Ты не один

Четверг наступил тугим, серым утром. Солнце в Дерри, казалось, не всходило, а медленно просачивалось сквозь плотный слой облаков, как пятно сырости на потолке. Генри проснулся не от света, а от знакомого, тяжёлого чувства в каждой мышце — будто всю ночь провёл в драке. Сны были обрывками: хлёсткие удары йоговских рук на экране, хриплый смех отца и пара тёмных глаз, смотрящих на него без тени страха. Он заставил себя подняться. Одежда, пахнущая вчерашним днём, лежала на стуле. Он надел её механически, слушая, как внизу гремит посудой отец. Каждый звук — грохот сковороды, скрип стула, откашливание — был как удар метронома, отсчитывающего время до неизбежного. Завтрак был молчаливым ритуалом пыток. Батч Бауэрс, уже в мундире, но ещё не бритый и с запахом вчерашнего, хмуро работал вилкой над яичницей. Газета лежала рядом, но он не читал, а смотрел куда-то поверх тарелки, в пространство, наполненное невысказанной злобой на весь мир. — Сегодня что делаешь, напомни? — спросил он наконец, не глядя на сына. — Библиотека, — ответил Генри, ковыряя еду. Это была не ложь, просто не вся правда. "Алькатрас" был на пути. — Смотри у меня. — Отец поднял на него взгляд. Его глаза были красными и влажными. — Если узнаю, что опять с тем сбродом водился… Последнее время ты какой-то заторможенный. Не по-мужски это. Не по-нашему. "По-нашему" означало — хмурый, злой, готовый вцепиться в глотку за неверный взгляд. Генри промолчал, просто кивнул. Любое слово могло стать искрой. Батч допил кофе, отставил чашку с таким грохотом, что она чуть не треснула, и поднялся. Он долго искал свои ключи, порылся в вешалке, наконец нашёл и, уже в дверях, обернулся. — Вечером проверю, что по книгам. Чтоб без косяков. Дверь захлопнулась. Генри сидел за столом ещё минуту, слушая, как "Крайслер" отца заурчал и отъехал. Тяжесть в животе медленно начала рассеиваться, сменяясь другим чувством — лихорадочным, нервным ожиданием. Он вскочил, сунул тарелку в раковину и почти выбежал из дома.

***

"Алькатрас" в утренние часы был другим местом. Запах пыли и пластика чувствовался острее, несколько завсегдатаев спали, положив головы на клавиатуры, а администратор вяло переставлял коробки с дисками у стойки. Его автомат был свободен. Рядом никого. Генри сел, опустил в щель монету. Экран загорелся. Он выбрал Далсима и начал отрабатывать комбинации, которые видел у неё. Йоговский огонь, отмена атаки, попытка встроить телепортацию… У него получалось через раз. Пальцы двигались с привычной жестокостью, но не с той хитрой, расчётливой плавностью, которая была у неё. Он злился на себя, бил по кнопкам, проигрывая ботам на лёгком уровне. Прошёл час. Два. Его спина затекла. Он уже начал думать, что она не придёт. Что вся эта история была лишь его выдумкой, странной галлюцинацией от постоянного напряжения. Может, она всё-таки испугалась. Или просто забыла. Или решила, что он не стоит её времени. Он уже почти решил уйти, когда почувствовал лёгкое движение воздуха сзади. — Ты слишком жмёшь на "вперёд" перед телепортацией, — прозвучал знакомый, низкий голос прямо у него за ухом. — От этого задержка. Генри вздрогнул, но не обернулся. Его сердце ударило один раз, гулко, как молоток по наковальне. Он видел её отражение в тёмном экране монитора рядом: тёмный хвост, худое лицо. — Покажи, — хрипло сказал он, отодвигаясь. Стейси молча заняла его место. Она не стала начинать новый раунд, просто вызвала тренировочный режим. Её пальцы, тонкие и быстрые, легли на джойстик. — Смотри. Йоговский огонь — это не только удар. Это прикрытие. Ты делаешь его и сразу, пока противник блокирует или отскакивает, делаешь отмену лёгким пуншем… вот так. А потом уже "вперёд, вперёд, пунч" для телепорта. Но не дави, будто на педаль газа. Чуть касаешься. Как будто джойстик горячий. Она продемонстрировала. Её Далсим выплюнул шарик огня, на микросекунду замер, а затем исчез и появился с другой стороны экрана в одной плавной, неразрывной последовательности. Искусство, а не просто комбо. — Попробуй. Генри попробовал. Снова неудача. Он стиснул зубы. — Не получается. — Потому что ты злишься, — сказала она просто, наблюдая за его руками. — В игре нельзя злиться. Злость делает тебя предсказуемым. Нужна холодная голова. Как у хирурга. Или у сапёра. Он посмотрел на неё. Сегодня на ней была та же ветровка, а на левом запястье, из-под слишком длинного рукава, выглядывал свежий, багровый след — не синяк, а скорее царапина, или след от верёвки. Их взгляды встретились. Она не отвела глаза и не стала прятать руку. Просто подняла бровь, словно говоря: "Ну? Видишь? Бывает". — Кто? — сорвалось у него, прежде чем он успел подумать. Она медленно опустила рукав, скрывая след. — Не твоё дело, Бауэрс. Концентрируйся на игре. Хочешь научиться — учись. Не хочешь — иди и продолжай ломать кому-нибудь рёбра. Выбирай. Он снова посмотрел на экран, на своего неуклюжего Далсима. Выбор. У него редко был выбор. Обычно был только один путь — путь ярости и силы. Но здесь, перед этим пиксельным йогом, был другой. Сложный, требующий терпения, на котором нельзя было сорваться. Он сделал глубокий вдох, впервые за долгое время пытаясь сознательно вытеснить из головы тупой гнев. Представил, что его пальцы — не кувалды, а инструменты. — Покажи ещё раз, — тихо попросил он. — Медленнее. И Стейси, не улыбаясь, но и не отворачиваясь, снова положила свои тонкие пальцы на панель управления, чтобы вести его по этому новому, незнакомому пути. После того как она показала комбинацию в пятый раз, Генри наконец поймал этот момент — плавный переход от йоговского огня к телепортации. На экране его Далсим сделал это почти так же чисто, как у неё. — Получилось, — он сказал это без триумфа, скорее с облегчением, но лёгкая улыбка тронула его губы. Стейси молча кивнула, одобрительно, но без улыбки. Она потянулась к своей банке колы, но она была пуста. Затем она засунула руку в карман джинсов, порылась, но вытащила только пустую ладонь. Деньги на игру кончились. Она едва заметно вздохнула и отодвинулась от автомата. — На сегодня всё, — коротко бросила она, уже собираясь встать. Слово вырвалось у Генри раньше, чем он успел его обдумать. — Погоди. Она замерла, глядя на него с лёгким вопросом во взгляде. Генри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Идея, которая крутилась у него в голове несколько дней, теперь требовала действий. Он не мог просто отпустить её. Он должен был показать что-то взамен. Не игру, не комбинации, а место. — Хочешь… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как угроза или глупая бравада, — хочешь посмотреть на одно место? Без денег. Оно прикольное. — Какое место? — её голос был настороженным, но в нём не было страха. Было любопытство. — Свалку. На окраине, за старыми железнодорожными путями. Он видел, как она медленно обрабатывает эту информацию. Свалка. Не кафе, не парк. Свалка. — Зачем? — спросила она прямо. — Там… тихо. И никто не лезет. Все бояться. — самодовольно улыбнулся своей самой дерзкой улыбкой Генри, и пожал плечом. — Мы там с пацанами иногда сидим. Это наше… место. Он сказал "с пацанами", но в его голосе не было бравады. Была констатация факта. Он предлагал ей заглянуть в свою территорию, в ту часть его жизни, где он был не учеником за игровым автоматом, а кем-то другим. Стейси смотрела на него долгими секундами, её тёмные глаза изучали его лицо, словно пытаясь прочесть скрытый код. Она видела не приглашение на свидание, а что-то иное — жест, граничащий с доверием, с попыткой показать изнанку. — А пацаны твои там будут? — уточнила она, немного прищурив глаза. — Нет. — Генри покачал головой. — Только если не позову. Я главарь, забыла? Что скажу этим псам, то и сделают. Она медленно поднялась. — Ладно, — сказала она, как будто соглашаясь на рискованный эксперимент. — Показывай свою свалку, Бауэрс. Только без фокусов. Они вышли из Алькатраса в серый свет дня. Генри шёл чуть впереди, прокладывая путь через знакомые задворки Дерри. Он не оглядывался, но чувствовал её присутствие за своей спиной — лёгкое, но неотступное. Он вёл её не к игровой площадке, а к краю своей вселенной.

***

Дорога на свалку вела через промзону, мимо замолчавших цехов с выбитыми стёклами. Генри шёл быстро, привычно перепрыгивая через рвы с ржавой водой и груды битого кирпича. Он не оборачивался, но по звуку её шагов — не таких ловких, но упорных — понимал, что она не отстаёт. Молчание между ними было густым, но не неловким. Оно было как воздух в этом месте — пахнущим озоном, металлом и тлением. Свалка открылась перед ними внезапно, как чудовищная, многоцветная рана на боку города. Горы смятого железа, холмы выцветшего пластика, острова гниющей древесины. Ветер гулял меж этих рукотворных утёсов, завывая в пустых бочках и шелестя целлофановыми пакетами, словно призрачными флагами. — Ну, вот, — хрипло сказал Генри, останавливаясь на краю. Он вглядывался в её лицо, пытаясь уловить реакцию — брезгливость, страх, презрение. Стейси молчала, медленно водя взглядом по пейзажу. На её лице не было ни отвращения, ни восторга. Была холодная, почти клиническая оценка. — И что вы тут делаете? — спросила она наконец, не глядя на него. — Жжёте костры? Пьёте? Ломаете то, что ещё не сломано? — Иногда, — ответил Генри, пожимая плечами. — А иногда просто… сидим. Патрик, то уёбище. Просто животное! — скривившись, сказал Бауэрс, вспомнив, как Хокстеттер вытаскивал кишки из живого голубя и лыбился. — Не рекомендую с ним пересекаться. Он любит муравьёв жечь зажигалкой и не только. Сама знешь. Наш городок распространяет слухи со скоростью света. Бельч… В общем, Викс, нюхает какой-то херни из баллончиков. А Виктор… он просто помогает делать всю работу. Он говорил о своей банде с отстранённым презрением, которое удивляло даже его самого. Раньше он считал это силой — их готовность к любому беспределу. Сейчас, глядя на это место её глазами, это казалось просто ещё одной формой убожества. — А ты? — она повернула к нему голову. — Что делаешь ты? Генри замер. Правда была в том, что он часто просто смотрел на эту гигантскую кучу хлама. Искал в ней странные вещи от скуки — сломанную куклу с одной глазницей, старую фотографию, книгу с вырванными страницами. Иногда кидал камни в ржавые цистерны, слушая, как гулкое эхо разносится по всей свалке, будто он будит какого-то железного зверя. — Ничего, — буркнул он. — Просто бываю тут. Он повёл её глубже, по тропинке, протоптанной среди хлама. Показал своё "место" — относительно ровную площадку перед кабиной старого самосвала, которую они с пацанами облюбовали. Там валялись пустые бутылки, окурки и обложки глянцевых журналов с замусоленными страницами. Стейси остановилась, не садясь. Её взгляд упал на землю у колеса самосвала. Там, среди бурьяна, лежало что-то тёмное, маленькое. Она пригляделась и резко отпрянула. Это был дохлый котёнок, уже сильно разложившийся, покрытый чёрной плёнкой и кишащий муравьями. — Господи, — вырвалось у неё, и в её голосе впервые прозвучала не холодность, а живая, острая гадливость. Она отвернулась, сжав губы. — Как можно тут сидеть, когда вокруг такое? Это же… мерзость. Вам не противно? — спросила она, повернувшись к нему. — А что такого? — Генри нахмурился, почувствовав укол. Для него это была просто часть пейзажа, как и всё остальное. — Он же мёртвый. Не укусит. — В этом и есть вся мерзость! — резко повысила голос девочка, и в её тёмных глазах вспыхнул не страх, а настоящее, жгучее отвращение. — Мёртвое, гниющее… Ты же сам говоришь, Патрик муравьёв жжёт. Вы все тут как будто маньяки мелкого пошиба. Хотя Патрик им как будто родился. Вам нравится возиться с этой… падалью. Буквально или нет. Вам нравится, когда что-то корчится и воняет. Это пиздец как ненормально, Бауэрс. Её слова ударили его, как пощёчина. Он привык, что его называют жестоким, психом, ублюдком. Но "маньяк мелкого пошиба" и это "ненормально" — это было про другое. Это была не оценка его силы, а диагноз его мира. Мира, которым он, казалось, должен был гордиться. — Ты вообще ничего не понимаешь, — прошипел он, и старая ярость снова полезла наверх, горячая и знакомая. — Это реальность. Вот она, смотри. Воняет, гниёт, дохнет. Как и всё в этом долбаном городе. А ты про свою игрушку с телепортами, где всё красиво и по правилам. — Да, по правилам! — она не отступила, её голос стал ниже и твёрже. — Потому что в игре можно контролировать хоть что-то. А в твоей "реальности" единственный контроль — это на кого-то наорать или во что-то пнуть. Это не сила. Это детский сад для тех, кто больше ничего не умеет. И самое пиздатое, что вы ещё этим хвастаетесь. Как падалью этой. Она махнула рукой в сторону котёнка, и на её лице было столько чистого, не притворного омерзения, что Генри на секунду опешил. Он видел, как она нахмурилась при виде его синяка, но это было другое. Это была не жалость к жертве, а ненависть к самому факту гнили, смерти, бессмысленного уродства. Они стояли друг против друга посреди свалки, и пропасть между их мирами, которая до этого казалась узкой щелью, внезапно разверзлась до размеров пропасти. Он привёл её сюда, чтобы показать свою территорию, место силы. А она увидела в этом лишь огромную, вонючую могилу для всего живого и доказательство его убожества. Ветер донёс особенно сильную волну сладковато-гнилостного запаха. Стейси сглотнула, и её лицо на мгновение исказила судорога тошноты. — Я пошла, — коротко бросила она, разворачиваясь. — Спасибо, что показал. Всё стало предельно ясно. И она пошла обратно по тропинке, не оглядываясь. Её спина была прямая, а шаг быстрый. Что-то в Генри рванулось, как пружина, которую долго сжимали. Стыд, который он только что почувствовал, мгновенно переплавился в ярость. Ярость на неё, на её чистые глаза и громкие слова. Ярость на себя, что привёл её сюда. Ярость на этот весь ебаный мир, который всегда оказывается дерьмом, в чём бы ты ни пытался найти силу. — Эй! — его голос, грубый и рваный, прокатился по свалке, заглушая вой ветра в железных листах. — Стой, блять! Она замедлила шаг, но не остановилась. — Я сказал, стой! — Он рванулся вперёд, догнал её за пару шагов и схватил за руку выше локтя. Не больно, но крепко, чтобы она не могла просто уйти. Стейси резко обернулась, вырвав руку. В её глазах не было страха — там вспыхнул холодный, острый гнев, похожий на тот, что он видел у себя в зеркале. — Не трогай меня, Бауэрс. Ты всё показал. Цирк уродов окончен. Он стоял перед ней, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты, и ему дико хотелось ударить что-нибудь — её, стену самосвала, самого себя, избить кого-то. Но он смотрел на её лицо, на эту смесь отвращения и злости, и вдруг старая, привычная ярость внутри него дала трещину. Потому что она была не права. Не до конца. Она видела только дерьмо. А он… он хотел показать не только его. — Ладно… — он выдохнул, и голос его сорвался, стал ниже, хриплее. — Ладно, проехали. Задолбала уже со своей чистоплотностью. Тут и правда воняет дохлятиной. Он помолчал, глядя куда-то мимо неё, на ржавые холмы. — Погнали отсюда, — сказал он уже тише, но не просяще, а констатируя. — На пустошь. Там… канализационный сток есть. Большой, круглый, как пещера. Там не воняет падалью. Там пахнет… водой. И сыростью. Пошли. Он посмотрел на неё, ожидая нового отказа, новой колкости. Но Стейси смотрела на него уже иначе. Первая волна отвращения схлынула, и теперь в её взгляде читалось то самое усталое любопытство, с которым она изучала сложные комбинации в игре. Она видела, как его злость переломилась, уступив место чему-то другому — настойчивому, почти отчаянному желанию что-то исправить. Она медленно выдохнула. — Канализационный сток. — Она повторила это без интонации, просто пробуя на вкус. — Окей. Звучит уже лучше, чем дохлый кот. Погнали. Генри кивнул, развернулся и, не проверяя, идёт ли она за ним (он был теперь уверен, что идёт), повёл её прочь со свалки, в сторону заброшенного промрайона и ржавых труб, уходящих в тёмную землю.

***

Они свернули с промзоны в узкую местность, заросшую чахлым кустарником. Под ногами вместо хлама зашуршала сухая глина, а потом — крупная речная галька. Воздух изменился: пропал запах гнили и металла, его сменил тяжёлый, сырой, минеральный дух — запах старой воды и бетона. — Вон там, — Генри кивнул вперёд. Между двумя заросшими склонами открывался круглый, тёмный провал — устье огромной дренажной трубы, уходящее под землю. Вода здесь сочилась лишь тонкой плёнкой по дну, оставляя по бокам полосы сухого ила и камней. Внутри было прохладно, и звуки города сюда не доносились. Только тихий шепот воды где-то в глубине и эхо их шагов. Стейси остановилась на краю света, падающего снаружи, и заглянула в туннель. Потом шагнула внутрь, её шаги отдались глухим, влажным эхом. — Да, — просто сказала она. — Здесь лучше. Они шли молча, минуту, другую, углубляясь в полумрак. Потом Стейси заговорила, и её голос, приглушённый бетонными стенами, звучал иначе — задумчивее, менее колюче. — Я тут стала много чего замечать странного. В Дерри. — Что именно? — спросил Генри, глядя на её профиль в сумраке. — Странности. Маленькие. Как трещины. — Она медленно шла, водя пальцами по шершавой, влажной стене. — Газеты в киосках иногда лежат вчерашние, хотя уже полдень. Клоуны на рекламе цирка… у них иногда глаза не нарисованы, просто белые круги. А однажды я видела, как грач сел на ветку, а та… качнулась не в ту сторону, откуда дул ветер. Она замолчала, собираясь с мыслями. — И дети. Дети пропадают, Бауэрс. Я в начале думала, что это вы, ваша банда. Но вы… вы просто избиваете. А этих ищут месяцами. И не находят. Никогда. Или находят… не всего. Как будто голодная собака набросилась, хотя их не встретишь на улице без ошейника. Всех поймали по приютам. В прошлом году девочка пропала, нашли только новую туфельку в канаве у моста, а её само и след простыл. Как будто её никогда и не было. Слова падали в тишину туннеля, как камни в колодец. Генри молчал, слушая. И вдруг в памяти, как вспышка, возник голос отца. Не громкий, не пьяный — усталый и раздражённый. Он бубнил что-то за ужином пару недель назад, листая служебную папку: "…и эта мелкая, Бетси, семь лет, второй день… как сквозь землю. Весь участок на ногах, а нихрена…" — Мой старик… — хрипло начал Генри, — он говорил. Про какую-то девчонку. Уже недели две её нет. Родители с ума сходят. Ищут. — Две недели и три дня, — тихо поправила Стейси. — Бетси Кляйн. Её плакаты висят на каждом углу. Ты просто не смотришь на них. Занят со своими дружками делами более важными. Генри сжал кулаки. Он и правда не смотрел. Плакаты с пропавшими были частью пейзажа Дерри, как ржавые трубы или трещины в асфальте. Фон. — И что? — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не злость, а какая-то сдавленная беспомощность. — Менты ищут. Не нашли. Бывает. — Бывает, — согласилась Стейси. Она остановилась и повернулась к нему. В слабом свете, просачивающемся с далёкого входа, её лицо казалось бледным призрачным пятном. — Но не так. Не так часто. И не так… бесследно. Дерри очень странное место, Бауэрс. Оно не просто дерьмовое. Оно… больное. Как будто тут под землёй, под асфальтом, живёт что-то. И оно иногда просыпается. Или смотрит на тешь из сточной канавы. Как будто тут призраки. Настоящие. Она произнесла это последнее слово без пафоса, без страха в голосе. С тем же холодным, констатирующим тоном, с которым говорила о комбинациях в игре. И от этого становилось ещё хуже. Потому что это не была детская страшилка. Это было наблюдение. Генри смотрел в тёмную даль туннеля, куда они не пошли. Оттуда тянуло сыростью и тишиной. Глухой, абсолютной. Внезапно он вспомнил то, что всегда старался выкинуть из головы — детские страхи, которые были у него до того, как он сам стал тем, кого боятся. Шёпот про монстра в канализации. Про того, кто живёт в трубах и уводит плохих детей. Он всегда думал, что это тупые сказки для лохов. А что, если… Он резко тряхнул головой, отгоняя мысли. — Чушь собачья, — буркнул он, но без былой уверенности. — Призраков не существует. Просто маньяк какой-то, который умеет хорошо прятаться и кажется простым жителем этого городишки. Прикинь, если папка этой рыжей Марш? Тип подозрительный. Я уверен, что он псих. Не хуже Хокстеттера будет. Или они сами свалили от своих пьяных папаш. Как мы с тобой могли бы. Стейси ничего не ответила. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было что-то похожее на жалость, но не к нему лично, а ко всему, что он отказывался видеть. — Может, — сказала она наконец. — А может, и нет. Но если это призрак, Бауэрс, то он очень любит детей. И он никогда не возвращает их назад. Она развернулась и пошла обратно к свету, к выходу из трубы. Генри остался стоять в полумраке, слушая, как эхо её шагов смешивается с тихим шёпотом воды. Впервые за долгое время холод, который он чувствовал, шёл не изнутри. Он полз по его спине из самой темноты дренажного туннеля, из-под каждого камня, из каждой трещины в бетоне этого проклятого, странного города.

***

Вечерний воздух Дерри был густым, как сироп, и пах пылью и надвигающимся дождём. Они шли по безлюдным улицам спального района, и каждый шаг отдавался в висках Генри глухим, мерным стуком. На руках у него ещё не высохли брызги из школьного унитаза (да-да. Они пошли в школу), а в ушах стоял тонкий, захлёбывающийся визг того очкарика, чью башку Генри, несмотря на тихие, но настойчивые слова Стэйси "Не надо, Генри, оставь его в покое", всё-таки окунул в грязную воду. Он сделал это не со зла даже, а потому что не мог иначе. Потому что весь день давило — взгляд отца за завтраком, насмешки Патрика, который заметил, что Генри "какой-то задумчивый", и главное — этот холодок от её вчерашних слов про призраков. Потому что мог. Ему нужно было кого-то сломать. Чтобы почувствовать твёрдую почву под ногами. Чтобы доказать себе, что он всё ещё Бауэрс, а не какой-то запуганный школяр, который боится теней в канализации. Стейси шла рядом, молча. Она не одёргивала его, не читала нотаций. После того как он отпустил задыхающегося ботана и вышел из туалета, она просто посмотрела на него тем своим взглядом — усталым, разочарованным, но не удивлённым — и сказала: — Ну что, полегчало? Он не ответил. Не полегчало. Стало только хуже. Теперь к холоду из туннеля добавилась липкая, знакомая грязь на душе. Молчание между ними становилось невыносимым. Генри чувствовал, как его собственная ярость, не найдя выхода, начинает закипать и обращаться внутрь. Он хотел её задеть, ударить по самому больному, чтобы она перестала смотреть на него свысока, как на несчастного, запутавшегося щенка. — А что с твоими, кстати? — хрипло спросил он, глядя прямо перед собой. — С предками? Я о них нихера не знаю. Если ты думаешь, что только у тебя в жизни одни проблемы, то ошибаешься. — он потёр кулаки руками, как будто они чесались. Стейси замедлила шаг, но не остановилась. — Почему сразу "проблемы"? — спросила она ровным голосом. — Потому что так и есть, — прошипел Генри. — Не ходят же люди, у которых всё пучком, по свалкам и канализационным трубам с такими, как я. И синяки у них на руках не появляются. Говори давай. Они подошли к старому, полуразрушенному забору, за которым начинался пустырь, ведущий к её дому — такому же серому и невзрачному, как все здесь. Стейси остановилась, упершись ладонями в прогнившие доски. — Мать, — начала она, не глядя на него, — сошла с ума. В буквальном смысле. Ей поставили диагноз. Шизофрения. Она сейчас в Лангершафте, это частная лечебница под Огастой. Дорогая. За неё платит её брат, мой дядя. Он же мой опекун. — она говорила монотонно, как заученный урок. — А дядя… он считает, что безумие — это семейное. Что оно в крови. И что мне нужно "жёсткое воспитание", чтобы "выжечь дурную кровь". Чтобы я не стала, как мама. Его методы… своеобразные. Она на секунду замолчала, а потом резким движением закатала рукав ветровки. В тусклом свете уличного фонаря Генри увидел не просто синяк. Он увидел аккуратные, ровные полосы темно-багрового цвета на запястье и предплечье. Следы от ремня. Или может быть прута. Выполненные с методичной, почти хирургической жестокостью. — Вот так, — сказала она, снова опуская рукав. — У него для всего есть правила. И наказания по расписанию. Или без них. Когда он выпьет. Генри смотрел на неё, и весь его гнев, всё его желание уколоть — испарились, сменившись чем-то другим. Чем-то тяжёлым и ужасно знакомым. Он думал, что у него монстр. Пьяный, тупой, жестокий зверь в мундире шерифа. А у неё… у неё был холодный, расчётливый тюремщик. Который не бьёт в пьяном угаре, а наказывает. С умом. Со смыслом. Тварь. — Блядь, — тихо выдохнул он, не в силах найти других слов. — Да, — коротко согласилась Стейси. — Блядь. Так что да, Бауэрс, я не думаю, что проблемы только у меня. Просто наши монстры… они разные. Твой орёт и машет ремнём. Мой — молчит и ведёт записи в блокноте. Который из них страшнее — я ещё не решила. Она оттолкнулась от забора и пошла дальше, к темнеющему силуэту своего дома. Генри стоял, не в силах пошевелиться. Он думал, что покажет ей, что у него тоже есть боль, что он не просто тупое животное. А оказалось, что она знала о его боли, а она показала ему свою — и его собственная внезапно показалась ему какой-то… простой. Примитивной. Почти честной по сравнению с этой леденящей, систематической жестокостью. Ъотя он и сам был такой. — Стейси! — крикнул он ей вдогонку. Она обернулась, уже почти растворившись в сумерках. — Да? Он не знал, что сказать. "Прости"? Бессмысленно. "Я понял"? Неправда. Он кивнул в сторону её дома. — Будь осторожней, лады? На её лице, в последних лучах света, мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Лады, — улыбнувшись, сказала она и скрылась за углом. Генри остался один на пустыре. Дождь наконец начал сеять, мелкий и холодный. Он поднял лицо к небу, позволив каплям бить в кожу. Руки ещё пахли хлоркой и грязью. Но теперь к этому запаху добавился другой — образ аккуратных, ровных полос на бледной коже. Его монстр был громким и предсказуемым. Её монстр был тихим и умным. И Генри впервые задумался, не являются ли они оба — и он, и его отец, и её дядя, и даже тот ботаник, которого он сегодня унизил, — всего лишь мелкими, суетливыми насекомыми на спине чего-то гораздо большего, чего он пока что не мог понять. Сам Генри направлялся домой. Отец думал, что парень в библиотеке. Наверное, будет проверять "знания", но Бауэрсу было спокойно.

***

Генри пришёл домой. Дверь на Канзас-стрит, 29 встретила его знакомым скрипом и волной тяжёлого, спёртого воздуха — смесь пива, старого табака и тушёной капусты, которую отец, видимо, разогревал. Свет в гостиной горел. Генри замер в прихожей, слушая. Не было ни звука спортивного комментатора, ни хриплого храпа в кресле. Была тишина. Та самая, липкая и угрожающая. Она означала, что Батч не спит. Он ждёт. Генри медленно снял ботинки, стараясь не стучать, и направился к лестнице. Он почти добрался до первой ступеньки, когда из гостиной раздался голос: — Заходи. Не крик. Не рык. Спокойное, ровное распоряжение. От этого стало ещё хуже. Генри развернулся и шагнул в дверной проём. Батч Бауэрс сидел за кухонным столом, а не в своём кресле. Перед ним лежала открытая папка и стояла почти полная банка пива. Он был трезв — это было видно по слишком чистому, сосредоточенному взгляду и прямой спине. Он смотрел на сына, медленно оценивая его с ног до головы: мокрые от дождя волосы, куртка, пятна на рукавах, от которых всё ещё слабо пахло хлоркой. — Садись, — сказал отец, кивнув на стул напротив. Генри сел, положив ладони на колени, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Он не боялся драки. Он боялся вот этого — холодного, методичного разбора. — Где был? — спросил Батч, отхлёбывая пиво. — В библиотеке... — немного подумав, добавил. — ... ещё гулял. — С кем? — грубо спросил отец. — Один. — отозвался Бауэрс-младший, стараясь, чтоб голос звучал спокойно. Отец медленно поставил банку на стол. Звук был негромкий, но чёткий, как щелчок предохранителя. — Со школы звонили, — начал он тем же ровным, бесстрастным голосом следователя. — Миссис Драммонд. Говорит, ты сегодня устроил представление в мужском туалете. Что якобы ты и ещё двое твоих… дружков, — это слово он выплюнул. — припёрли какого-то мальчика и окунали его головой в унитаз. Это правда? Генри почувствовал, как по спине побежал ледяной пот. Он не ожидал, что учителя решатся позвонить прямо шерифу. Обычно на такие вещи закрывали глаза. — Он первый начал, — буркнул Генри, глядя в стол. — Дразнился. — Ага, — протянул отец. — Сам начал. И ты, как справедливый судья, решил его… проучить. — Он помолчал, изучая лицо сына. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты — кретин. Потому что только полный кретин устраивает такое при свидетелях. И так, что потом звонят мне. Мне, блять, Бауэрсу! На работу! Его голос не повысился ни на децибел, но каждое слово било, как молоток по гвоздю. — А знаешь, что я сделал? — продолжал он. — Я пообещал миссис Драммонд, что разберусь. По-семейному. И что этого больше не повторится. И знаешь, почему я это сделал? Генри молчал, сжав челюсти. Его психика не восстановилась после ремня, с которым его познакомил отец 4 недели назад, когда он своровал у фургона мороженщика. Пацан тряс деньгами перед его лицом и Бауэрс выхватил их. Дома ждал сюрприз... — Потому что ты — моя проблема, Генри. Ты — пятно на моей форме. Ты думаешь, я не знаю, что ты из себя представляешь? Тупое, злобное животное, которое умеет только ломать. Как и твоя шайка дегенератов. Я это знаю. И я это терплю. Потому что иногда тупое животное может быть полезно. Но когда это животное начинает гадить на порог моего собственного дома, когда из-за него звонят мне… это уже перебор. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Так что вот что будет. Во-первых: ты отмываешь до блеска весь сортир в школе. Завтра. В воскресенье. Сам. Без твоих уёбков. Во-вторых: я конфискую твой нож. На неделю. Без обсуждений. В-третьих… — он прищурился, — ты бросаешь эту свою банду. Хокстеттера, Хаггинса, Крисс. Ты с ними больше не общаешься. Никак. Понял? Генри поднял на него взгляд. Внутри всё закипело. — Они мои… — хотел тихо воскликнуть Генри, но отец жёстко перебил. — Они — мусор! — в голосе отца впервые прорвалась ярость, и он ударил ладонью по столу. Папка подпрыгнула. — И ты с ними в одной куче! Но ты — мой мусор. И я решаю, с кем тебе валяться. Ты будешь приходить из школы, делать уроки и сидеть дома. Пока я не решу иначе. Понял? Генри сидел, чувствуя, как его мир — тот, который он с таким трудом построил из страха и силы, — рушится под ровным, холодным напором отцовской воли. Он не мог смириться. Но и спорить было бесполезно. Отец был трезв, зол и имел всю власть. "Хотя бы не бухой" — мысленно подумал Генри. — Понял, — прошипел он сквозь зубы. — Хорошо, — Батч снова стал спокоен. Он допил пиво, смял банку и отшвырнул её в сторону раковины. Та не долетев до нужного места, упала на грязный пол. — А теперь иди наверх. Уроки, ясно? И чтобы завтра я не слышал ни одной жалобы. Иначе следующее наказание будет… существенней. Генри поднялся и, не сказав ни слова, побрёл наверх. В своей комнате он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и зажмурился. В ушах стоял гул. Руки сжались в бессильных кулаках. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. Отняли нож. Отняли банду, приковали к дому. Блеск. Хотя бы не домашний арест. Он подошёл к окну и посмотрел на мокрую, тёмную улицу. Где-то там сейчас была Стейси, в доме со своим личным монстром. Она была права. Их монстры были разные. Но оба были невыносимы. И впервые Генри подумал, что, может быть, подземный монстр Дерри, тот, что забирает детей, не самое страшное, что есть в этом городе. Самое страшное — это то, что ждёт тебя дома. И от чего нельзя убежать. Но он уже не хотел разбираться в этом. Он просто лёг на свою кровать, не раздеваясь, и накрывшись одеялом закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые недовольные взгляды отца, но он справится. Как делал все эти годы, и ему никто не будет нужен.