Когда ты не один

Когда ты не один, тебе есть кому отправить письма на Новый год, у тебя есть знакомые из Америки, у тебя есть друзья из соседнего города и даже, наверное, есть собака. Когда ты не один, ты не один слушаешь музыку — это небольшая проблема, учитывая, что Алябьева тебе приятнее слушать в одиночестве. Как и ходить в музеи, как и смотреть в кино. Иногда, когда ты не один, ты все равно один: кофе ты пьешь один, работаешь один и живёшь, получается, тоже один. Просто есть какой-то ещё человек, который рядом пьет чай. Это нормально. Наверное, нормально. Впрочем, когда ты не один, мир кажется веселее. Хотя бы на полутон. В нем действительно загораются краски и даже может мерещится какой-то новый просвет в жизни. Но это не совсем так. Жизнь все та же, просто в ней ещё один человек.

***

Рахманинов из картотеки, неподдельный живой взгляд серых глаз, несколько крапин на спине, ещё несколько — на лице в прорезе скул. Он лежал совсем рядом: повиснув над ним, касаясь пальцами тонкой холодной руки загоревшего от афганского солнца запястья. Ещё несколько мгновений. Он стоит рядом. Белая простынь, худые ноги, колени в синяках. Он говорит что-то, и сердце замирает. Ещё шаг, одно только действие: он снова улыбается, пряча губы в сложенных ладонях. Костяшки его пальцев подрагивают, словно смеются вместе с ним. Несколько слов, по батареям картечью пролетает какой-то гул, где-то звенит утренний трамвай, из-за деревьев вылезают продолговатые тени. А он здесь. Рядом. В двух шагах. У окна. В одной только рубашке и с сигаретой между пальцев. Его имя застряло в горле, стало какой-то отдельной жизнью, медленно сливающейся в остальным потоком времени. Он был хорош всегда: в утреннем халате свисающим с плеч, с разбитой чашкой, в гуще старых изуродованных книг, в новом пальто и потрёпанном галстуке. Миша не жалел. Не жалел, что ради этого они отказались от жизни в Кремле, от квартиры на Котельнической набережной, от погонов, от подписей директория. Они остались одни: в небольшой квартире где-то на Петроградке. Могли бы жить на Садовой, переехали бы на Московский. Но там они уже жили. Лет десять назад. В сороковой квартире, с окнами на Сенной рынок. Когда они огибали дом, проходя между торговых рядов, они оказывались на Фонтанке, пройдя прямо — возле Троицкого собора. Оттуда можно было пойти прямо к Адмиралтейству, потом — на Исаакивскую, а уже там — прямиком на Гороховую. Такой круг они делали по выходным. Выходили из дома, петляли между домов. Саша заходил на Невском в библиотеку, Миша стоял возле Никольского: золотистый тучный его крест отдавал заходящими бликами на вечернем синеющем небе. Теперь они гуляют реже. И пусть. Разве это важно? Они рядом. Был 1980, на улице было морозно. В нескольких домах зажигался первый свет. Казалось, дома как маяки, тянущие свет на далёкие расстояния, отражают огни даже с частных зданий с дальних улиц. Их свет отчего-то завораживал, оставлял след на стенах. Хотелось куда-то уйти. Но сейчас было утро, не было ещё и шести часов. Они ещё не пили кофе, ещё не заиграла музыка на второй этаже из квартиры Траинского. Было ещё слишком рано. Саша смотрел на развившуюся под куполом неба темноту. Сигарета в его руках уже затухала, непривычно прогорев до середины. Обычно Саша отбрасывал сигарету минуты через две, сделав не больше двух-трёх неуверенных затяжек, и Миша всегда смеялся, что он курит, а будто только «прикуривает». Сегодня он будто забыл, что у него в руках есть сигарета. Он будто о чем-то очень долго и усиленно думал, боясь, что мысль может ускользнуть от него. Миша был готов смотреть на это лицо вечно: заострённое, с осторожными маленькими, но пухлыми губами, высоким лбом, с горбинкой на носу. Почему он не смотрел на что-то другое? По полу были разбросаны вырезки газет, листы, памятки, журналы: их следовало бы убрать, их стоило бы не обливать кофе, не искать в них какие-то слова, но Миша не мог даже коснуться к ним, понимая, что они зачем-то были разбросаны вчера. Над чем он думает? Не над чем. Когда Саша действительно думает, он ходит по комнате, он жестикулируют, он живёт, он постоянно что-то лихорадочно перебирает. А сейчас он просто стоит. Стоит и смотрит в окно, словно мысли его все резко оборвались. Словно он не привык к понимаю того, что их больше нет. На кровати лежала рукопись. Там было несколько предложений — не самых важных, как потом узнает Миша. А как окажется ещё позже — все эти черновики будут в помойном ведре. Потому что ничего не возможно написать, когда болит голова: все кажется каким-то неважным, неказистым, смешным. И так казалось и Саше тоже, и только Миша почему-то этого не понимал. Только ему отчего-то казалось, что все, что написал Саша — прекрасно. Да, немного, может, сложно, но интересно, захватывающе. Он читал все, что он писал, слушал все, что он говорит, он искал ответы на вопросы там, где, кажется, никогда бы не подумал искать Саша, и поэтому, наверное, он их находил. Стоило прочитать свои черновики Мише, но Саша не хотел — ему казалось, что все, написанное им и все то, что даже сядет когда-то писать, не будет написано хорошо. Оно будет выразвано, высмеянно, изорвано. Некоторых вещей не стоит касаться даже самым близким людям.