой, слушает, не прерывая. За окном продолжает идти сильный снег, и отчего-то теперь Рождество воспринимается почти с теми же чувствами, как это было в детстве. — У тебя красивые руки. Тэхён медленно опускает взгляд, замечая, как его ладонь, покоящаяся между ними на диване, оказывается под прицелом чужих глаз. — Только они? — решает кокетничать он. — Не только, — Чонгук внезапно серьёзен. Пальцы подбираются ближе, касаются. Тэхён ощущает тепло физически. — Ты весь. Им было так спокойно рядом друг с другом, когда говорили на отвлечённые темы, но сейчас можно ощутить, как громко колышется сердце. Чонгук поворачивает голову набок, смелее скосив взгляд на их руки, которые трогают друг друга всё очевиднее. Облизывает губы, прикусив на секунду нижнюю, а потом всё же озвучивает то, что уже давно треплет нервы: — Ты мне понравился. Очень. Тэхён на него не смотрит, только на руки. Чонгук сначала накрывает мизинцем его, потом и всю ладонь. Пальцы нежно путаются, сцепляются. — В каком смысле? — В единственном возможном, — он сглатывает, прерывая бархатистый тон. — Я последнее время только и думаю о тебе. — Ну, это несложно, — ему невольно хочется улыбнуться. — Мы последние сутки друг от друга не отходим. Тэхён сдаётся: даёт взять себя за руку, перевернуть робкий замок так, чтобы его собственная ладонь оказалась сверху. Потому что в следующее мгновение Чонгук неспешно поднимает её вверх и, не встретив сопротивления, подносит к своим губам, невесомо касается кожи, а у Тэхёна отвыкшее от ласки сердце в груди начинает хныкать. — Я не хочу прекращать с тобой, — губы трогают смелее. Чонгук очевидно целует его ладонь, прикрыв подрагивающие веки. — Я хочу каждый день видеть тебя, разговаривать с тобой. Касаться тебя. И одна мысль о том, что после возвращения в Сеул мы можем расстаться, так и не попробовав, меня пугает. А меня уже очень давно ничего не пугало так же сильно, как это. Тэхён отчасти благодарен ему за то, что сейчас они не смотрят друг другу в глаза, потому что он сам вряд ли бы это выдержал. Плед сползает чуть ниже, открывая его запястье, тонкие линии вен под кожей. Чонгук бессознательно проводит по ней большим пальцем. — Мы знакомы всего два дня, — шепчет Тэхён почти беззвучно, пытаясь в первую очередь убедить в этом себя. — И что? Скажешь, что мало для того, чтобы почувствовать? — Чонгук медленно отрывает взгляд от их сплетённых рук и поднимает на него; глаза сверкают в темноте, блестят — Тэхён никогда прежде не видел их так близко и настолько откровенно. — Чем старше я становлюсь, тем отчетливее понимаю, что в мире мало людей, с кем я бы хотел быть. Очень, очень мало, — он сглатывает, Тэхён ловит это мимолётное движение, и его брови еле заметно дрогнут. — С возрастом всё быстрее начинаешь понимать, твой это человек или нет. Тэхён протяжно вдыхает, вдох этот проходит по нему волной, от ключиц до кончиков пальцев, которые обнимают чужие. Чонгук говорит так тихо, будто боится, что может спугнуть, но вместе с этим в шёпоте этом оказывается больше мужества и решимости, чем во всех прошлых важных решениях, во всей выученной жёсткости, дисциплине, которые годами его неизменно сопровождают. Из-за этого он не выдерживает — не в силах терпеть это мучительное расстояние, придвигается ближе, тянется, хватается и, в конечном итоге, обнимает. Тэхён обнимает его за шею, уткнувшись в макушку, где мягкие после душа волосы по-домашнему растрёпаны, пахнут горьким цитрусом и чем-то до мурашек приятным, оседающим глубоко в лёгких; он обнимает его так крепко, как давно никого не обнимал. Чонгук сперва не двигается, затаившись, но уже в следующую секунду обхватывает его за талию и подтягивает в тепло, к себе. Между ними зарождается какое-то неуместное своей несвоевременностью чувство, сродни первой любви — той самой, которая влюблена не в тело, а в душу. — Ты очень смелый, — произносит Тэхён. На его губах играет улыбка, в которой нежность ютится с иронией. — Или очень безрассудный. Я пока не решил. — Обычно всё-таки первое, — честно отвечает Чонгук, легонько потеревшись носом о его плечо. Тэхён сжимает его, внезапно уязвимого, ранимого мужчину, в своих руках, ощущая, словно наконец-то нашёл единственное место, где мог бы перестать быть вечно собранным, правильным, ответственным взрослым и дать себе быть просто живым, нуждающимся в чьих-то руках. Его дыхание поначалу сбивается, чуть погодя выравнивается, и Чонгук чувствует это всем своим телом, кожей, тем, как под его ладонями оттаивает напряжение мышц; как сердце, ещё минуту назад колотившееся громко и наверняка болезненно, находит утешение, магнитясь к другому. — Мне важно, чтобы ты понимал. Я не отталкиваю тебя, — Тэхён запинается, не помня, когда последний раз испытывал такие беспорядочные чувства. — Просто боюсь потерять то, что ещё даже не успел обрести. Чонгук отрывается от него, лишь ради того, чтобы заглянуть в глаза. Он так близко, можно различить крошечные тени от чёрных, густых ресниц, тёплый блеск чёрных глаз, эту упрямую складку между бровями, которая появляется каждый раз, когда напряжён или задумчив. — Расскажи мне про него, — просит Тэхён, обводя пристальным взглядом всё его лицо напротив. — Про кого? — Про того парня, с которым у тебя были первые отношения. Чонгук на долю секунды теряется — это заметно по тому, как мерцают его глаза. Мажет ими ниже, мельком очерчивает губы Тэхёна, затем снова возвращается выше. Кивает: — Я толком ничего не помню, давно было, — он пробегается языком по пересохшим губам. — Мы вместе учились, это случилось на последнем курсе института, — Тэхён осторожно касается его щеки тыльной стороной пальцев, подначивая продолжать. Чонгук на мгновение столь доверительно прикрывает глаза, отчего в груди щемит. — Мы не встречались официально, просто проводили много времени друг с другом. Однажды я понял, что думаю о нём совсем иначе, нежели как о своих других друзьях. Тогда я... чёрт возьми, я так испугался. Не ожидал от себя, что когда-нибудь испытаю нечто подобное к мужчине. — Ты рассказал ему об этом? — Рассказал, — Чонгук склоняет голову, укладываясь щекой на мягкую ладонь. — Оказалось, что я тоже был ему небезразличен. Мы попробовали сблизиться, но ничего дельного не вышло. Я размышлял об этом спустя годы и пришёл к выводу, что видимо, мы оба были слишком напуганы, чтобы продолжать это всерьёз. — И как это закончилось? Чонгук улыбается криво, с лёгкой грустью. — Он переехал в Австралию, я остался в Корее. После этого у меня случился небольшой... кризис ориентации? Думаю, это был он. Я три года намеренно ни с кем не сближался, пытался разобраться с собой. Принять себя. — Считаешь, у тебя получилось? — До встречи с тобой был не уверен, — его брови едва заметно вздрагивают. — Теперь понимаю, что да. Тэхён, утонувший в сокровенной интимности момента, мягко перебирает его волосы, не способный оторвать полуприкрытого взгляда. Не менее разнеженный близостью Чонгук касается губами местечка, где ладонь переходит в запястье. — Я не могу тебе обещать, что мы сможем общаться и дальше, — шепчет Тэхён. — Не потому, что я не хочу — я хочу. Очень хочу. Но мы будем слишком далеко друг от друга, оба постоянно заняты. Это тяжело, когда вы живёте в одной квартире, а на расстоянии — почти невозможно. Нам уже тридцать с лишним. Время торопит принимать менее легкомысленные решения. Чонгук не спешит отвечать, даёт себе время прочувствовать каждую ноту взявшейся из ниоткуда тревоги. Потом медленно поднимает руку и проводит ею по чужим, чуть вьющимся волосам. — Ты не думал вернуться в Корею? — Нет, — Тэхён дёргает подбородком. — Я боюсь. Это абсолютно чужая для меня страна, я живу здесь с пяти лет. Здесь мой дом был, есть и, скорее всего, будет. Навсегда. Пальцы Чонгука невесомо поглаживают его, сам он — смотрит куда-то поверх лба, прямо на чёрные мягкие волны под своей ладонью. — Я мог бы перебраться в Штаты. Тэхён вздрагивает от его решимости. — Чего? — неуверенно улыбается. — Я часто езжу сюда в командировки, как минимум раз в квартал, потому что у нас здесь много проектов, есть отдельный филиал, — объясняет Чонгук свои мысли, кажущиеся спонтанными лишь на первый взгляд. — Я мог бы подать официальный запрос, чтобы меня перевели. С этим проблем не будет, я — главный специалист по этому направлению. Улыбка становится ещё шире — Тэхён не верит. — У меня здесь почти никого нет, и я не готов отсюда уезжать. А у тебя там — целая семья, твой дом. — За эти дни я успел перебрать все возможные варианты, — делится Чонгук своим основательным подходом. — Даын собиралась поступать за границу в магистратуру. Содержу её я, вариант могу предложить тоже я, а Америка — отличный выбор. Я перевёз бы их с матерью сюда. Тэхён смотрит на него с какой-то детской недоверчивостью: настолько невероятно звучит его внезапная готовность. — Чонгук, — начинает он, называя по имени, отчего у мужчины мурашки бегут по позвоночнику до самого загривка, там, где мягко гладит чужая ладонь, — это же абсурд. В тебе говорит вино… — Я выпил два глотка. Вино здесь ни при чём, — рука Чонгука теперь обнимает его лицо. — Я вижу тебя, думаю о тебе и понимаю, что не хочу терять. Поэтому я подумал наперёд обо всех возможных вариантах событий. Я хотел спросить, — осекается всего на секунду, медля, — испытываешь ли ты что-нибудь ко мне? — Чонгук… — Не говори мне, что я пьян, — он по-детски куксится, вытягивает гласные. — Я впервые за последние лет десять рассуждаю вслух о своих чувствах. Поддержи меня в этом. У Тэхёна дрожат губы, дрожат от того, как сильно он хочет улыбнуться. В этом себе не отказывает, Чонгук улыбку ловит пытливым взглядом и проглатывает, запоминая, потому что в следующую секунду тот сползает ниже и прижимается лбом к его груди, проверяя, доступен ли ему новый уровень откровенности, а потом обвивает руками мужскую талию. — Я хотел сказать не это. Я хотел сказать, что тоже думал о тебе. Ты мне нравишься. Очень, — Тэхён шепчет прямо ему в грудь. — Нравишься, как мужчина — я запал на тебя ещё когда увидел в лобби впервые. Нравишься, как человек — ты бываешь такой импульсивный, заносчивый, дерзкий — негодяй, в самом-то деле. Но внутри ты такой внимательный, чуткий, умный, невероятно заботливый. Я увидел тебя таким, каким мало кто смог бы. Твоё отношение ко мне — ко мне за всю жизнь так же внимательно относились только родители. Даже Элла пропускает половину мимо ушей, ведь я её старший брат, это я должен заботиться о ней. Ты за два дня сделал для меня больше, чем любой в моей жизни за последние годы, — Тэхёну приходится перевести дыхание. Он закрывает глаза, щекой ощущая, как под футболкой, у Чонгука в груди гулко бьётся сердце. — И я с уверенностью могу сказать, что привязался к тебе так скоро, как ни к кому не привязывался за всю свою жизнь. Я думаю о том, что мы разойдемся в Сеуле и больше никогда не встретимся, и одна мысль об этом разбивает мне сердце. Но ещё больше разбивает то, что я не хотел бы просто встречаться с тобой раз в год или два, как старые приятели. Я хотел бы видеть тебя постоянно, — Чонгук упирается подбородком в его макушку, прижимая к себе крепче. — Я тоже хотел бы видеть тебя, говорить с тобой… Касаться тебя. Нежность накрывает мягкой лавиной. Чонгук затаивает дыхание, всё внутри него разом перестаёт подчиняться законам, которым он следовал годами. Сердце настолько отчётливо вертится волчком, отчего он ощущает себя маленьким мальчишкой. Это столь пугающе и сладко одновременно, до мурашек по коже, до трепета под ней; до того, что хочется раствориться в этих словах, касаниях. Не выдержав, он склоняется и целомудренно касается лбом чужого. У Тэхёна точно также схватывает дыхание. В груди становится светло, тепло и насыщенно; как в детстве, когда впервые осознал, что можно кого-то поселить внутри себя. — В таком случае, — начинает Чонгук за них двоих, — мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. С нашими чувствами друг к другу мы разобрались, значит, и со всем остальным разберёмся. Тэхён часто-часто кивает, прикрывая глаза, и тогда он замечает тонкую влажную дорожку на щеке. — Ты чего? — Расчувствовался, — признаётся смущённо. Чонгук вытирает кожу насухо и, перехватив запястье, целует снова. Тэхён умильно усмехается, трёт влажные глаза до красноты и хочет снова потянуться в кольцо рук, но взглядом невольно цепляется за большие настенные часы, которые показывают почти полночь. — Через десять минут на крыше будет салют. Хочешь посмотреть? — спрашивает он, заглядывая в глаза напротив. — Хочу.

❆      ❆      ❆

На крыше, несмотря на то, что зимой она крытая, оказывается очень холодно. Тэхён, укутанный в рубашку, худи и плед, трещит зубами, но всё равно тащит Чонгука всё выше и, наконец, приводит в обособленное место, туда, где людей совсем нет, а вид открывается ещё лучше. Над головой, прямо над стеклянной крышей — ночное небо, затянутое сизой дымкой снегопада, а перед ними — весь Нью-Йорк, как на ладони, рассыпается пёстрыми огнями. — Не думал, что отсюда такой вид, — признаётся Чонгук, касаясь перил, но тут же отдёргивая руку от замёрзшего металла. — Видишь, а ты не хотел тут останавливаться, — Тэхён мельком поправляет его плед, чтобы тот не сползал с плеч, и занимает место рядом. — Я же не знал, что в этом месте не только вид красивый, но ещё и владелец. — I'm touched, — игриво усмехается Тэхён, переводя взгляд куда-то за спину мужчины; туда, где раздаётся шум. В этот момент над отелем разлетаются первые вспышки салюта. Яркие звёзды взрываются в воздухе одна за другой, золотыми, серебряными и пурпурными нитями, собираются в фигуры и мгновенно озаряют лица, мерцающие в отражении стеклянной крыши. Следующий залп — крупнее, ещё громче и ярче, с треском и взрывом искр. Кажется, что тысячи крошечных звёздочек устремляются вверх, где огонь и снег смешиваются в хрустальной дымке. — Красиво, да? — Тэхён, не отрывающий глаз от цветного неба, восхищённо улыбается. — Очень, — соглашается Чонгук, который, на самом деле, пропускает весь восторг от салюта, потому что занят далеко не им. Салют гремит ещё некоторое время. Тэхён видит его далеко не в первый раз, но каждый год они пробуют сделать новое и более масштабное шоу. Он радуется как ребёнок, разглядывая снопы сверкающих рождественских звёзд на небе, а потом оглядывается на Чонгука, счастливый от того, что делит этот момент именно с ним. — Это последний. Загадывай желание. Тот ожидаемо усмехается с сомнением, опуская голову, но желание загадывает. Хочет верить, что Тэхён — тоже, поэтому просит: — Скажи мне потом, что загадал. — Ещё чего? — Тэхён возмущённо смеётся. — Не сбудется же. — Как это не сбудется? Если я сам его исполню, — губы разъезжаются в улыбку. Глаза — такие мягкие, светлые; влюблённые. — У меня, так сказать, опыт в этом имеется. Смех становится очевиднее, Тэхёну так сильно хочется его обнять, но он себя сдерживает. Чонгук стоит непозволительно близко, настолько, что их предплечья плотно касаются друг друга. Глядя на него, Тэхён с улыбкой затихает и случайно, непреднамеренно роняет взгляд чуть ниже дозволенного — прямиком на губы. Остановить себя не может, но, если быть честным до конца, не особо об этом сожалеет. Чонгук замечает; замечает и то, как вокруг разом стихают все лишние звуки, даже остатки последнего залпа. Тэхён сглатывает, улыбка ползёт ниже, — мужчина улавливает, как он о чём-то с излишним усердием размышляет. Поэтому решается вступить сам: — Я хочу тебя поцеловать. Могу я сделать это? Глаза у Тэхёна большие, невообразимо, слегка ассиметричные. Чонгук их сразу приметил, ещё тогда, в лобби отеля, в моменте позабыв, что, вообще-то, этот неуклюжий насквозь вымочил в помоях его лакированные лоферы от Santoni за кучу баксов и... К чёрту. Так вот, глаза у Тэхёна — большие, но в ту секунду становятся значительно больше и круглее. Мгновенно сталкиваются с его, пытливо прищурившимися в ожидании ответа. Он неспешно смаргивает, будто пытается распознать, верно ли расслышал. — Ты не похож на того, кто задаёт такие вопросы, — голос понижается до возможного минимума, — Чонгуку приходится податься вперёд, чтобы поймать каждую букву. — А на кого я похож? — На того, кто берёт и целует. Обычно напряжённая линия бровей лениво тянется вверх. Он не сдерживает бессознательную улыбку, которая с недавних пор сама напрашивается каждый раз, когда Тэхён говорит. Говорит в целом, что угодно. Да, возможно, именно в этот момент Чонгука сполна можно считать беспечно влюблённым, пускай вслух он бы вряд ли это признал. Тэхён не торопит. Лишь смотрит выжидающе, не смея сбивать настрой, и следит за непривычно смягчённым взглядом мужчины, когда тот смело опускается ниже, ровно туда, где их руки соприкасаются. — Четвёртое желание, — напоминает он. Ладони трогают друг друга очевиднее: Тэхён поддаётся его, крупной, местами шершавой из-за тренировок в зале, так, будто давно этого ожидал. Пальцы верно сплетаются. Кивком Чонгук указывает выше них двоих. Только сейчас Тэхён замечает ветви настоящей омелы, подсвеченные гирляндами, свисающие с перекладины крыши. Между прочим, это — одно из маркетинговых новшеств Питерса, предназначенное для романтиков и парочек, которые очень любят делать фото с подобными рождественскими атрибутами. Омела, как отголоски прошлого века, была благополучно убрана в менее посещаемую зону крыши дизайнерами, но теперь Тэхён не знал, проклинать Питерса или же всё-таки благодарить. — Oh, Lord... — он смущённо прикрывает блестящие глаза. — Ты говорил, что остановимся на трёх. — Я передумал, — Чонгук выглядит вполне серьёзным в своих намерениях. — Честно, для меня звучит по-прежнему наивно, но от тебя взгляд невозможно отвести, — Тэхён в очередной раз закрывает глаза, не в силах справиться с трепетом в груди. — Так откуда ты это вообще взял? — В прошлом году пересматривал «Гарри Поттера». Там была сцена, где Гарри и Чжоу целовались под омелой, и я подумал, что... хотел бы этого для себя тоже. — Я никогда не смотрел «Гарри Поттера». — Будто бы я удивлён... — Но я мог бы сделать исключение и посмотреть его с тобой. — Ладно, может, я удивлён? — Тэхён не удерживается от смешка. — Тогда я заставлю тебя посмотреть все части. Особенно шестую, я их все наизусть знаю, но эта! Её мы будем смотреть несколько раз, это точно, не отвертишься, не-а, — он принимается тараторить, отчего обычно безэмоциональное выражение лица смирно наблюдающего за ним Чонгука забавно меняется: от шока до не менее очаровательной улыбки. — Я буду много комментировать, спорить с сюжеткой, задавать миллион вопросов, иногда плакать. Может, много плакать. В общем и целом... — на мгновение Тэхён тормозит, заметив, как мужчина заметно напрягся и подался ещё ближе, многозначительно опустив взгляд на его приоткрывшиеся губы, — ...раздражать тебя. — Это тоже входит в hotel room service? — Kinda, — он смотрит безотрывно, когда улыбка начинает проявляться сама по себе. — Для отдельной категории VIP-ов. — И что же это за категория? Язык скользит по губам, Чонгук ловит этот жест мгновенно. — Нацелена на усмирение строптивых мерзавцев. — Даже так, — смеётся и, не прекращая улыбаться, шепчет: — В следующий раз, — почти касаясь губами губ, — я не буду спрашивать. — И как скоро у нас будет следующий раз? — Тэхён играется. Увесистая ладонь ложится на щёку. — Эту зелёную хреновину не обещаю, — глаза, полуприкрытые и изнеженные, неосторожно пересекаются, — но скорый повтор — совершенно точно. Ровно в этот момент Тэхён понимает, что выпишет премию несчастному Питерсу за эту сомнительную маркетинговую авантюру над их головами. Он в целом благодарен целой Вселенной за то, что она обрушила снежный шторм на Нью-Йорк, иначе как ещё описать ту палитру чувств, которые испытал столь ярко и осознанно впервые за все тридцать три года жизни? Чонгук задерживается на долю секунды, судорожно вдыхая чужой жадный выдох, а потом мягко, нежно целует. В этом поцелуе нет никакой спешки, желания вести, грубить, сводить с ума; только ощущение правильности, будто они оба созданы именно для этого момента. Тэхён неловко тянется ещё, путая пальцы в чёрных волосах, другой рукой хватается за плечо. Чонгук ощущает, с какой нуждой к нему жмутся, поэтому позволяет себе уместить ладонь на изгиб талии и ласково огладить её. Они на мгновение отрываются друг от друга, ровно для того, чтобы захватить побольше воздуха, но Чонгук комментирует вслух: — У тебя щёки покраснели, ты так замёрз? — Nope, — Тэхён пробегается языком по припухшим губам. — It's you. — Мило. — Ты и такие слова знаешь? Чонгук смеётся в поцелуй. Тэхён принимается целовать его снова, но мужчина почти не двигает улыбающимся ртом, позволял делать с собой всё что угодно, а после шёпотом выдыхает: — Ты очень красивый. — Just now? — Сейчас — особенно. И следом приникает в новом, до мурашек бархатистом поцелуе. Тэхён ощущает себя таким уязвимым и в то же время — объятым неописуемой заботой. Впечатление, которое, как это принято говорить, вспыхивает в груди у обоих, настолько густое и острое, что никакая логика, никакое привычное здравомыслие не способны его унять. Может быть, именно в этом и заключается главный парадокс их жизней, который так удивительно точно делает их похожими друг на друга: они оба — взрослые мужчины, состоявшиеся личности во всех аспектах жизни, на деле — бесконечно несчастные, потому что долгие годы не позволяли себе именно эту самую уязвимость сердец. Конечно, пока это была не любовь. Близость, чувство взаимопонимания, единения с душой, которая неожиданно так сильно была похожа на собственную. Тэхён искал это чувство годами, бродил среди неправильных людей, и вот теперь оказался здесь — под сомнительной омелой, с зардевшимися, как у школьника, щеками и неуклюжей, внезапно робкой смелостью Чонгука в обнимку. Вдруг кажется, что обоих ждала именно эта встреча; возможно, именно эта душа. Да, определённо, тогда для двоих не существовало ни прошлого, ни будущего; только долгий, наполненный трепетом миг, когда они ощутили, что пустоты, которыми были наполнены их дни, вдруг заполнились до краёв.

❆      ❆      ❆

Тэхён толком не помнит, каким образом они добираются до лифта. Помнит лишь то, с каким остервенением Чонгук, стоит дверям закрыться, притягивает к себе, вжимая в перила, наплевав на то, что на любом этаже им могут помешать. Пространство мгновенно сжимается до кольца жадных рук. Тэхён не успевает ничего возразить, не успевает даже вдохнуть как следует, когда мужчина в очередной раз сбивает в кулак волосы на затылке, с такой силой, нажимом, что не остаётся никаких сомнений в его очень убедительных намерениях на их последнюю ночь. Губы находят друг друга грубовато, неуклюже. Тэхён млеет, когда чужое тело накрывает его своим весом, не позволяя отстраниться. Чонгук целует так голодно, влажно, желанно; это ощущается в каждом движении: в том, как широко раскрыт его рот, как зубы царапают нижнюю губу, как сжимается ладонь на шее, заставляя терять рассудок. Пока поцелуи спускаются ниже, на шею, Тэхён, сквозь марево в глазах, наблюдает за тем, как яркие цифры лифта медленно снижаются и вот, доходят до пятнадцатой. Он пытается оторвать мужчину от себя силой, выходит не сразу. И есть что-то ошеломляюще блаженное и тотально обезоруживающее в том, каким Чонгук выглядит, когда более себя не сдерживает. Тэхён спешит выскользнуть первым, в самый последний момент увернувшись от львиной хватки. Он бросает беглый взгляд через плечо и направляется вперёд по коридору чуть быстрее, почти убегая. — Подожди, — зовёт Чонгук. — Catch me. Грудь, наполненную нестерпимым жаром, распирает оттого, насколько живым, разгорячённым, опасно-свободным он себя ощущает в это сладкое мгновение. За спиной раздаются глухие шаги, которые чуть погодя тоже ускоряются, — Чонгук действительно бежит за ним. Чёртов Чон Чонгук — спортсмен и упрямец, каких только нужно поискать, поэтому даже в игре стремится преуспеть. Он оказывается совсем близко так быстро, что Тэхён вскрикивает от неожиданности, когда его ловят за талию и порывисто прижимают к стене возле его же номера. Карта-ключ выскальзывает из рук, падает на пол. Чонгук, тяжёлый, малость злой и такой горячий, нависает сверху, обращая на него свой тёмный, сосредоточенный взгляд. — Доволен? — голос густой, вязкий; от него сердцебиение слетает с катушек пуще прежнего, и да, Тэхён чертовски доволен. Вместо того, чтобы ответить, он только часто-часто кивает, стягивает увереннее его волосы и слегка давит вниз. Чонгук сперва застывает, не сразу сообразив, чего от него хотят, однако тут же, не разрывая зрительного контакта, послушно опускается вниз за ключом. Пальцы едва стягивают ворот свитера и с силой дёргают наверх, настолько резко, что Чонгук чувствует себя псом на поводке. Это должно быть для него унизительно: он никогда не позволяет партнёрам брать инициативу. Однако сейчас испытанное им унижение кажется абсурдно сексуальным. — Здесь есть камеры? — шепчет, вслепую пытаясь попасть ключом по замку. — Конечно. В лифте тоже, — Тэхён, ни капли не смущённый этим фактом, не отпускает его ни на секунду, ни взглядом, ни руками. — Хочешь поздороваться? И прежде, чем затолкать его в номер, Чонгук почти рычит: — Это в любом случае будут не мои проблемы. В номере — полумрак, в котором продолжает неустанно мигать гирлянда на ели, а городские огни ночного Нью-Йорка — сверкать переливом на замёрзших стёклах. Вдоль позвоночника тянется раскалённая лава возбуждения, рождая сладкую судорогу, вынуждая терять равновесие. Чонгук чувствует свой пульс в висках, в шее, в ладонях. Пальцы дрожат, и он сжимает их крепче, комкая чужую толстовку. Жар ощущений внутри усиливается: напряжение не уходит, оно собирается ниже, концентрируется, становится настойчивее. Самое унизительное — ему нравится, когда его хватают грубее. Ему, чёрт возьми, нравится как еле ощутимо начинают подрагивать колени из-за уверенности Тэхёна в своём контроле над ним, отчего приходится опереться одной рукой на дверь и перенести вес. Нравится, как моментально слетает с катушек дыхание, нравится и то, что Тэхён это замечает, облизывая опалённые губы. Нравится, как разгорячённое сердце, голодное не столько до близости, сколько до единения с другим, скрытым под клеткой рёбер, бьётся неровно, с паузами, и каждая такая пауза отзывается тянущим теплом. Нравится то тёмное, пьянящее чувство, осознание того, что кто-то, наконец-то, оказывается сильнее, а он позволяет этому случиться. Тэхён ведёт его, не приказывая, заставляет желать, не касаясь так, как касались другие. Ему кажется, что если он сейчас же не поцелует его, сгорит заживо. Поэтому, с надрывистым желанием, прижимается губами, целуя глубже, без злости, с опасной нежностью, от которой у Тэхёна подкашиваются ноги. — Ты меня с ума сведёшь, — произносит Чонгук изнурённо. Он улыбается сквозь поцелуй. — Уже. Мужчина не сопротивляется, когда его тащат за собой в гостиную. Ноги заплетаются у обоих, они то и дело спотыкаются, и в конце концов Тэхён, рассеянно запнувшись о кресло, чуть не падает в него. Вовремя ловят сильные руки. Чонгук прижимает его к своей горячей груди, склонившись следом, упирается напряжёнными бёдрами так тесно, обнажая всё своё возбуждение. — Дай мне пятнадцать минут, — сбито шепчет Тэхён, схватившись за предплечье, так жадно обхватившее его поперёк талии. — Пятнадцать минут? — Чонгук буквально сипит, и голос у него такой порочно оголённый, честный, что Тэхён ощущает неконтролируемую дрожь в ногах. — Ты собираешься оставить меня здесь в одиночестве в таком состоянии? — Покажи мне своё терпение, — он отталкивается от кресла и всё же шагает к дивану, зная, что мужчина непременно последует за ним. Толчок в грудь вынуждает отступить, Чонгук сам не сразу понимает, что подчиняется. Это осознание отзывается в нём новой волной жара. — Сядь. Брови опасливо хмурятся. Он скользит ладонями вдоль чужой руки, но Тэхён оказывается непреклонен: коротко толкает в грудь снова. Чонгук падает на диван и вскидывает голову, тут же ловя удовлетворённый взгляд сверху вниз. И всё же, видеть его таким — с растрёпанными волосами, утратившими безупречный лоск, с сумасшедшим, чрезмерно блестящим от возбуждения взглядом, с широко расставленными коленями, с руками, не знающими, куда себя деть, — выше всяких ожиданий. Тэхён, не отрывая от него глаз, стягивает с себя худи, бросает в кресло. В отличие от Чонгука, почти пружинившего от желания, его движения кажутся до неприличия спокойными. — Не испытывай меня, — просит мужчина хрипло, но даже в этой угрозе нет прежней твёрдости. Возбуждённое тело отзывается прежде, чем он успевает включить голову. Тэхён останавливается между разведёнными ногами, его тень отсекает свет гирлянды, отчего полумрак кажется ещё гуще. Он склоняется, опираясь ладонями по обе стороны. Чонгук, вместо того, чтобы откинуться на спинку, льнёт ближе. Его колени всё ещё подрагивают, и он не пытается этого скрыть. — Подожди меня в спальне, — Тэхён проводит невесомо под подбородком, вынуждая задрать голову выше. — Вам, сэр, очень идёт быть послушным. Чонгук сглатывает. Послушный — никогда не был, и где он сейчас? Настигает физически неприятное ощущение, когда всё же приходится от него оторваться. Стянув с себя свитер и откинув тот в сторону, Чонгук опирается на колени и зарывается пальцами в волосы, чуть влажные у корней. Напоминая перегретый перед грозой душный воздух, возбуждение давит, разливается острыми вспышками в бёдрах, в животе, в груди, где мечется сердце. Он, взрослый, состоятельный мужчина, переживший не одного партнёра, не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько жаждущим. Жаждущим не до секса, а до того, чтобы растянуть момент; жаждущим до того, чтобы остаться в нём как можно дольше. В какой-то мере Чонгук думает телом, по-другому никак, но делает это не так, как всякий раз прежде. Это — неожиданно ясное желание удержать напряжение, растянуть до возможного предела, до того состояния, где оргазм — всего лишь следствие. Безусловно, он знает, как обычно ощущается желание, знает, как работает привязанность, пусть и за такой короткий срок; знает, как происходит процесс притяжения. Но раньше всё это существовало отдельно от него, не затрагивая самую суть внутри. Теперь всё меняется. Поднявшись с дивана, Чонгук направляется в спальню, но по пути тормозит у самую малость приоткрытого окна ради того, чтобы чуть остудить себя. Ночной Нью-Йорк под ногами рождественски беззастенчив. Яркие разноцветные огни не перестают мигать даже глубокой ночью. Мир вокруг разом кажется таким большим и в тоже время — таким тесным для него и его эмоций. На экране телефона, среди вороха рабочего спама, маячит два непрочитанных сообщения: одно — от Чимина, который прислал два билета на вечерний рейс Нью-Йорк-Сеул; второе — от Даын, с пожеланием обрести вторую половинку в новом году. Иронично, но оба из них теперь неизбежно рождают мысли об одном-единственном человеке. В том безумии, которое охватывает Чонгука этим вечером, он осознаннее привыкает к новому и более явному чувству, начавшему преследовать его немного раньше; оно — сокровенное, личное, отчасти позабытое... И особенно дорогое сердцу. В коридоре слышится скрип, неспешные шаги. Чонгук, застывший на краю чужой постели, мечется взглядом в сторону гостиной. — Меня так разморило от воды, — делится Тэхён, которого он замечает у барной стойки через дверной проём. — Наверное, тебе всё-таки следовало прис... — Ты специально это делаешь? — Чонгук тяжело выдыхает и продолжает наблюдать за ним с расстояния, пока тот, не спешащий к нему, наливает немного воды. — Делаю что? — Дразнишь меня. Тэхён подносит бокал к губам. Даёт время — ровно столько, сколько нужно, чтобы Чонгук снова перестал дышать ровно. — Я вообще редко делаю что-то случайно. — Невыносимый, — хищные глаза сужаются, он едва заметно хлопает по разведённым бёдрам. Этот жест хорошо заметен на расстоянии. — Иди ко мне. Пробежавшись ладонью по губам, Тэхён всё же исполняет это желание. Чонгук подаётся вперёд, когда он, опершись коленом на постель, с лёгкостью седлает его. На нём — только рубашка, под которой угадывается бельё, но куда чётче — разгорячённое, ещё тёплое после душа тело. Возбуждение накатывает жгучей волной, от которой темнеет в глазах, а мышцы живота сами собой напрягаются. Блуждающие ладони сильнее сжимаются на оголённых бёдрах, царапая, сдавливая. Под пальцами шуршит чистый шёлк — стоит, наверняка, целое состояние, но то, что скрывается под ним, в миллионы раз дороже. Пока он стягивает рубашку с плеч, Чонгук не может оторвать липкого взгляда от смуглой кожи, от бархатистости, мягких переливов, капелек воды, которые он тут же принимается слизывать. Ровно такой себе её и представлял — да, представлял. Рассматривая грудь нездорово пристально, он оглаживает мышцы сквозь тонкую ткань, не оставлявшую места для фантазии, рельеф тела, соски — небольшие, твёрдые, отчётливо проступающие. Тэхён далеко не крупный, и всё же в нём нет ничего по-женски хрупкого. Его грудная клетка шире, чем кажется на первый взгляд под одеждой, грудь — стройная, мужская, без избыточности, которую обычно раскачивают в спортзале. Но ещё у него — необычайно нежный, изящный изгиб спины, который Чонгук ласкает осторожными касаниями. Тэхён красив со всех сторон, вблизи — особенно. Он любуется им в своих руках; любуется тем, что внезапно оказывается его. Не в том смысле, что Чонгук теперь обладает им, а в том заводящем ощущении, — мужчина перед ним подходит ему идеально. — Красивый, — суматошно шепчет он, вжимаясь всем лицом в грудную клетку, вдыхая полными лёгкими аромат его тела. — Какой же ты красивый. Я это сразу заметил... В том холле, когда ты вылил на меня ведро воды. Я, блять, с тех пор больше ни о чём думать не мог, кроме твоих глаз... Чонгук тоже кажется Тэхёну очень красивым — в одежде красивым, но без неё и под ним — само совершенство, иллюстрация всех его фантазий о мужском. Мужчина тянется горячими губами, сокровенно целуя в угол челюсти, и подбирается к самому уху, чтобы спросить шёпотом: — Когда ты последний раз спал с кем-то? — Боишься, я забыл, как это делается? — выходит с нелепой улыбкой. — Не волнуйся, я и сам неплохо справлялся, — честно заявляет Тэхён. — Когда? — Полгода назад. — Ты был в отношениях? — Ты сейчас оцениваешь, достоин ли я оседлать тебя? — Тэхён ведёт бровью. — Я просто хочу знать. — Я рассказывал тебе, что мои последние отношения закончились больше пяти лет назад. Полгода назад у меня была так... неудачная интрижка. — Неужели за эти полгода не было человека, которого ты бы захотел? Тэхён растерянно смаргивает. Когда Чонгук находится так близко, ему стоит больших усилий распознать смысл сказанного им. — Набиваешь себе цену? — и всё же он жалит. — Тэхён, — ладони на боках разом сжимаются сильнее. — Не было, — взгляд на долю мгновения становится враждебным. Тэхён запускает пятерню в волосы и стискивает пряди, задирая его голову для поцелуя. — Ты — первый. Прикрыв глаза, теряя себя в чужом откровении и головокружительно тесной близости, Чонгук находит его губы, но отчего-то медлит. Тэхён принимает не сразу, секунду спустя, с тихим выдохом, который застревает между ними и тут же оказывается затянутым в глубокий, влажный поцелуй. Чонгук целует его, позволяя языку скользить глубже, задерживаться, возвращаться. Короткий вдох. Ещё один. Стон. Будто случайный, но Чонгук его безошибочно ловит, углубляя поцелуй ровно в этот момент, и теперь позволяет себе больше, медленнее, дольше; вылизывает изнутри, тем самым доводя до сладкого головокружения, от которого голова превращается в вязкую кашу. Тэхён оказывается до неприличия чувствительным. Чонгук отстраняется, лоб ко лбу, дыхание — сбитое, обжигающее, единое. Хочется больше. — Говори мне, что делать. По телу проходит волна дрожи. В голове мутнеет сильнее. — Ты любишь, когда тобой управляют? — Тэхён смотрит на него сверху вниз. — Нет, — Чонгук глотает горячий воздух, мажет мокрыми губами по щеке. — Но с тобой я хочу именно этого. Первая вспышка — в груди, под сердцем; она спешно скатывается ниже, туда, где тесно соприкасаются их бёдра, где пульсирует жар и становится влажно. Сама идея выбивает всякую почву из-под ног. Тэхёну кажется, что если бы не тесные объятия, он бы обязательно потерял равновесие и, сломленный честностью, рухнул вниз. — Хорошо, — обнимая ладонями голые плечи, кивает. — Чего бы ты хотел сейчас особенно? — Всего? — Что? — его влажный взгляд распахивается шире, натыкаясь на требовательный напротив. — Всего, — основательнее повторяет Чонгук. — С тобой я хотел бы всего. У меня от тебя башню сносит. Во рту сохнет. Тэхён терзает зубами губу, натягивая ту, борясь с самим собой и своим невероятно ярким возбуждением. — Знаешь, — он перехватывает тяжёлую руку, мельком мазнув губами по запястью, и прежде, чем погрузить в рот окольцованный палец, шепчет: — когда я тебя впервые увидел, подумал, смогу ли почувствовать его, пока ты будешь трахать меня пальцами. Я... — Тэхён сбивается от сгущающейся тьмы во взгляде напротив, лижет пересохшие губы, — хочешь попробовать? Чонгук невнятно ругается сквозь зубы, топя собственную дрожь в изгибе покрасневшей от поцелуев и укусов шеи, и несколько раз кивает. Большая ладонь стискивает бедро, когда Тэхён отрывается от него, но лишь для того, чтобы потянуться к тумбочке и достать оттуда смазку. Неспособный более терпеть, Чонгук окончательно снимает с него рубашку и приникает губами к мягкому изгибу, вырывая из Тэхёна такой незабываемо потрясающий своей откровенностью стон, что решает сделать всё возможное этой ночью, чтобы слышать подобное больше, чаще. Ему маниакально хочется, чтобы Тэхён чувствовал себя охваченным ровно таким же безумием; хочется, чтобы его обычно идеально уложенные волосы были небрежно растрёпаны именно от его жадных пальцев, губы, не способные захватить достаточно воздуха, опухли именно от его неугомонных поцелуев. Хочется непрерывно и навязчиво касаться этого тела. Мужчина пугается собственной жажды. Тэхён подначивает одним лишь своим видом, безудержно пленительным и желанным. Его нуждающе подтягивают выше, ближе, теснее, а он, такой мягкий, тёплый, податливый, испускает очередной судорожный вздох. — Какого чёрта ты в белье? — смесь желания и некого разочарования в тоне Чонгука приносит порцию удовольствия. — Я хотел бы, чтобы ты снял его с меня. Веки неспешно опускаются. Он проходится языком по припухшим губам, красноречиво сжимает ладони на заднице и сокрушённо шипит: — Блядство, — Тэхён тут же хватает его за шею, заставляя взглянуть себе в глаза, а затем невесомо скользит губами поверх его. Он безумен, когда заполошно шепчет: — Хочу тебе отсосать. Позволишь? Взгляд Тэхёна беспомощно зацикливается на том, как шевелятся эти чёртовы губы. Его брови заламываются, и Чонгук распознаёт в этой эмоции бессилие. — Да. Д-да, — Тэхён с превеликим усилием делает всё, чтобы сохранить в голосе силу. — Go on. Чонгук припадает к его шее, цепляясь зубами за золотую цепочку, легонько прикусывая острые ключицы. Разум путается от одной только мысли о том, что этот мужчина собирается оказаться перед ним на коленях. Тэхён послушно привстаёт на дрожащих ногах, даёт перевернуть себя на спину и широко разводит ноги, пока Чонгук опускается на пол. Вид снизу поражает. Он умещает ладони на голые бёдра, оглаживает, не перестаёт разглядывать их совершенно завороженным взглядом и несдержанно подаётся вперёд, утыкаясь носом в подтянутый живот. Дышит жадно, громко. Язык нежно обводит местечко под пупком. Тэхёну так сильно хочется вцепиться в его растрёпанные волосы, но вместо этого он хватается за одеяло, кусая губы от предвкушения. Приподнимает ноги, выпрямляя, и старается выровнять дыхание, когда Чонгук неспешно стягивает с него бельё. Воздуха не хватает катастрофически. — Ты давно не катаешься, но у тебя хорошая растяжка, — урчит Чонгук довольно, разводя ноги ещё шире, укладывая их себе на плечи. — Я хожу на пилатес, — приподнявшись на локтях, Тэхён смущённо усмехается. — Может быть, глядя на твои ноги, я начну воспринимать его как вид спорта. — У меня аллергия на железо в зале. — Не проблема, — подавшись ближе, Чонгук накрывает плотным дыханием внутреннюю сторону бёдер. Тормозит в охватившей несдержанности, оттягивая не только чужое сумасшествие, но и своё собственное. — Твой тренер — женщина? — Что? — Тэхён сперва теряется, хлопая плывущими глазами. — Твой тренер — не мужчина? — повторяет вопрос настойчивее. — Какая разница? Они встречаются взглядами. — Я очень ревнив. Тэхён заторможенно лижет пересохшие от вздохов губы. — Даже так? А если мужчина? — Сменишь. Неожиданно уверенный тон ошпаривает. Тэхён тянется к нему, игнорируя львиную хватку на своих бёдрах, чтобы схватить за подбородок: — Кончай болтать. Чонгук взбудоражен тем, с какой силой его притягивают, влажно целуют, а потом отталкивают, намекая заняться обещанным делом. Мурашки ползут по всему телу. Он хрипло цедит: — Мне так хочется тебя всего попробовать... У Тэхёна — и без этого дрожь в коленках. — Давно? — Честно? — Чонгук игриво ведёт бровью, устроившись между его ног и разглядывая снизу — возбуждённого, раскрасневшегося глянцем румянца, мучительно желанного. — С того момента, когда ты сказал мне: я тебе не по зубам. Сдерживать себя он больше не может, поэтому откидывается на спину, зарываясь пальцами во влажные волосы, и тянет на грани скулежа: — Fuck... — Should I fuck you? О. Ох. Damn. — You’d better, — выдыхает Тэхён немного враждебно. От английского Чонгука он, к своему стыду, готов спустить прямо сейчас. — I’m barely holding myself together... Чонгук застывает в миллиметрах от него. — No, not yet, — широкий язык скользит по ладони, увлажняя. Мужчина звучно сплёвывает на неё; пальцы подбираются к паху близко, но недостаточно. — Lemme tease you a bit more. Он дразнит дыханием, касаниями ещё совсем немного прежде, чем всё-таки попробовать его на вкус. Тэхён захлопывает свой рот, сцепив зубы так крепко, что с непривычки сводит челюсть. Выдыхает рвано, подаётся навстречу, прячет лицо в изгибе рук. Признаться честно, в своей жизни Чонгук делал это всего пару раз, и не сказать, что ему понравилось настолько, чтобы возжелал повторить снова. Не то чтобы у него в целом когда-нибудь было дикое желание отсасывать кому-то... Но вот сделать это с Тэхёном казалось столь желанным, что он был готов простоять перед ним на коленях всю ночь. Обхватив его губами и сжав у основания, Чонгук принимается с усердием ласкать. Тэхён изо всех сил старается дышать сдержанно и ровно, но с треском проваливается. Ему стоит больших усилий не подмахивать навстречу жаркому рту. Он правда не ожидает, что Чонгук даже в теории на такое способен, поэтому видеть его, зажатого между ног, прикрывшего от старания бешеные глаза, издающего абсолютно непристойные хлюпающие звуки, — прямая потеря рассудка. Из его рта рвутся хрипы, стоны, ненасытные вздохи. Чонгук реагирует мгновенно — сильнее стискивает его бедро свободной рукой. Не прекращая двигать ладонью, мужчина отстраняется и довольно мурчит в конец севшим голосом: — Тебе хорошо? Хорошо? Он сходит с ума, не уверенный, испытывал ли за все свои года нечто подобное, но если это можно охарактеризовать как хорошо — да, ему было очень-очень хорошо. Когда Тэхён на него всё же смотрит, с усилием разжав тесные веки, то выстанывает неприлично откровенно: — Ты будто этим всю жизнь занимался. — Я стараюсь для тебя. Чонгук жмётся к нему, активно двигая головой, разрешая проникнуть ещё глубже, и Тэхён, который почти всем телом дрожит, так сильно сжимает его волосы на затылке, что вырывает из него гортанный стон. — Взгляни на меня, — просит умоляюще. — Holy fuck, you're so gorgeous... Чтобы удержаться на месте, Тэхён неловко дёргает ногами, но Чонгук сразу же подхватывает его, уместив обе руки на поджавшийся от ласк живот. Пальцы шагают дальше, обрисовывая рёбра, и тогда он смотрит. Невзирая на положение, глаза его остаются уже знакомо пронзительными, острыми, таящими в себе умение влавствовать, но ныне — блестящими от того, как глубоко Тэхён в него толкается. Чонгук выглядит развратно и возбуждающе, столь соблазнительно, что он стонет в полный голос лишь от этого. — Мгм... Он на секунду отстраняется, чтобы набрать больше воздуха и слизать лишнюю влагу, но напряжение в груди, в животе, в собственных дрожавших ногах, то и дело разъезжавшихся на ковре, не отпускает ни на секунду. Он чувствует, как яро собственное тело откликается: бёдра сами дёргаются, пытаясь найти точку опоры, сжимая возбуждение сквозь широкие штаны. Сердце бешено колотится, лёгкие горят, горло саднит, а сам Чонгук не способен скрыть то, как сильно ему хочется себя коснуться. Тэхён не может сдержаться, когда чувствует контраст: холод смазки и жар касания. Пальцы Чонгука короче его собственных, но такие крепкие, твёрдые, сильные, когда толкаются в него, что он жмурит глаза в удовольствии и цепляется за одеяло вновь. Обнимая за поясницу и удерживая на месте, Чонгук толкается поначалу медленно, пристраиваясь, но уже вскоре, не встречая особого сопротивления и откровенно насаживая на свои пальцы, срывается на средний ритм. И да, теперь Тэхён может с уверенностью и позорной одержимостью этим фактом заявить, что при таком проникновении чёртов перстень ощущается просто изумительно. У него давно не было, но это — меньшее, из-за чего он вот-вот кончит. Сцепив бёдра плотнее, практически зажав между ними Чонгука, несдержанно простонавшего в его плоть, Тэхён намертво вцепляется в ладонь мужчины, покоющуюся на его животе. Их пальцы переплетаются, он напрягается всем своим восхитительным телом. — Чонгук, я... — беспомощно хнычет. Мужчина с трудом распознаёт звуки вокруг, слыша лишь наковальню в висках, но собственное имя, прозвучавшее таким образом, заставляет вздрогнуть. Толчки пальцев выбиваются из размашистого ритма. — Стой-стой... Он знает, что тот близок — чувствует. Не только хватку, но и дрожь. Тэхён приподнимается на локтях, тянет к нему руку: — Come here. Соображается тяжело. У Чонгука потряхивает челюсть, дрожат руки и ноги, но он всё-таки послушно отрывается от горячего тела и поднимается. На нём остались только брюки от спортивного костюма и бельё, от них он избавляется неимоверно быстро. Встречаются они губами, Тэхён откидывается на кровать, тянет за собой, нетерпеливо выдыхает ему в рот. Его хорошенько колотит из-за отложенного оргазма, но он находит в себе силы обнять мужчину покрепче и начать неспешно потираться об него. Звон в ушах нарастает, Чонгук жадно кусает его губы и глухо рычит вслух. — О, сэр, вы так не сдержанны... — у Тэхёна срывается голос, абсолютно затраханный. — I’m completely fucked. Движения становятся всё более рваными, сбиваются. Чонгук пытается поймать его губы, сорвано дыша. — We both are. Взгляд, неподвижный, обезумевший, в котором зрачки растекаются тёмными лужами, почти съедают радужку, прикипает к тому месту, где их бёдра жадно сталкиваются. Рваное дыхание Тэхёна выходит хриплыми стонами. Ухватив мужчину за плечи, он позволяет в опасной близости наблюдать за тем, как нарастает темп; как они врезаются друг в друга всё ритмичнее, быстрее, при этом не скрывая крупную дрожь изнурённых от возбуждения тел. Бёдра ненасытно гонятся за удовольствием, руки беспомощно цепляются за голую спину. Чонгук теряется от того, как сильно это нравится им обоим. Как только он входит во вкус, Тэхён застывает, сжимает напряжённое, увитое вздувшимися венами предплечье и направляет руку между их липкими телами. Чонгук понимает без слов: обхватывает своей широкой ладонью оба члена, чуть сжимает, ощущая сплошную влагу. Губы находят шею, пробуют на вкус. Кожа там тёплая, уязвимая, терпко пахнущая шлейфом одеколона, Тэхён с нажимом прихватывает её, оставляя алые следы, и ловит каждый хриплый вздох. Чонгук упирается коленом в постель, чтобы возвыситься над ним и схватить одной рукой за затылок, прижать к себе теснее. Возбуждающе яркий звук срывается из самой груди, когда мужская ладонь движется скорее, трёт, сжимает, влажно чавкая, и от этого настойчивого контакта внутри всё начинает гудеть натянутой струной. Вдохи рвутся, превращаются в низкие, рычащие звуки, которые Тэхён сперва не может в себе узнать. Тело о тело, ладонь о кожу, горячее к горячему. Глаза в глаза. Чтобы немного его утихомирить, когда тот, невольно подаваясь навстречу, впиваясь ногтями в жилистую руку, начинает стонать ещё громче, Чонгук вжимается в губы. Они снова целуются, но теперь гораздо медленнее, несмотря на скорость движений, и этот контраст доводит до грани. Тэхён ощущает себя так хорошо в его руках, неудержимо хорошо. Чуть позже его обязательно настигнет пугающая мысль: он действительно не хотел бы с ним расставаться. Широко распахнув опухшие губы, Тэхён пытается дышать и держать влажный взгляд открытым только ради того, чтобы запомнить этот момент: то, как безотрывно Чонгук разглядывает его румяное лицо и блестящие глаза. Темп ускоряется, тела перестают различать отдельные движения и начинают существовать одним общим импульсом. На долю секунды в глазах темнеет от перенасыщения ощущениями. Желание сжимает изнутри, перехватывает дыхание, звенит в самых ушах. Тэхён суетится, но Чонгук одним движением прижимает его к одеялу и даёт с поразительным наслаждением излиться на живот. Он в его руках удивительно изящно выгибается в оргазме, сознание на секунду гаснет; вены на шее вздуваются, ладони цепляются за Чонгука до болезненной дрожи в пальцах, а сам он, задыхающийся и фантастически раздавленный, громко вскрикивает его именем. Чонгуку хватает ещё пары тугих движений, чтобы, уткнувшись в плечо, кончить следом. Потребность касаться друг друга с нездоровой жадностью не исчезает даже после оргазма. На то, чтобы прийти в себя, уходят секунды, минуты. Тэхён не жалуется, когда Чонгук наваливается на него всем своим горячим и взмокшим телом; не жалуется, когда чувствует, как липкая влага между ними стекает вниз по бёдрам. Он ощущает еле уловимую дрожь под ладонью, старается успокоить касаниями, обхватив за шею. В этом жесте столько нежности, что мужчина мгновенно поддаётся: устало упирается лбом в плечо и касается его губами. Весь взъерошенный и воспалённый, Чонгук тщетно пытается отдышаться, кривя ртом вымученную ухмылку. Отстраняется, видит глаза напротив — отяжелевшие, сонно-блаженные, чувственно сияющие, — и ему непреодолимо сильно хочется только одного — целовать, ещё, ещё и ещё... — Похоже, не только у тебя башню сносит, — Тэхён сонливо улыбается и обнимает его лицо ладонью. Чонгук отчего-то молчит, неизвестно, откуда у него вообще есть силы размышлять о чём-то после случившегося. Он в моменте пытается осмыслить, почему в груди разом становится так много всего по отношению к этому человеку. Тэхён лениво моргает, разглядывает его из-под полуприкрытых век. Он готов увидеть привычную собранность, излюбленное холодное превосходство, уверенную самодовольность; увидеть того уже знакомого Чон Чонгука, выхоленного, привлекательного, до тошноты предсказуемого негодяя, для которого подобная близость — лишь способ самоутвердиться. Но совершенно не ожидает оказаться в руках такого Чонгука. С глубоким, внимательным взглядом, который впитывает каждую эмоцию напротив, ныне не прячась, не держа дистанцию. Никакой показной жёсткости, привычного равнодушия, той маски контроля, за которой он обычно скрывается; вместо этого — откровенная сосредоточенность, в которой желание, осторожность и та самая нежность, немного неловкая, от которой у Тэхёна внутри всё тягостно сжимается, неумолимо сплетаются воедино. В их первую встречу его глаза стали первым, что Тэхён приметил, — те были ему противны. А в этот момент он в них влюбляется. Окончательно. Тэхён замечает, как дрогнут ресницы, как растерзанные им же губы приоткрываются, когда Чонгук собирается что-то сказать, но в итоге не находит слов. В его лице появляется оно — редкое выражение растерянной искренности. Он спешит отвести взгляд первым. — Если бы я всерьёз загадывал желания, мне не нужно было бы несколько, — шёпот робкий, притихший. Чонгук притормаживает, тычется носом в его щёку, нежась. Продолжает: — Ты бы стал моим единственным. Весь воздух из остывающих после гонки лёгких заканчивается вновь. Возможно, Тэхён был не готов этим вечером лить слёзы, ещё и в таком сомнительном положении — нет-нет, его устраивает всё, кроме обилия спермы между ними. Он непривычно смущённо улыбается и тянется ближе, настолько, что Чонгуку приходится завалиться набок, чтобы не раздавить его собой в крепких объятиях. Они не перестают друг друга целовать.

❆      ❆      ❆

Во сне у Тэхёна есть одна очаровательная особенность: он морщит нос с завидной периодичностью, особенно, когда его что-то касается, например, чёлка. Чонгук, не способный оторвать от него по-прежнему сонных глаз, насчитывает как минимум пять раз, когда чужой нос морщится, конечно, не без его помощи. Веки сопротивляются, но Тэхён всё-таки разжимает их и видит перед собой умиротворённо переплетённые руки. Проходит пара мгновений, за которые он осознаёт, что всё это время спал в чужих объятиях. Уловив движение, Чонгук мягко целует его в плечо. — Доброе утро, — голос у мужчины совсем бархатный, расслабленный. — Как ты? Тэхён ощущает острое смущение. Оно возникает от всего и сразу: от положения их тесно сплетённых друг с другом тел, от воспоминаний о ночи, от вкуса на губах, от жарких касаний, каждое из которых теперь останется в его памяти навсегда. Он плохо соображает и только кивает, глаза пытаются сморгуть сонливость. — Как будто всё еще сплю, — во рту сохнет, но даже просто двинуться с места кажется преступлением. — Давно проснулся? — Минут десять, — Чонгук сметает с его лба чёлку, оглядывая припухшее ото сна лицо таким нежным взглядом, что сердце в груди неосторожно спотыкается. — И чем ты таким занимался все эти десять минут? — Наблюдал за тобой. Тэхён прикрывает глаза и всё-таки тянет губы в довольной улыбке. — Сколько времени? — Почти одиннадцать. — Серьёзно? — он дёргается, но тут же опускается назад, вспоминая, что ему никуда не нужно спешить. Чонгук переворачивает его на спину, оказываясь сверху, и не перестаёт смотреть. Путает пальцы в волосах, накручивая на них мягкие пряди. Тэхён не может выдержать эту пытку желанной нежностью, поэтому, когда мужчина ласково касается губами кожи груди, оглядывается в поисках телефона и спешно говорит: — Мы можем заказать завтрак в номер, а можем спуститься в ресторан, нам подготовят столик. До вылета ещё достаточно времени, может быть, ты хотел поехать за подарками или что-то типа того, я мог бы те... — Тэхён. — ...здесь недалеко один хороший торговый центр, там всё есть, очень уд... — Почему ты нервничаешь? Он обращает на него растерянный взгляд. — Я не нервничаю. — Ты выдаёшь по сто слов в секунду, остынь, — Чонгук говорит с ним очень тихо, в какой-то степени — успокаивающе. Поглаживает по предплечьям обеих рук, и это так приятно, видеть его таким честным, открытым, заботливым по отношению к себе. — У нас ещё полно времени. — У нас только семь часов. — До вылета. — А дальше? — А дальше — больше, — Чонгук касается кожи на его груди кончиками пальцев, очерчивая следы, которые оставил сам. — Когда мы прилетим в Сеул, ты пойдёшь со мной на свидание? Тэхён бездумно смаргивает, не совсем понимая суть сказанного. На секунду ему кажется, что перестаёт понимать по-корейски, но он тут же берёт себя в руки. — Ты меня приглашаешь? — Почему ты так удивлён? Разве это не естественное следствие событий? — Я... — на его лице — откровенное замешательство, но он улыбается и как-то нервно выдыхает. — Я пойду. Конечно пойду. — Конечно? — довольно вторит Чонгук. — Абсолютно. Только сейчас, в такой сокровенной близости, Тэхён замечает, что у него немного ассиметричная улыбка, а когда он особенно рад — линия зубов отчётливо заходит на нижнюю губу, делая его очаровательно милым. Не в силах сопротивляться, Тэхён обнимает его лицо ладонями и тянет на себя, чтобы поцеловать в уголок губ. Чонгук же принимается нежно чмокать его куда придётся: в нос, в щёки, в губы и даже в трепещущие веки. Тэхён сползает с подушек ниже, к нему, кутая двоих в одеяло почти с головой. — На самом деле, — начинает, пробежавшись языком по губам, — там было пять желаний. Чонгук отрывается от него, но ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. Они некоторое время пронзительно долго вглядываются друг в друга. — Ты его удалил? — Ага. — Почему? — Подумал, ты меня засмеёшь. Чонгук улыбается одними глазами. — Не думал, что был способен тебя смутить, — он приглаживает растрепавшиеся волосы и укладывает ладонь на лицо. — Так что там было? Каково твоё пятое желание? Теперь Тэхён с ним честен: — Влюбиться. Взаимно. — Влюбиться? — Чонгук разражается усмешкой. — И что смешного? — Ничего, — его палец оглаживает тонкий след от наволочки на чужой щеке. — Я мог бы догадаться сам. — Я настолько предсказуем? — Это в твоём стиле, — между ними — пауза, затем Чонгук снова поднимает на него расслабленный взгляд. — Ты никогда не был влюблён? — Не знаю, — искренне признаётся Тэхён. — А в тебя? — Возможно? — он соприкасается с ним лбами. — Мне признавались пару раз, но как будто не вкладывали в это особого смысла. Они лежат вполоборота друг к другу, переплетённые так естественно и тесно, что оба не способны пошевелиться. Чонгук спокойнее, тише, мягче, его прикосновения становятся совсем уж неторопливыми, ленивыми; кончики пальцев скользят по спине, повторяя изгиб позвоночника, и есть в этом нечто интимное. Тэхён опускает взгляд и подтягивает поближе к себе его руку, ту самую, на которой всё ещё начерчена ныне блёклая Большая Медведица. — Как думаешь, — Чонгук выдыхает, отчего под одеялом становится ещё жарче, — я мог бы тебе с этим помочь? Тэхён ощущает себя нелепым подростком, который впервые слышит нечто подобное. Вместо того, чтобы дать ему спокойно обдумать, Чонгук использует запрещённый приём — толкается носом вперёд и ласково трётся о его. Он теряет рассудок от того, насколько, на самом деле, нежным тот может быть, когда действительно этого хочет. — М-м, — тянет Тэхён шёпотом, упираясь губами в щёку. — Не знаю, нужно подумать... — Подумать? Каков наглец... — в качестве символического наказания щекотка настигает его голую кожу мгновенно. Чонгук подхватывает его под бёдра, Тэхён не может сдержать смех. — Да, чёрт возьми, — задыхаясь, на грани крика. Чонгук мгновенно тормозит, замерев над ним сверху. Губы тут же трогает хитрая, полная хищного удовлетворения улыбка. — Да, ты мог бы помочь мне с последним желанием. Первый поцелуй оказывается ласковым, второй — глубоким, но не менее нежным. Тэхён, пребывающий в нирване, всё ещё не осознаёт сполна, что сжимает в руках свой рождественский подарок — самый дорогой из тех, которые когда-либо получал.

❆      ❆      ❆

— ... вы издеваетесь? Я оплатил конкретные места. Конкретные, — выделяет Чонгук особо чётко. — Мне искренне наплевать на то, каким образом вы организуете второе место, но этот человек будет сидеть рядом со мной. — Сэр, система перераспределила посадку. Я понимаю ваше недовольство, но, к сожалению... — Я не знаю такое слово — к сожалению, — он резко перебивает сотрудника аэропорта. — Пересадите нас так, чтобы мы сидели вместе. Я готов доплатить любые деньги. Кроме этого, он готов зайтись новой порцией гневной тирады, но на предплечье мягко ложится ласковая ладонь. Тэхён, задержавшийся на стойке информации, успевает как раз до того, как с неба начинают падать камни. Он переводит взгляд на сотрудника и вежливо улыбается: — Извините. Он не с той ноги встал. Чонгук медленно поворачивает голову. — Ты меня сейчас унизил? — уточняет он по-корейски. — Какого чёрта ты извиняешься? Это они не хотят делать свою работу, даже за деньги, ты по... — Если ты сейчас же не заткнёшься, я тебя поцелую при всех, — с совершенно беспечной улыбкой угрожает ему Тэхён и вновь оборачивается к сотруднику, обращаясь теперь на английском: — Пожалуйста, давайте посмотрим, может быть, всё-таки есть ещё вариант? У меня есть платиновый статус программы лояльности, это может как-то помочь? Чонгук заторможенно разглядывает чужой профиль, ужимку на губах; да он, чёрт возьми, сам готов поцеловать его прямо сейчас. Тэхён не перестаёт поглаживать его предплечье, а после и вовсе переплетает их пальцы, пряча замок из рук в полах пальто. — Нашёл, — живо оповещает паренёк. — Совсем рядом посадить не получится, но есть возможность разместить одного из вас на место 3А, получится через проход от 3B. Вам подходит такой вариант? Это потребует ручного подтверждения, нужно будет немного подождать. — Прекрасно, — Тэхён улыбается ещё шире. — Мы подождём. Спасибо. Когда посадочные талоны оказываются у него в руках, он разворачивается к Чонгуку с ощущением выигранной войны. — Видишь? Никто не умер. Ах, да, — внезапно остановившись на пути в сторону зала ожидания, из-за чего Чонгук неловко упирается в его спину, Тэхён вскидывает указательный палец вверх и легко проводит им под чужим подбородком: — кроме твоего раздутого эго. — Наглец, — шипит тот, скользнув рукой к талии и потянув на себя. — О, это вы мне, сэр? Чонгук коротко усмехается, приближается, чтобы прошептать: — Ты невозможен. — А ты влюблён. Он проходится языком по губам, и Тэхён едва ли успевает прикрыть их поцелуй от чужих глаз новогодней брошюрой авиакомпании. В планах — исполнение последнего желания.