Ты не один

Утро следующего дня было серым и липким, как старая тряпка. Генри проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Отец. Уже одетый, выбритый, пахнущий одеколоном и кофе — служебная маска, которую он надевал каждый день перед выходом. — Вставай, — Батч не смотрел на него, уже разворачиваясь к двери. — Школа. Сортир. Я проверю. Дверь хлопнула. Шаги отца прогрохотали вниз по лестнице, потом хлопнула входная дверь, и "Крайслер" заурчал, удаляясь. Генри остался лежать, глядя в потолок. Рука сама потянулась к тумбочке, к тому месту, где всегда лежал нож. Пусто. Он убрал руку, сжал её в кулак и медленно сел. Сегодня не было смысла идти в "Алькатрас". Во-первых, денег не было — последнюю монету он спустил вчера. Во-вторых, отец приставил его к унитазам. В-третьих… он не знал, что сказать Стейси. Что его посадили под домашний арест? Что его нож в ящике отцовского стола? Что он — пятно на форме, тупое животное, которое не может даже нормально вмазать кому-то, чтобы об этом не узнала вся школа? Он встал, натянул джинсы и ту самую куртку, в которой вчера пахло хлоркой, и вышел в промозглое утро Дерри.

***

Школа встречала его запахом дешёвых чистящих средств и казённого равнодушия. В туалете первого этажа, куда его сослали, было холодно и пусто. Генри стоял с ведром и шваброй, глядя на кафельную плитку, которую кто-то когда-то облил чем-то зелёным. Он работал молча, методично, почти с одержимостью. Тёр, отмывал, смывал. Не потому, что боялся отца. А потому, что хотел убить время. Заглушить мысли. Те самые, что лезли в голову, как черви из вчерашнего дохлого котёнка. Стейси. Её синяки. Её слова про монстра в канализации. Её взгляд, когда он окунал того пацана в унитаз. В нём не было страха. Был диагноз. — Ну и видок у тебя, Бауэрс. Голос прозвучал со стороны двери. Генри обернулся. Патрик Хокстатер стоял, прислонившись к косяку, и ухмылялся. Его светлые, почти бесцветные глаза смотрели на Генри с весёлым, злым любопытством. — Ты чего, в уборщики подался? — продолжил Патрик, скрестив руки. — Это миссис Драммонд так шутит? Или папаша решил тебя к труду приучить? — Отвали, Хокстатер, — буркнул Генри, возвращаясь к своему занятию. — Слышал, тебя теперь на коротком поводке держат? — Патрик не двигался. Его голос стал тише, вкрадчивее. — Что, папаша отобрал игрушки и посадил в угол? А мы тут, типа, больше не друзья? — Мы никогда не были друзьями, — Генри бросил тряпку в ведро. Вода брызнула на пол. — Ты просто был полезен. Пока был. Он повернулся к Патрику, и в его взгляде было столько холода, сколько он мог собрать. Но Патрик не был похож на обычную жертву. Он был такой же, как Генри — только с другой изнанкой. Более скользкий, более мерзкий. И он не боялся. — Понятно, — протянул Патрик, кивая. — Значит, теперь ты один? Без стаи? Ну-ну. Только смотри, Бауэрс. Волки-одиночки долго не живут. Особенно в Дерри. Особенно когда их папаши — шерифы, а они сами — тупые быки, которые умеют только в морду бить. Он развернулся и вышел, оставив после себя тишину и запах своего дешёвого одеколона. Генри стоял, сжимая швабру так, что она трещала. Он хотел догнать Патрика, врезать ему, разбить его наглую рожу об кафель. Но он не мог. Потому что тогда отец узнает. Потому что он и так на тонком льду. Потому что… Потому что Патрик был прав. Он был один.

***

К вечеру Генри закончил. Он шёл домой через пустырь, мимо старой водонапорной башни, и сам не заметил, как ноги принесли его к Алькатрасу". Он постоял у входа, глядя на мутные окна, за которыми гудели мониторы и пахло пластиком. Она могла быть там. Или нет. Он не знал. Он толкнул дверь. Внутри было привычно сумрачно. Несколько игроков сидели, уткнувшись в экраны. Его автомат был свободен. Но рядом, на скамейке у стены, сидела она. Стейси. С банкой колы в руке и с отсутствующим взглядом, устремлённым в пространство. — Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. — А я думала, ты завязал. — Денег нет, — буркнул Генри, подходя и садясь рядом. — Отец посадил под домашний арест. И нож отобрал. Стейси медленно повернула к нему голову. В её глазах не было удивления. Только та самая усталая констатация. — За вчерашнее? — Ага. И сортир заставил отмыть. Сегодня. Она помолчала, потом протянула ему свою банку. — Хочешь? Генри взял. Кола была тёплой и почти пустой, но он сделал глоток, чувствуя, как сладкая газировка щиплет горло. — А твой? — спросил он, возвращая банку. — Дядя? Как он? Стейси пожала плечом. — Нормально. Вчера был почти трезв. Сказал, что у меня "хорошие успехи в самодисциплине". Дал три часа свободы. Завтра будет проверять, как я их потратила. — И как ты их потратила? — спросил Генри, глядя на её профиль. — Сидела здесь. Ждала тебя, — ответила она так просто, будто это было само собой разумеющееся. У Генри что-то сжалось в груди. Он не знал, что это — стыд, благодарность или странное, щемящее чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Рядом с ним сидел человек, который не боялся его, не жалел, не пытался переделать. Она просто… была. И ждала. Даже когда он вёл себя как полное дерьмо. — Слушай… — начал он и замолчал, не зная, как продолжить. — Не надо, — перебила Стейси, не глядя на него. — Извинения — это для нормальных. Мы с тобой, кажется, не очень в эту категорию попадаем. Она встала, отряхнула джинсы. — Пойдём. Покажу тебе кое-что. Не на свалку и не в трубу. Туда, где пахнет не дерьмом, а хотя бы бензином. — Куда? — спросил Генри, поднимаясь. — На старую автобазу. За мостом. Там есть один гараж. От него осталась только крыша и стены, но внутри… внутри кто-то оставил старый игровой автомат. Не «Стрит Файтер», но что-то похожее. И он работает, если монетку сунуть в нужную щель. Она посмотрела на него, и впервые за всё время уголки её губ чуть дрогнули — не улыбка, но её тень. — Хочешь попробовать? У меня есть две монеты. Генри посмотрел на её худую руку, протягивающую ему эту ничтожную мелочь, и вдруг понял, что это больше, чем просто игра. Это был мост. Между его миром, где всё решается силой и страхом, и её миром, где всё решается терпением и холодной головой. Он взял монету. — Пошли. Но если я выиграю — ты расскажешь, как у тебя получается отмена после огня. По-настоящему. — Договорились, — сказала Стейси и вышла первой в серый, вечерний сумрак Дерри.

***

Они шли через мост, и ветер с реки трепал волосы, заставлял жмуриться и прятать руки в карманы. Вода внизу была тёмной, маслянистой, отражающей серое небо какими-то рваными, грязными бликами. Генри смотрел на эту воду и думал о том, что Стейси говорила про пропавших детей. Про девочку, которую ищут уже две недели. Про то, как Дерри пожирает своих. — Ты веришь в это? — спросил он, не глядя на неё. — В призраков? В монстра? Стейси шла, глядя прямо перед собой. Её профиль на фоне мутной воды казался вырезанным из бумаги — острый, хрупкий, почти нереальный. — Я верю в то, что вижу, — ответила она после паузы. — А вижу я, что дети пропадают. И никто их не ищет по-настоящему. Менты делают вид, родители плачут на камеру, а потом все забывают. Как будто так и надо. Как будто город сам… выдыхает этих детей. Или переваривает. — Жесть ты говоришь, — буркнул Генри, но в его голосе не было насмешки. Было что-то другое — тяжёлое, гнетущее. — Ага, — согласилась она. — Жесть. Добро пожаловать в мой мозг. Они свернули с моста вправо, в сторону заброшенной промзоны. Здесь было ещё более уныло, чем на свалке: ржавые ангары, битое стекло под ногами, старые шины, сложенные в штабеля, похожие на гниющие позвонки какого-то гигантского животного. Стейси уверенно вела его между этими руинами, как будто ходила здесь сотни раз. — Туда, — она кивнула на низкое, приземистое здание с полуобвалившейся крышей. Вход зиял чёрным провалом без двери. Генри шагнул внутрь первым, инстинктивно встав чуть впереди неё, загораживая собой. Внутри пахло бензином, сухим деревом и ещё чем-то сладковатым, неуловимым. Свет просачивался через дыры в крыше, рисуя на бетонном полу жёлтые, дрожащие пятна. И в углу, прислонённый к стене, стоял он. Автомат. Старый, ободранный, с выцветшей панелью управления и мутным экраном. На боку красовалась надпись, написанная от руки: "1 монета — 1 игра. НЕ ПЫТАТЬСЯ ВЗЛОМАТЬ". — Что за хрень? — спросил Генри, подходя ближе. — Не знаю, — Стейси встала рядом. — Название стёрто. Но там какой-то файтинг. Графика старая, но комбинации — злые. Сложные. Я один раз играла. Проиграла. Генри усмехнулся. Это было непривычно — слышать от неё слово "проиграла". — Ты проигрываешь? — в шоке спросил Бауэрс. — Все проигрывают, Бауэрс. Даже я. Особенно на этом. Она опустила монету в щель. Автомат зажужжал, экран засветился тусклым, зеленоватым светом. Появилось меню. Генри не узнал персонажей — какие-то угловатые, странные фигуры с неестественно длинными конечностями и пустыми глазами. Один из них был похож на клоуна. Генри почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Уродливые, — сказал он. — Ага, — кивнула Стейси. — Но играть можно. Ты первый. Она отошла в сторону, уступая ему место. Генри сел на шаткий табурет, положил пальцы на джойстик. Пластик был липким и тёплым, как будто кто-то только что играл. Он выбрал персонажа — мускулистого парня с бейсбольной битой — и начал раунд. Противник был странным. Он двигался не так, как обычные боты — рывками, с неестественными паузами, как будто замирал, а потом резко атаковал. Генри проиграл первый раунд быстро, не успев даже толком понять, что произошло. — Чёрт, — выдохнул он. — Я же говорила, — Стейси наблюдала из-за его плеча. — Попробуй защищаться больше. Не нападай первым. Он кивнул, вставил свою монету, выбрал того же персонажа. Второй раунд он продержался дольше, даже нанёс несколько ударов, но в конце бот сделал что-то странное — его персонаж вдруг исчез с экрана и появился прямо за спиной у Генри, нанеся смертельный удар. GAME OVER. — Твою мать! — Генри ударил ладонью по панели. — Что это за херня? Он телепортируется, как твой Далсим, только быстрее. — Да, — тихо сказала Стейси. — Быстрее. И не так, как в нормальных играх. Как будто… не знаю. Как будто он не по правилам играет. Генри обернулся к ней. В полумраке гаража её лицо было бледным, глаза — двумя тёмными провалами. — Ты поэтому сюда привела? Чтобы я это увидел? Она медленно кивнула. — Я хотела, чтобы ты понял. В Дерри всё не так, как должно быть. Даже игры. Даже автоматы в заброшенных гаражах. Здесь что-то не так с самой реальностью. И если мы не будем осторожны… — она замолчала, глядя на потухший экран, — если мы не будем осторожны, оно нас тоже заберёт. Неважно, есть у нас отцы-пьяницы или дядья-психопаты. Оно забирает всех. Особенно детей. Особенно тех, кто один. Генри сидел, чувствуя, как холод от липкого джойстика перетекает в пальцы, потом в руки, потом в грудь. Он хотел сказать, что она несёт чушь, что монстров не бывает, что это всё бредни сумасшедшей девчонки с синяками на руках. Но он не мог. Потому что только что видел, как пиксельный клоун исчез с экрана и появился у него за спиной. Потому что его отец был шерифом и никогда не находил пропавших детей. Потому что Дерри пахло не просто гнилью, а чем-то более древним, более голодным. — Пошли отсюда, — сказал он, вставая. — Надоело. Стейси кивнула, и они вышли из гаража в серый, вечерний сумрак. Сзади, из глубины здания, донёсся тихий, едва уловимый звук. Будто автомат снова включился. Будто кто-то вставил монету. Будто игра продолжилась без них. Они не обернулись. Шли быстро, почти бегом, пока не оказались на мосту, где ветер был сильным и холодным, смывающим с кожи липкое, чужое прикосновение. — Стейси, — позвал Генри, когда они остановились перевести дыхание. — Что? — Ты поэтому со мной связалась? Потому что думала, что я тоже… часть этого? Что я тоже ненормальный? Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Я связалась с тобой, потому что ты был единственным, кто не смотрел на меня как на жертву. И потому что ты играл в Street Fighter, как будто от этого зависела твоя жизнь. — Она помолчала. — Может, так и есть. Может, для нас обоих игра — это единственное место, где мы можем быть собой. Не сыновьями и племянниками. Не жертвами. А просто игроками. Которые могут выиграть, если достаточно стараться. Генри смотрел на тёмную воду внизу, на её маслянистые, грязные блики. — А если стараться недостаточно? — спросил он тихо. — Тогда проигрываешь, — просто ответила Стейси. — И игра забирает тебя. Как тех детей. Как того мальчика в туалете вчера. Только он хотя бы жив остался. Она развернулась и пошла в сторону города, к своим трём часам свободы, к своему дяде с блокнотом и ремнём. Генри остался на мосту один, слушая, как ветер гудит в железных фермах, и думая о том, что, может быть, самый страшный монстр в Дерри — это даже не то, что живёт под землёй. А то, что заставляет детей бояться возвращаться домой.

***

Мост остался позади, потом промзона, потом длинная, тускло освещённая улица, ведущая в спальный район. Генри чувствовал, как его ботинки наливаются свинцом. Не от усталости — от тяжести, которую он нёс в голове. Слова Стейси про игру, про монстров, про то, что Дерри забирает детей… Они засели под черепом, как заноза. — Стейси, — позвал он, когда впереди показался её поворот. Она обернулась. В свете редких фонарей её лицо выглядело уставшим, почти прозрачным. — Что? Генри замялся. Спросить, боится ли она? Глупо. Она боится. Как и он. Спросить, зачем она вообще с ним связалась? Она уже ответила. Спросить… спросить то, что жгло изнутри всё последнее время. — А если мы оба правы? — выдавил он. — Если там, под землёй, правда что-то есть? Что тогда делать? Стейси смотрела на него долгих несколько секунд. Потом медленно подошла ближе и, не касаясь, заглянула ему в глаза. — Тогда, Бауэрс, мы должны быть готовы. Не сдохнуть, как те дети. Не пропасть. Играть до конца. Даже если правила — говно. Даже если противник — сам Дерри. — И как? — хрипло спросил он. — Как готовиться? Ножом махать? Он у меня отобрали. — Не ножом. — Она покачала головой. — Головой. И тем, что внутри. Не быть жертвой. Не быть зверем. Быть… хитрее. Сильнее. Не только кулаками. Она развернулась и сделала несколько шагов к своей улице, потом остановилась. — Завтра у меня занято. Дядя повёз на осмотр к каким-то врачам. Проверяют, не пошла ли я в мать. — Её голос был ровным, почти безэмоциональным. — Послезавтра встречаемся у "Алькатраса". В три. Не опаздывай. — А если меня не выпустят? — спросил Генри. — Сбежишь, — бросила она через плечо. — Ты же Бауэрс. Ты умеешь только ломать и убегать. Выбери второе. И она ушла, растворилась в темноте между домами, оставив после себя только шорох шагов и запах дешёвого шампуня.

***

Генри вернулся домой, когда уже стемнело. Тишина в доме была не липкой и угрожающей, а какой-то выстуженной, пустой. Телевизор не работал. Отец не сидел в кресле. Генри прошёл на кухню — и нашёл его там. Батч Бауэрс сидел за столом в одних подштанниках и майке, перед ним стояла наполовину пустая бутылка виски и тарелка с остатками консервированной фасоли. Он не брился, не смотрел на сына. Просто сидел, уставившись в одну точку на стене, и медленно жевал. — Я сожрал твою порцию, — сказал он, не глядя. — Не хотелось оставлять. Генри остановился в дверях. Это было новое. Обычно отец либо орал, либо бубнил. Сейчас он был… никаким. Пустым. — Я не голоден, — ответил Генри. — А мне похуй. — Батч взял бутылку, глотнул прямо из горла, поморщился. — Садись. Генри сел напротив, положив руки на стол. Между ними лежали крошки и жирное пятно от консервной банки. — Школа звонила, — начал отец без предисловий. — Не твоя училка, а директор. Сказал, что ты наконец-то отмыл сортир. Что ты молодец. Что ты исправился. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, пьяной. — А я ему говорю: "Мистер Боутон, вы вообще охренели? Мой сын — не молодец. Он — идиот, который сделал то, что должен был сделать две недели назад". И знаешь, что он мне ответил? Генри молчал. — Он сказал: "Шериф Бауэрс, может быть, вы слишком строги к мальчику?". Слишком строг, блять. — Батч снова глотнул. — А я не строг, Генри. Я правилен. Потому что если я не буду правильным, ты сядешь. Лет через пять. За убийство. Или за изнасилование. Или за то, что просто будешь слишком тупым, чтобы остановиться. И тогда твоя жизнь — пиздец. А моя карьера — пиздец. Потому что шериф, у которого сын — зэк… это не комильфо. Он поставил бутылку, потёр лицо ладонями. — Так что я не строг. Я — твой единственный шанс не стать полным дерьмом. Понял? — Понял, — ровно сказал Генри. — Ты не понял. Ты никогда нихуя не понимаешь. — Батч поднял на него мутные, красные глаза. — Ты думаешь, я не знаю, что ты шатаешься по свалкам и стройкам? Что ты связался с этой швалью — Хокстатером, Бельчом? Что вы там жжёте муравьёв и дрочите на жестокость? Я всё знаю, Генри. Я шериф. Мне люди докладывают. — И что? — вырвалось у Генри. — Ты запретишь? — Нет, — неожиданно спокойно ответил отец. — Потому что тебе надо куда-то девать свою злость. Если запретить — ты взорвёшься. Или начнёшь бухать, как я. Или… — он запнулся, — или сделаешь что-то совсем тупое. Так что давай, жги муравьёв. Бей ботаников. Но чтобы без звонков директору, ясно? Чтобы без жалоб. Чтобы я не краснел перед своими коллегами. Делай что хочешь, но тихо. Чтобы никто не знал. Чтобы имя Бауэрс не таскали по помойкам. Он снова потянулся к бутылке, но рука дрогнула, и он отставил её. — А эта, — он махнул рукой в сторону окна, — эта твоя… девка. Та, с которой ты вчера шлялся по промзоне. Генри похолодел. Откуда он знает? — Мне про неё сказал твой приятель, Хокстатер. Пришёл в участок, сказал, что ты "зафрендился с какой-то чокнутой, которая таскает тебя по стройкам". — Батч поморщился, будто от зубной боли. — Я не знаю, кто она и откуда. И мне насрать. Но если из-за этой девки у тебя будут проблемы — если она окажется наркоманкой, или воровкой, или психованной, как её мамаша, — ты сам будешь разбираться. Без меня. Потому что я не собираюсь вытаскивать тебя из дерьма, в которое ты влез из-за бабы. Никогда. Понял? Генри смотрел на отца, и внутри у него всё кипело. Патрик. Сука. Не просто следит — докладывает отцу. Хочет подставить. Или просто насолить. — Она не психованная, — выдавил он сквозь зубы. — А мне плевать, — Батч поднялся, пошатнулся, ухватился за край стола. — Мне плевать, кто она. Мне плевать, что ты делаешь. Мне важно, чтобы ты не позорил мою фамилию. Запомни это, Генри. И запомни ещё кое-что. Он наклонился к сыну, и от него сильно пахло виски и потом. — Если ты когда-нибудь сядешь в тюрьму — я не приду. Если тебя убьют — я не буду тебя оплакивать. Если ты пропадёшь, как эти дети, которых ищут уже две недели — я не буду тебя искать. Ты для меня — обуза, Генри. Ты — пятно. Но пока ты носишь фамилию Бауэрс — ты будешь делать вид, что ты человек. Понял? Он выпрямился, с трудом удерживая равновесие. — А теперь — нахуй отсюда. Спать. Утром чтобы я тебя не видел. Генри поднялся, чувствуя, как ноги стали ватными. Не от страха. От унижения. От того, что отец только что сказал ему вслух то, что он и так знал много лет: он — никто. Он — обуза. Он — пятно. И если он пропадёт — его не будут искать. Он вышел из кухни, поднялся наверх, закрыл дверь. Сел на кровать, обхватив голову руками. В ушах всё ещё звучал пьяный, равнодушный голос отца: "Если ты пропадёшь — я не буду тебя искать". Где-то в горле застрял комок. Генри сжал зубы, заставил себя не плакать. Он не плакал с тех пор, как мать ушла. И не собирался начинать сейчас. Он подошёл к окну, посмотрел на тёмную улицу. Где-то там, в этой темноте, жила Стейси. Та, у которой дядя вёл блокнот и наказывал по расписанию. Та, которая ждала его в «Алькатрасе» и верила, что можно играть до конца. Он подумал о том, что сказал отец про пропавших детей. Про то, что их не ищут. Про то, что он сам — один из них. Потенциально. Просто ещё не пропавший. — Не дождёшься, — прошептал он в темноту. — Я не пропаду. Я выживу. Назло тебе. Назло Дерри. Назло всем. Он лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, слушая, как отец внизу громко икнул, выругался и, судя по звуку, рухнул на диван. Тишина накрыла дом, тяжёлая, пьяная, безнадёжная. Но Генри больше не боялся этой тишины. Потому что в его голове, как маяк в темноте, звучал другой голос: холодный, насмешливый, но живой. «Послезавтра. В три. Не опаздывай». Он не опоздает.