Все еще красивый

Will you still love me

When I’m no longer young and beautiful?

Will you still love me

When I got nothing but my aching soul?

      Двери отеля скрипнули и открылись совсем чуть-чуть. В такую щелочку мог проскользнуть разве что паук, но никак не какой-то постоялец. К тому же, час поздний, семеро по лавкам уже спят в своих номерах. Хаск сам следил взглядом за каждым уходящим на этажи выше. Когда Петус, последний на сегодня постоялец, поднялся по лестнице, Хаск присел, заглядывая под бар.       Так… Пополнить все, кроме мартини. Хаск уходит за красную штору, попадая в барменскую каморку. Хотя, каморкой ее назвать никак нельзя: из-за того, что проектировкой бара занимался сам кот, он спланировал даже это место под себя. Странно, будто бы он собирается остаться здесь надолго. Будто бы он не сбежит при первой же возможности. Особенно сейчас.       Пополнить все, кроме мартини.       Хаск берет несколько бутылок и располагает их между когтей, ставит на ладонь еще пару-тройку. Также наполняет и вторую руку и, откинув штору ногой, снова входит в зал. Он присаживается и расставляет все бутылки, наполняет сиропницы, всыпает кофейные зерна в маленькую кофемолку.       Кроме мартини.       Локоть левой руки становится слегка мокрым. Хаск, освободивший руки, берет Толстого Наггетса на руки и поднимает его на стойку.       После ухода Энджела наличие свиньи на столе бара перестало быть проблемой. Когда-то пара посетителей попыталась возбухнуть, мол, какого хуя на стойке животное, но в каждого постояльца по очереди прилетел стакан из-под виски, и больше никто не имел ничего против.       Хаск достал чашку, подписанную Ниффти как «Fet Naggs» с исправленной самим Хаском ошибкой, и насыпал туда орехов из своей пачки. Толстый Наггетс подошел к миске, понюхал еду своим смешным пятачком и начал есть. Он больше не жрал, он именно ел. Даже лакомства мини-пиг смаковал. Скучал.       Мартини.       Хаск погладил Наггса и подпер щеку кулаком, садясь на табурет. Забавно, привычка стоять весь день никуда не делась. Барменам нельзя садиться во время рабочей смены, но Хаск, плюющий на запреты, все равно поставил табурет в угол стойки со своей стороны. Объяснил это тем, что из-за роста иногда приходится тянуться за бутылками к верхним полкам и бить их из-за невозможности схватить полной ладонью. Он никогда не бил бутылки. Он всегда доставал даже до верхней полки.       Пополнить все, кроме мартини.       Левая рука сама тянется вниз, чуть правее, две бутылки обойти, одну обвести пальцами, будто сейчас возьмется именно она, но ловко продвинуться дальше, чтобы взять необходимую. Хвост подхватывает бокал и ставит его на стойку. Дубовая пробка вылетает из бутылки, и в бокале через секунду уже плещется мартини.       Хаск берет из стакана для гостей розовый зонтик и бросает его в мартини. Оливку не добавляет. Все, как он любит. Пригубив, отпивает совсем немного, смакуя вкус.       Пополнить все, даже мартини.       Дверь, про которую Хаск уже забыл, открывается еще немного, и в проеме выше середины, мелькает белое пятнышко. Хаск мотнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Вроде еще не пил сегодня, откуда галлюцинации? Делирий одолел-таки? За белым пятном появляется и вся тощая фигурка. Она жмется, закрывает ладонью левый глаз, другой держится за плечо верхней правой руки.       Даже мартини.       Хаск неподвижно следит за вошедшим. Тот находит взглядом бармена и машет свободной рукой, неловко улыбаясь. На пол капает кровь из плеча.       Мартини падает на пол из-за крыльев Хаска, которые задели бокал, пока кот перескакивал через стойку. Звон стекла смешался с шелестом крыльев и тихим смехом Энджела.       Хаск обеспокоенно осматривает паука, отнимая от плеча насквозь мокрую руку в перчатке. Он невольно отступает на шаг, видя лишь часть кости и откровенное мясо.       Он видел картины и похуже, но именно вид разкуроченного Энджела задел очередную струну внутри.       Ноги Энджела коснулся розовый лоб мини-пига.       — Что ты… Как… Кто?..       — Я.       Энджел улыбается чуть увереннее и достает из груди клочок бумаги. Ладонь опускается, показывая зияющую дыру вместо левого глаза.       — Энджел…       Хаск прижимает уши к голове, брови складываются злым домиком, а руки невольно сжимаются в кулаки. Не мог Даст с собой так поступить по собственному желанию. Ну, не мог и всё! Хаск точно это знает.       Рука, бывшая на глазу, касается белого кулака. Тот разжимается, и на ладонь тут же ложится клочок бумаги.       Желтый пергамент.       «Энтони»       — Ну че? Я все еще красивый?       Энджел улыбается. Из глаза течет одинокая слеза.       Хаск знает их контракт. «Пока Энтони является самой популярной и самой красивой порно-звездой, Валентино владеет душой оного на время съемок и работы на Валентино».       Пальцы сжимают бумагу, прорезая ее в паре мест. Вторая рука обвивает слегка дрожащее тело и прижимает к себе. Длинные пальцы ложатся на спину кота, обходя крылья. Цилиндр одним щелчком слетает с макушки.       — Самый.

***

      — Araña favorita…       Мурчание над ухом. Энджел утыкается в подушку и тихо стонет что-то вроде «solo il tuo ragno». Он слабо сжимает в кулаке правой руки простыни на уровне головы и старается коленями удержаться на одном месте, не елозить по кровати под толчками Валентино. Тот, кажется, и не пытается убавить спесь. И не пощадит свою любимую куколку за плохую работу.       Все должно быть идеально.       Энджел скрывает слезы за образом плачущей сучки, наслаждающейся насилием над своим телом и душой. Валентино видит настоящие рыдания и наслаждается ими еще сильнее, как если бы действительно принуждал какую-то блядь в подворотне.       Энджел и был этой блядью из подворотни. Валентино пригрел его, дал дом, любовь, славу. Славу, о которой маленький мафиози при жизни, тень отца и старшего брата, неудачный защитник дражайшей сестренки, и мечтать не мог. Глупый пидор. Как был размазней там, так и остался здесь. Позволяет быть с собой грубым, плачет от этого, давит на пожалейку, строит из себя святошу и бессеребренницу. Он сам выбрал этот путь. Сам пусть и расплачивается.       Все должно быть идеально.       И Энджел идеален. Он высок, гибок, податлив, сексуален. Самый востребованный рот во всем Пентаграмм-сити. Самая раскупаемая задница. Самая прибыльная сучка для Валентино.       Энтони выпячивает ягодицы, принимая любимую позу босса. Валентино делает последние толчки и шлепает Даста, кончая глубоко внутрь. Энджел обмякает, обессиленно падая на мягкие простыни цвета маджента. Валентино приземляется рядом, обнимает Энджела, тяня его на себя. Тот поддается, садясь на чужой живот, льнет к груди сутенера.       — Третий раунд, папочка?       — Нет, Энджи, папочка сегодня очень устал. Блядский Вокс выебал мне мозги похлеще любого твоего трахаря.       Валентино чуть приподнялся и вперился взглядом в камеру в их спальне.       — Я тебе говорю, уебок телевизороголовый!       В камеру полетел мундштук, который из ниоткуда оказался между длинными пальцами. Устройство дернулось влево и избежало попадания. По периметру объектива прошелся разряд электричества. Энджел тоже обернулся на камеру, бросая уставший взгляд прямо на Вокса, следившего за их очередным сексом. Он подмигнул правым глазом и уткнул кончик языка в щеку, имитируя процесс сосания. По камере снова пробежали маленькие электрические молнии.       Валентино погладил Энджела по лбу и макушке, слегка зализывая длинную челку назад.       — Ты хорошо работал эту неделю и очень порадовал папочку своим решением покинуть этот блядский отельчик. Завтра и послезавтра какие-то дохера важные встречи, на которых я и Ве должны присутствовать. Съемки приходится отодвинуть. Поэтому ты тоже набирайся сил.       Вал поглаживает Энджела по спине, ласково прижимая губы к его лбу, снова убрав взмокшие волосы.       — Через два дня будь готов к нашим с тобой съемкам. У меня давно не было фильма.       — Да, Вал.       — Хороший мальчик.       Спустя меньше, чем полчаса Валентино уснул, все также прижимая уставшее тощее тело к себе.       Энджел аккуратно выпутался из чужой цепкой хватки и подтолкнул под длинную руку подушку. Он прошел в туалет, захватив свою маленькую розовую дамскую сумочку. Сев на бортик ванны, достал из клатча ложное дно и взял сложенную втрое бумажку. Энджел развернул ее и вставил в рот сигарету. Закурив, он в сотый-тысячный-миллионный раз начал бегать взглядом по неровным строчкам.       «Обязуюсь сделать Энтони Рагно самым популярным и наикрасивейшим актером взамен на душу оного на время съемочных часов и часов подготовки.» «Обязуюсь беспрекословно выполнять все поручения Валентино <…> для становления мной звездой экранов взамен на душу на время съемочных часов и часов подготовки.»       Валентино поставил свою подпись в самом верху. Знал, чего хочет. Знал, что получит.       Энджел был в тумане влюбленности, задыхаясь вниманием и любовью, окутавшими его теплым одеялом.       Все идеально.       Нигде не найти лазейку. Ни к чему не придраться. Энджел затягивается посильнее и выпускает дым через узкую щель между искусанными губами.       «Наикрасивейшим».       — Лучшим из лучших? Нравящимся всем, без исключения? Ха, я даже Хаску нравлюсь.       Даже Хаску.       Хаску.       — В любом виде?       Энджел сжимает зубами сигарету, вынимает ее и тушит прямо о пергамент на месте чужой подписи. Он складывает бумажку и кладет обратно второе дно. Забавно, что сам он не додумался до этого… Хаск научил делать такие незаметные фокусы. Хаск.       Паук выскальзывает из ванной, тушит свет. Подойдя к шкафу, он осторожно открывает дверцы и хватает маленький кинжал, блестящий ангельской сталью в свете приглушенных ламп. Он пятится к двери и быстро толкает ее спиной, тут же выпадая в коридор.       Вокс точно его видит. Определенно. Камера хоть и не двигается, но она точно направлена на дверь спальни Валентино.       И Энджел знает: Вокс не остановит его. Не потому что Даст возомнил себя богом, нет. Потому что Вокс ненавидит его и будет очень рад избавиться от очередной нервотрепной вещи для Валентино.       Сердцу не прикажешь.       И, исходя из вводных данных, все должно быть идеально.       Энджел снимает перчатку с правой верхней руки и сминает ее в очень тугой комок. Вставляет подобно кляпу и вонзается в него зубами.       Лезвие прицеливается, глаза смотрят в вазу, направляя оружие в нужном направлении.       Тихий скулеж.       Он чумой расползается по пустому коридору, обволакивает каждую картину, впитываясь во все кракелюры, просачивается сквозь все щели недобросовестно сделанного здания. Лампы собирают его вибрации и сами начинают источать частоту боли. Вазы наполняются горечью и опасно трескаются, желая опустошить разрывающиеся изнутри бока.       И только роботизированный имп напротив Энджела медленно подходит, стуча железными каблучками.       Китти приближается, поворачивая голову чуть вбок.       — Не смей, сука.       Звук неразличим. Кляп все еще во рту. Цепь все еще на шее.       Энджел выбрасывает руку с кинжалом вперед, пытаясь прицелиться одним глазом. С лезвия стекает кровь с желеобразной жидкостью белка. Китти бегает объективами по Дасту и, заметив оружие, вытягивает руки, сужая камеры глаз.       На зияющую дыру ложится ладонь.       Все еще идеально?       Контракт не разорван. Отсутствие глаза все еще считается чем-то привлекательным?! Или чем-то, на что оголтелые фанаты захотят потратить последние бабки?! О, Валентино бы определенно выжал даже из этой «неурядицы» все соки. И Энджелу бы это с рук не сошло.       С рук не сошло.       С рук.       Китти присаживается — и прыгает на Энджела. Лязг кинжала. Он неоправдавшейся надеждой стучит по кафельному полу, треская плитки каждым своим приземлением. Паук инстинктивно достает третью пару рук, но, найдя еще один, последний, выход, снова их прячет.       Верхняя, основая, пара рук вцепляется в шею роботизированной служанки. Китти обвивает его тело ногами, сжимая, пытаясь сплестись коконом вокруг Энджела. Длинные руки обходят по окружности правое белое плечо и с силой давят на плоть.       Хруст.       Удар по железу.       Искры. Робот на полу.       Кровь. Боль.       Энджел подползает к кинжалу и облокачивается спиной о стену, сжимая плечо. Дрожащей рукой он, отвернувшись, разрезает остатки плоти, на которой еще висит подобие его конечности. Рука с омерзительным хлюпаньем и шлепком сообщает Энтони, что все кончено. Она падает на кафель, разливая по нему последнюю надежду. На свободу.       Энджел выплевывает кляп и скулит, прижимая ноги к груди, двумя руками сжимая поврежденные части тела, оставшейся третьей обнимая себя за колени.       Вспышка.       Розовый глаз поднимается на возникший перед лицом пергамент. На бумаге подсвечивается обещание Валентино. Буквы загораются, и пламя разъедает контракт, идя от середины к краям. Энджел отрывает руку от плеча и хватается за свою подпись, дует на бумажку, чтобы сбить огонь.       С шеи на грудь падает часть железного ошейника ярко-алого цвета.       Не идеально.

***

      — Ну че, я все еще красивый?       — Самый.