Ты не один

Он ненавидел тишину. Тишина в доме на Канзас-стрит была особенной. Она не была пустой или мирной. Она была густой, липкой и сладкой от запаха старого пива, табака и чего-то ещё — острого, животного страха, который пропитал стены и полы за долгие годы. В тишине было слышно слишком много: скрип половиц под собственным весом, жужжание мухи о стекло, собственное сердцебиение в ушах. И главное — в тишине было слышно его. Дыхание. Шарканье сапог. Звон пряжки ремня, снимаемого со штанги брюк. Генри сидел на краю своей кровати, спиной к стене, чтобы видеть дверь. Колени были подтянуты к подбородку, хотя он и клялся себе, что уже вырос из этой детской позы. В руке он сжимал холодное лезвие перочинного ножа. Не чтобы кого-то резать. Просто чтобы чувствовать в ладони что-то твёрдое, настоящее, что-то, что могло оставить след. Над комодом, в пыльной рамке, тускло поблёскивала фотография. Женщина с каштановыми, как у него, волосами и улыбкой, которой, казалось, не было места в этом доме. Он почти не помнил её голоса. Помнил запах — мыла и чего-то цветочного, ощущение рук, которые не сжимали, а обнимали. Потом этот запах растворился, сменившись на перегар и злобу. Иногда, особенно после того как дверь в его комнату захлопывалась и шаги отца с тяжёлым стуком удалялись вниз, Генри закрывал глаза и пытался представить, что эти руки всё ещё где-то здесь. Что они ложатся ему на лоб, отодвигая мокрые от пота волосы. Что кто-то шепчет: "Всё хорошо, сынок. Всё уже прошло". Но воображаемый шёпот всегда тонул в реальном гуле ненависти в его собственной голове — гулком, как шум толпы. Ненависть к отцу была простой, ясной, как контур лезвия. Как направленный удар. Но другая, тёмная и бесформенная, была страшнее. Она была ко всему: к сломанной машинке в углу, к слишком громко чирикающим за окном воробьям, к собственному отражению в тёмном стекле, которое смотрело на него пустыми, чужими глазами. Больше всего — к себе. К тому мальчику, который всё ещё ждал, что дверь откроется по-другому. В такие моменты ему хотелось не бить и ломать (это приходило позже, на улице, где можно было стать сильным). Ему хотелось… исчезнуть. Или найти щель в этой реальности, дыру, куда можно провалиться и оказаться в другом месте. Где эта воображаемая рука на лбу не была бы воображаемой. Он никогда не искал этого у других. Девочки в школе казались ему странными, хрупкими куклами, которые боятся его взгляда. Они пахли конфетами и глупостью. Ему было нужно что-то иное. Не объятие влюблённой дурочки, а… молчаливое присутствие. Тишину, но не ту, липкую и угрожающую, из дома, а тихую, как в библиотеке за полчаса до закрытия. Надежную. Тот, кто просто знает, не спрашивая. Кто видел ту же тьму краем глаза и потому не моргнёт, не вздрогнет, когда он в очередной раз придёт с окровавленными костяшками. Кто, может быть, даже не станет мыть ему руки, а просто сядет рядом, дав понять, что его монстр — не самый страшный монстр в этой комнате. Но таких людей не бывало. Особенно женщин. Они либо боялись, либо жалели, а жалость была хуже страха. Она делала тебя слабым. А слабость здесь, в Дерри, в этом доме, в его собственной голове, приравнивалась к смертному приговору. Генри разжал онемевшие пальцы. На ладони от лезвия остался красный, чёткий след. Он прижал его к груди, точно стараясь вдавить внутрь, заставить сердце биться ровнее. За окном завыл ветер, заскреблась ветка по крыше. Он встал, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. На улице было темно. Где-то там, в этой темноте, ползали другие дети. Счастливые. Целые. С любящими родителями и чистыми мыслями. Лузеры. И привычная, знакомая, спасительная волна ярости начала подниматься из желудка, смывая хрупкие намёки на боль и тоску. Он стиснул зубы. Завтра. Завтра он найдёт кого-нибудь из них. Заставит их увидеть настоящий страх. Заставит их разбитую физическую болью маску отразить хоть тень той вселенской, бесконечной боли, что сидела у него внутри. Он станет для них монстром. Потому что быть монстром было проще. Было безопаснее. Было единственным способом не сломаться окончательно под тяжестью тишины, одиночества и памяти о призрачном запахе мыла и цветов, которого больше не существовало. Он шёл в "Алькатрас" — подвальный компьютерный клуб в центре Дерри — с одной целью: заглушить гул в голове. Не пивом, которое он стащил у отца и которое лежало в рюкзаке, а резкими, яростными звуками цифровой драки. В Street Fighter всё было правильно. Удар — это удар, огненный шар — это огненный шар. Боль была пиксельной, победа определялась не силой отцовского ремня, а скоростью реакции. Здесь он был королём. Особенно когда на соседнем автомате копошился какой-нибудь сопляк вроде Тозиера, визжащий от восторга, если удавалось случайно нажать специальный приём, хотя, признаться честно, Тозиер играл хорошо, но это ладно. Формальности. Генри толкнул дверь, и в него ударило знакомой смесью: пыль, пот, пластик и сладковатый запах перегретых процессоров. Он окинул взглядом зал, выискивая свободный автомат с его игрой. И нашёл. Рядом с его привычным местом у дальней стены кто-то уже играл. Девчонка. Это было настолько неожиданно, что он на секунду замер. Девчонки сюда не ходили. Они тусовались у фонтана или в кафе-мороженом. Эта же сидела, вжавшись в сиденье, почти не шевелясь, только её пальцы порхали над джойстиком и кнопками с пугающей, отточенной скоростью. На экране её Чун-Ли в прыжке крушила голову Гайла серией молниеносных ударов ногами. Генри медленно приблизился, намеренно громко ступая тяжёлыми ботинками. Он встал сбоку, за её спиной, скрестив руки на груди — поза, от которой у младшеклассников холодело в животе. Ждал, когда она обернётся, заметит его, испугается, сломается, бросит игру и убежит. Она не обернулась. Она закончила раунд, отправив виртуального противника в нокаут зрелищным супер-ударом. На её лице не было ни тени радости или азарта — только сосредоточенная, почти отстранённая холодность. Она сделала глоток из банки с колой и, не глядя на него, сказала низким, чуть хрипловатым голосом: — Если собираешься пялиться, делай это тише. Мешаешь. Генри почувствовал, как привычная ярость, его старый верный друг, тут же полезла из груди к горлу. С ним никто не имел права так разговаривать. — Ты ахуела? Это мой автомат. Пошла от сюда! — высказал он, делая голос грубым и плоским. — На нём написано твоё имя? — спокойно спросила она, наконец, повернув к нему голову. Он увидел узкое, бледное лицо с острым подбородком и большими, слишком тёмными для такого лица глазами. В них не было страха. Не было и вызова, который он привык видеть у тех, кто пытался "не испугаться". В них было… усталое равнодушие. Такое же, какое он видел в зеркале по утрам. Она выглядела на его возраст, может, на год младше. Тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На её худой руке, лежавшей на панели автомата, он заметил синеватый след — не свежий синяк, а старый, жёлто-зелёный оттенок, знакомый ему лучше, чем таблица умножения. — Слышала, Бауэрс, ты тут главный по игрушкам, — сказала она, возвращая взгляд к экрану, где уже шёл следующий бой. Её Бланка бился с Зангифом. — Так что? Хочешь доказать? Или только языком чесать умеешь? Его имя на её языке прозвучало странно. Не как клеймо, не как шёпот ужаса, а просто как констатация. Как "дождь идёт". И этот вызов был не тем, к которому он привык. Её не нужно было ломать — она уже казалась сломанной. Но сломанной как его нож — с острым, опасным краем. — Двух раундов хватит, чтобы тебя размазать, — прошипел он, грубо скидывая рюкзак с плеча, и роняя его на пол, рядом со стуком. — Один, — парировала она, закончив бой и отодвинувшись, чтобы дать ему место. — Ставка? — Какая ещё ставка? — Если выиграю я, ты отстанешь от меня и остальных. Навсегда. Не пялишься, не дышишь в спину, не пытаешься показать, какой ты крутой. — А если выиграю я? — Генри сел, чувствуя, как адреналин начинает заменять ярость. Это был новый, непривычный интерес. Он играл с парнями на бабло, на которое потом покупал сигареты и Jim Beam, за что его бил отец, но тут было интереснее. Что предложит девчонка? Она на секунду задумалась, её пальцы снова забегали по кнопкам, выбирая персонажа. — Тогда я научу тебя комбинации, которую ты не знаешь. Той, которой я только что выиграла. Она выбрала Далсима. Самого сложного, самого неочевидного персонажа. Персонаж для тихих, терпеливых и очень, очень злых. Генри усмехнулся и выбрал своего Рю. Просто, мощно, в лоб. Он победит. В его принципах: "Проиграл девчонке - не мужик". Первый раунд длился двадцать семь секунд. Её Далсим, которого Генри считал слабаком, словно читал его мысли. Длинные, гибкие руки-йоги хлестали его Рю с дальней дистанции, не подпуская близко. Как только Генри пытался прыгнуть, его встречали удары в воздухе. Он проиграл, даже не успев как следует ударить. — Ну что, крутыш? — спросила она, не поворачиваясь. Генри стиснул зубы, рыкнув. Второй раунд он начал агрессивнее, поймал её в угол, нанёс серию ударов. Он видел, как полоска её здоровья тает, чувствовал знакомый вкус близкой победы. И в этот момент, когда он занёсся для решающего спецприёма, её Далсим исчез с экрана и появился у него за спиной в призрачной, невозможной телепортации. Последовала комбинация из ударов, которую Генри действительно не знал. Его Рю рухнул. GAME OVER. В тишине, нарушаемой только гулом системных блоков, Генри смотрел на проигрышный экран. Ярости не было. Было жгучее, холодное унижение, смешанное с чем-то другим… с диким, голодным любопытством. — Твою мать. Сука! Как!? — хрипло спросил он. Девочка встала, взяла свою банку с колой. — Тебе надо было выиграть, чтобы я рассказала, — напомнила она, бросив в него быстрый, оценивающий взгляд. — Правила есть правила, Бауэрс. Она развернулась и пошла к выходу. Генри вскочил, наступив на свой же рюкзак. — Эй! Как тебя? — крикнул он ей. Она остановилась у двери, не оборачиваясь. — Стейси. — Это не твоё настоящее имя, — буркнул он, почему-то уверенный в этом. Впервые за весь вечер что-то похожее на улыбку тронуло уголки её губ, видимые в профиль. — А Генри — твоё? — бросила она и вышла, хлопнув дверью. Генри остался стоять перед мигающим экраном. В ушах, вместо привычного гула, звенела тишина после её ухода. Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки, затем на экран, где замер поверженный Рю. Вместо желания разбить автомат, в нём зародилось что-то новое, щемящее и невероятно острое. Она видела его синяк. Она не испугалась. Она побила его в единственном деле, в котором он был непобедим. И она ушла, не дав ему даже шанса отыграться. В кармане его куртки лежал холодный нож. Но впервые мысль потрогать его, чтобы успокоиться, даже не пришла. Вместо этого он медленно сел на её ещё тёплое место, опустил руку на панель управления и выбрал Далсима. Он должен был это понять. Он должен был научиться. Чтобы в следующий раз, когда она появится, быть готовым. Не чтобы отомстить. А чтобы… чтобы у него было что ей сказать. Он схватил рюкзак так резко, что молния расстегнулась, и из неё с глухим стуком выкатилась банка отцовского пива. Он даже не взглянул на неё, втолкнул обратно наспех и рванул к выходу, толкая на ходу дверь плечом. Вечерний воздух Дерри был прохладен и пах влажным асфальтом. Он оглядел улицу — и увидел её тёмный силуэт в конце переулка, сворачивающий за угол закусочной. Генри побежал. Его тяжёлые ботинки гулко стучали по плитке, эхо отражалось от глухих стен. Он не кричал ей вслед. Кричать — значило просить, а он никогда ни о чём не просил. Он нагнал её на почти пустой стоянке у старого кинотеатра, который уже год как не работал. Она шла, не оборачиваясь, засунув руки в карманы тонкой ветровки. — Эй! — выдохнул он, останавливаясь в паре метров от неё. Его дыхание сбилось не от бега. Она замедлила шаг, но не остановилась. Генри зашагал рядом. — Нахрена?... — выдавил он. Вопрос висел в воздухе коротким, грубым звуком. — Нахрена что? — она бросила на него беглый взгляд. В свете одинокого уличного фонаря её лицо казалось ещё более бледным и закрытым. — Всё. Нахрена села за мой автомат. Нахрена играла. Нахрена... не съебалась. — Он не знал, как сформулировать это последнее — отсутствие страха в её глазах. Для него это было противоестественно, как если бы вода вдруг перестала быть мокрой. Она пожала одним плечом. — Твой автомат был свободным. Играла, потому что умею. А бояться... — она на секунду замолчала, и в этой паузе Генри услышал что-то знакомое, — бояться здесь бессмысленно. От этого ничего не меняется. Они прошли ещё несколько шагов в тишине, нарушаемой только шуршанием его куртки и её лёгкими шагами. — Ты же меня знаешь, — сказал он наконец, и в его голосе прорвалась сдавленная ярость, направленная куда-то внутрь, на самого себя. — Все знают. Все боятся. Весь Дерри. — Знаю, — просто сказала Стейси. — Видела, как ты избил того рыжего пацана за школой в прошлом месяце. Сломал ему, кажется, два ребра. Беднягу предки еле заставили снова ходить в школу. Генри сглотнул. Он даже не помнил того рыжего. Таких было много. — И чё? — спросил он, готовясь к осуждению, к проклятью, к чему-то, что он мог бы отразить своей привычной броней из ненависти. — И ничего, — она остановилась и повернулась к нему. Её тёмные глаза в свете фонаря были как два глубоких колодца. — Я видела твоего отца, Бауэрса. Шерифа. Видела, как он "работает", — она сделала кавычки пальцами в воздухе. — ... в баре "Три листа" по пятницам. Как он разговаривает с барменом. С тобой, наверное, тоже так разговаривает. Только без барной стойки между вами. Генри почувствовал, как всё внутри него натягивается, как струна, готовая лопнуть. Это было вторжение. Вторжение в ту самую тишину, в тот тёмный угол его вселенной, куда никто не смел заглядывать. — Заткнись. Не твоё собачье дело, — прошипел он, но в его голосе не было силы, только хрип. — Вот видишь, — сказала она тихо, не отводя взгляда. — Мы оба знаем правила этой игры. Только играем на разных полях. Ты — на улице. А я... — она махнула рукой куда-то в сторону темноты, — у себя дома. Страх — это роскошь, Бауэрс. Его могут позволить себе те, у кого есть куда бежать. У нас с тобой такого места нет. Поэтому бояться незачем. Это просто трата сил. Она снова пошла, и он, отключив мысли, зашагал рядом, как привязанный. Его мир, который минуту назад чётко делился на сильных (он) и слабых (все остальные), дал трещину и пополз. Она не была сильной в его понимании — она не могла бы сломать кому-то ребро. Но она и не была слабой. Она была... выносливой. Как трос, перетёртый, но не порвавшийся. — Зачем тогда говоришь это мне? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая детская, незащищённая нота, которую он ненавидел больше всего. Стейси снова посмотрела на него, и в её взгляде на миг промелькнуло что-то похожее не на жалость, а на усталое признание. — Потому что ты единственный в этом городе, кто играет в Street Fighter на уровне "нажми кнопку — получи фаербол". И потому что, — она на секунду запнулась, подбирая слова, — когда ты не пытаешься кого-то убить взглядом, у тебя на лице написано ровно то же, что и у меня. Скука. И злость. От бессилия. Они дошли до перекрёстка. Она указала большим пальцем в сторону узкой улочки, уходящей вглубь спального района. — Мне сюда. Генри стоял, не зная, что делать дальше. Все его привычные сценарии — запугать, ударить, отобрать — здесь не работали. Она разобрала его на части голыми словами, и у него не нашлось ничего, чтобы собрать себя обратно в знакомую форму монстра. — Я научусь этой телепортации, — хрипло сказал он ей вслед. Она уже сделала несколько шагов в темноту, но обернулась. Её лицо было почти не видно. — Знаю. Ты упрямый. Поэтому и выжил. — Пауза. — Приходи в "Алькатрас" в четверг. Покажу, как делать "cancel" после йоговского огня. Если, конечно, снова не решишь кого-нибудь избить. И она скрылась в темноте переулка. Генри стоял посреди пустынной улицы, сжимая ремни своего рюкзака так, что пальцы затекали. Внутри бушевал хаос из стыда, ярости, странного облегчения и этого нового, острого голода — не к разрушению, а к пониманию. Она видела его отца. Она видела его. И не отвернулась. Не убежала. Она дала ему срок. До четверга. Он развернулся и медленно пошёл обратно, к дому на Канзас-стрит, где ждала липкая, пивная тишина. Но теперь в его голове, поверх гула, отчётливо звучал щелчок джойстика и низкий, хрипловатый голос, говоривший о бессилии. Впервые за много лет у него появилось что-то, чего он ждал. Не со страхом, а с этим новым, мучительным и жгучим чувством, для которого у него не было названия.

***

Генри подошёл к дому на Канзас-стрит, и каждый шаг по скрипучей деревянной веранде казался громче, чем стук его сердца. Свет в гостиной горел тускло, жёлтым, больным пятном за занавеской. Тишины не было. Из-под двери доносился приглушённый, хриплый голос спортивного комментатора по телевизору и тяжёлое, влажное дыхание — признак того, что отец уже приступил ко второй шестибанке. Он замер у двери, на секунду прижав лоб к прохладной краске. Внутри всё ещё звучали её слова: «Страх — это роскошь, Бауэрс. Его могут позволить себе те, у кого есть куда бежать». У него не было куда бежать. Дверь была единственным входом и выходом. Ключ повернулся с громким щелчком. Генри вошёл, стараясь ступать бесшумно, и сразу направился к лестнице, наверх, в свою комнату, в свою тишину. — Генри. Голос прозвучал из глубины кресла у телевизора. Не громко. Не крик. Это было хуже — низкое, пропитанное алкоголем и раздражением ворчание, которое насквозь пропитывало воздух. Генри остановился, не поворачиваясь, держась за перила. — Я здесь. — Подойди сюда. — Послышался звук, будто что-то тяжёлое перевернулось в кресле. Генри медленно развернулся и сделал несколько шагов в гостиную. Батч Бауэрс полулежал в своём провалившемся кожаном кресле. На столике рядом — три пустые банки и одна, наполовину полная. Телевизор мигал синевой хоккейного матча, но отец смотрел не на экран, а на него. Его лицо, крупное и обвисшее, было похоже на размякшую глину под рыжими усами. Глаза, маленькие и запавшие, блестели тусклым, знакомым Генри блеском. — Где шатался? — спросил Батч, делая глоток из банки. — В городе. — В городе, — передразнил его отец, растягивая слова. — Очень информативно. Конкретней. — В компьютерном клубе. — Генри почувствовал, как в горле застревает имя "Стейси". Он проглотил его, как горячий уголь. — А-а, — отец с отвращением хмыкнул. — Опять в эти свои… электронные игрушки играл. Вместо того чтобы, блять, книжки читать. — Он махнул рукой в сторону запылённой стопки библиотечных учебников на другом столике. — Школа звонила. Опять "летнее задание", "отставание". Стыдоба. Сын шерифа — и тупица, которого на второй год оставить могут опять. — он сделал сильный акцент на последнее слово. Генри был двоечником, и проблемы с ним были большие. Ярость, знакомая и горячая, начала подниматься в Генри, но сегодня её что-то сдерживало. Сверху, как холодный компресс, давили слова девчонки о бессилии. Он молчал. — Я тебя спрашиваю, — голос Батча стал громче, он наклонился вперёд, и кресло зловеще скрипнуло. — Ты с кем там был? С этими своими дружками? Гентри не ответил. — Я тебя спрашиваю! — повторил отец. Его голос стал громче, он наклонился вперёд, и кресло зловеще скрипнуло. — Ты с кем там был? Опять с этой шантрапой? С Хокстатером, который от материнской юбки на полметра не отходит? Или, может, с Хаггинсом, что воняет дешёвым одеколоном за версту? А может, с Крисс? Генри почувствовал, как его лицо застывает в привычной маске. Патрик Хокстатер, Виктор Крисс, Реджинальд Хаггинс, — его "команда". Не друзья. Никогда. Это была свора, и он в ней был вожаком только потому, что был чуть злее, чуть отчаяннее и носил фамилию шерифа. Отец презирал их всех, но Патрика — сына богатого, но жёсткого фермера — особенно. "Сопляк с пустыми глазами и мёртвой душой", — бурчал он. — Я был один, — повторил Генри, но теперь в его голосе была сталь. Упоминание его "команды" всегда включало в нём режим обороны. Они были его орудием, его отражением, частью репутации, которую он выстроил. И даже презирая их слабость и глупость, он не позволял никому другому их трогать. Это была его свора. — Один, — с насмешкой выдохнул Батч. — И что, мой сын-одиночка, в одиночку книжки в библиотеке читал? Или может, опять с ними планировали, как собакам хвосты резать или стёкла бить? — Он пристально смотрел на Генри, и в его мутных глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Омерзительного, братского понимания. — Я же тебя знаю. Ты мой. Тебе нужна публика. Нужно, чтобы тебя боялись. А один на один… ты как щенок, который гавкает из-под забора. Эта фраза ударила точнее любого кулака. Потому что сегодня, в "Алькатрасе", он был один на один. И проиграл. И не загавкал. И его это не съело изнутри, как должно было. — Мы ничем не планировали заниматься, — солгал Генри, глядя в сторону. Обычно они как раз что-то планировали — найти нового лоха для травли или проверить, какие люки в канализации открыты. Но сегодня мысли о Реджинальде и Патрике вызывали лишь раздражение. Их тупой смех, их подхалимство, их готовность ломать всё, что слабее, лишь бы почувствовать себя круче… Сегодня это казалось ему жалким, словно он смотрел на себя в кривое зеркало. — Конечно, не планировали, — отец снова сделал глоток, удовлетворённый, что, как ему казалось, вывел сына на чистую воду. — Держись от них подальше, Генри. Хокстатер — ублюдок, который однажды зарежет кого-нибудь во сне и даже не вспомнит. Остальные — мусор. Они тебя в дерьме утопят. Ты должен быть выше. Сильнее. Один. "Один". Это слово теперь висело в комнате тяжёлым, двойным грузом. Отец видел в этом силу. Для Генри же это всегда была необходимость — быть одному, чтобы никто не видел, что происходит за дверью на Канзас-стрит, 29. Но сегодня, после встречи в переулке, одиночество вдруг не казалось крепостью. Оно казалось… пустотой. А её слова про "игру на разных полях" — слабым, чужим светом где-то в конце этого туннеля. — Я пойду, — сказал Генри, чувствуя, что ещё секунда — и он взорвётся, и всё полезет наружу: и проигрыш, и девчонка, и это новое, невыносимое чувство растерянности. — Марш! — бросил отец. — И помни: я не хочу видеть рядом с тобой этих уродов. Ты — Бауэрс. Веди себя соответственно! Генри поднялся наверх. В своей комнате он не включил свет. Подошёл к окну и смотрел на тёмную улицу. Где-то там сейчас тусовались Реджинальд и Патрик, наверное, пили ворованное пиво на стройке или искали, кого бы потерроризировать. Раньше мысль об этом дележе добытой у слабаков "дани" — деньгами, сигаретами, страхом — вызывала у него скудное удовлетворение. Сейчас — лишь тошноту. Он был Бауэрс. И эта фамилия была и цепью, и тюрьмой, и клеймом, которое заставляло таких, как Патрик, льнуть к нему, а таких, как все остальные, — разбегаться. Но сегодня одна тёмноволосая девчонка с синяком на руке не убежала. Она посмотрела на него, на этого "Бауэрса", и увидела что-то ещё. Что-то, чего не видел даже его отец. Даже он сам. Он сжал кулаки. До четверга. Он должен был продержаться до четверга. Не ради Патрика, Викса или Реджи. Не ради отца. А ради того, чтобы снова увидеть это понимание в чужих глазах. И чтобы на этот раз быть готовым.