Шёлк и Щёлочь

Часть первая: Дорога к празднику

За два месяца до Нового года. Украшение дома.

Декабрь в Новом Орлеане пахнет дождём, корицей и джазом. Этот город никогда не спит, даже зимой. С Бурбон-стрит доносится приглушённый расстоянием смех и обрывки мелодий — труба, саксофон, ритмичный стук ударных. Влажный воздух пахнет рекой, жареными пончиками с сахарной пудрой и почему-то хвоей, хотя пальмы во Французском квартале понятия не имеют, что такое ёлки. Но в витринах магазинов уже горят разноцветные огни, на дверях висят рождественские венки, а в кафе подают горячий шоколад с маршмеллоу. Аластор стоит посреди гостиной старого особняка с коробкой ёлочных игрушек в руках и наблюдает за тем, как Люцифер пытается водрузить звезду на верхушку ёлки. Ёлка огромная — под три метра, пушистая, пахнет смолой и лесом, полная противоположность их первой, немного кривой ёлке. Люцифер выбирал её сам, потратив на это два часа в ёлочном городке и перебрав с десяток вариантов. "Эта слишком худая, эта слишком лысая, этой не хватает характера.." — причитал он, пока продавцы смотрели на него с недоумением. Сейчас Люцифер стоял на шаткой табуретке, доставшейся в наследство от прежних хозяев, и тянулся к верхушке. Табуретка угрожающе скрипела, ножки подрагивали, а Люцифер, кажется, не замечал опасности. — Ты сейчас упадёшь, — сказал Аластор, ставя коробку на пол. — Не упаду. — Люцифер сделал ещё одно усилие, звезда почти коснулась макушки. — Падаешь. — Я идеально стабилен! Табуретка издала звук, похожий на предсмертный хрип. Люцифер покачнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Аластор вздохнул. Подошёл. Придерживая Люцифера за талию свободной рукой, второй придержал табуретку. — Спасибо, — мурлыкнул Люцифер, наконец водружая звезду на место. Она засияла золотом в свете лампочек. — Ты мой спаситель. — Ты мой идиот, — буркнул Аластор, но руку не убрал. Чарли носилась вокруг ёлки с горстью мишуры, наматывая её на всё подряд. На ветки — пожалуйста. На ножку дивана — отлично. На хвост соседскому коту, который по своему обыкновению забежал в гости через открытую дверь, — с особым энтузиазмом. Кот, старый рыжий прохвост по имени Бубба, которого они подкармливали с лета, возмущённо зашипел и попытался сбежать, но Чарли была быстрее. — Чарли, кота не надо! — крикнул Люцифер, спрыгивая с табуретки. — Он хочет быть красивым! — Чарли продолжала погоню, размахивая мишурой. — Бубба, стой! Ты будешь самый красивый кот в мире! Бубба, не разделявший её энтузиазма, забился под диван и оттуда смотрел на неё жёлтыми глазищами, полными кошачьего презрения. Аластор смотрел на эту вакханалию и чувствовал, как внутри разливается тепло. Три месяца назад он не мог представить, что будет стоять здесь, в этом доме, с этими людьми, и украшать ёлку. Три месяца назад он сидел на балконе с Рози, сжимал в кармане жетон и думал, что жизнь кончена. Теперь это его жизнь. Чарли наконец поймала кота (тот сдался, поняв бесполезность сопротивления) и намотала на него остатки мишуры. Бубба сидел с видом мученика, но не убегал — кажется, даже ему нравилось это безумство. — Пап, смотри! Люцифер посмотрел на кота, на дочь, на Аластора. Улыбнулся, погладив Чарли по макушке. — Красавец, — сказал он. — Настоящий новогодний кот. Бубба, услышав это, фыркнул и наконец вырвался, уносясь на второй этаж с остатками мишуры на хвосте. — Он обиделся, — констатировала Чарли. — Он пошёл думать о жизни, — поправил Аластор. — Иди сюда, помогай вешать игрушки. Чарли подбежала, схватила самую красивую — золотой шар с блёстками — и попыталась повесить на нижнюю ветку. Получилось криво, но она была довольна. — Красиво? — Очень. Люцифер подошёл ближе, встал рядом с Аластором. Их плечи соприкоснулись. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? — За то, что ты остался. Аластор промолчал, но его рука сама нашла руку Люцифера. Пальцы переплелись. — Ещё не за что, — сказал он. — Но, кажется, начинается что-то хорошее. — Кажется, да. Чарли обернулась, увидела их сплетённые руки и довольно закивала. — Вы теперь всегда будете вместе? — спросила она буднично. — Постараемся, — ответил Люцифер. — Хорошо. А то без тебя, дядя Аластор, папа был грустный и смотрел на какую-то фотографию мальчика, который пускал слюни на подушку. — Чарли! — Люцифер покраснел. — Что? Это правда! — Чарли вернулась к игрушкам. Аластор медленно повернулся в сторону Люцифера, и сделав вид предельной серьёзности, спросил: — Ты до сих пор не удалил эту фотографию? Люцифер отвёл взгляд, по-тихому отходя в сторону Чарли, намереваясь уйти подальше, за что получил щелчок по носу.

***

Неделя до Нового года. Подарок для Чарли.

Они сидели на кухне поздно вечером. Чарли уже спала, утомлённая предновогодней суетой. В доме было тихо, только холодильник гудел да за окном иногда проезжали машины. Люцифер сидел за столом в пижамных штанах и старой растянутой футболке, с влажными после душа волосами, и Аластор ловил себя на том, что не может отвести взгляд. На столе стоял ноутбук с открытым сайтом игрушечного магазина. — Ей нужен кукольный домик, — заявил Люцифер с видом человека, который только что сделал величайшее открытие современности. Аластор оторвался от созерцания его профиля и посмотрел на экран. Там красовался трёхэтажный особняк с мебелью, кукольными жильцами и, кажется, собственным лифтом. — Ей шесть лет. — Аластор поставил перед Люцифером кружку с чаем. — Куда ей такой огромный домик? — В детскую. — Люцифер благодарно кивнул и отхлебнул чай. — Там есть свободный угол. — Люцифер, он размером с неё саму. — Тем более! — Люцифер загорелся. — Будет кого укладывать спать! Она же всё время хочет кого-то укладывать, помнишь, она пыталась уложить Буббу, а Бубба сбежал? — Бубба сбежал, потому что она завернула его в одеяло и пыталась спеть колыбельную. — Вот видишь! Ей нужен объект для заботы! Аластор потёр переносицу. Этот жест стал для него привычным за последние месяцы — каждый раз, когда Люцифер выдавал очередную гениальную идею. — Ты балуешь её. — Я её люблю. — Любить и баловать — разные вещи. — Но баловать — это тоже способ любить! — Люцифер посмотрел на него с надеждой. В его синих глазах плескалось такое искреннее желание сделать дочь счастливой, что Аластор сдался. — Ладно, — вздохнул он. — Бери домик. Но остальное — скромнее. Люцифер радостно застучал по клавишам, добавляя домик в корзину. Через минуту Аластор заметил, что в корзине уже лежат три мягкие игрушки, набор кукольной посуды, комплект кукольной одежды и почему-то детский микроскоп. — Люцифер. — Ммм? — Ты издеваешься? — Она интересовалась наукой! — Люцифер ткнул пальцем в микроскоп. — На прошлой неделе она спросила, откуда берутся муравьи. Я объяснил про яйца, личинки, всё такое. Она загорелась! — Ей шесть, Люцифер! Она не оценит микроскоп! — Учёные начинают с малого! Аластор закрыл лицо рукой, но улыбка всё равно пробилась сквозь пальцы. — Ты невозможен. — Я знаю. — Люцифер дожал кнопку "заказать" и довольно откинулся на спинку стула. — Но ты меня любишь. — Кто тебе сказал эту глупость? — Ты. Каждую ночь. Когда думаешь, что я сплю. Аластор замер. Потом медленно убрал руку от лица. — Ты... слышишь? — Я всегда слышу. — Люцифер улыбнулся мягко, тепло. — Ты шепчешь: "Люблю тебя, идиот". Каждую ночь. И знаешь что? — Что? — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты ворчишь на меня из-за подарков. Аластор смотрел на него долго. Потом встал, подошёл, сел на колени прямо на пол и обнял его, уткнувшись лицом в живот. — Можешь считать, что тебе удалось меня заткнуть. Они сидели так в тишине кухни, и за окном моросил новоорлеанский дождь, и пахло кофе и приближающимся праздником.

***

Супермаркет.

Новогодний ажиотаж в супермаркете — это отдельный вид безумия. Людей было столько, что яблоку негде упасть. Тележки сталкивались, дети орали, взрослые с каменными лицами сражались за последнюю упаковку мандаринов. Атмосфера напоминала поле боя, только вместо пуль летали скидочные купоны. Люцифер толкал тележку, в которой уже сидела Чарли, размахивая руками как заправский капитан, командующий флотом. Аластор шёл рядом и пытался контролировать процесс, понимая, что это бесполезно. — Пап, смотри! — Чарли ткнула пальцем в полку с шоколадными конфетами в ярких обёртках. — Это нам надо! Очень надо! — Берём. — Люцифер ловко закинул две коробки в тележку. — Пап, а это! — мармеладные мишки, желейные червячки, леденцы на палочках. — Берём. — А это! — огромный леденец в форме трости, выше самой Чарли. — Берём. — Люцифер. — Аластор смотрел на стремительно наполняющуюся тележку. Коробки и пакеты уже грозили вывалиться наружу. — У неё будет диабет до наступления Нового года. — Это праздник! — Люцифер посмотрел на него невинными глазами. — Можно один раз в году. — Ты так говоришь каждый раз, когда мы заходим в магазин. Каждый. Раз. — Ну, Новый год же один раз в году! — Люцифер, сегодня двадцать девятое декабря. Ты говорил это двадцать четвёртого, двадцать пятого, двадцать седьмого и вчера. — Вчера было предпраздничное настроение! Аластор открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент Чарли заметила полку с игрушками. — Ой! — закричала она так, что обернулись несколько человек. — Папа! Там зайцы! Люцифер уже открыл рот, чтобы сказать сакраментальное "Берём", но Аластор перехватил его руку. — Нет. — Аластор... — У неё уже есть игрушки. Целая комната игрушек. Мы за продуктами. — Но она хочет! — Хотеть и надо — разные вещи. Чарли, услышав это, моментально приняла боевую стойку. Она надула губы, выпятила нижнюю челюсть и уставилась на Аластора глазами Люцифера — теми самыми, синими, огромными, полными такой щенячьей мольбы, что устоять было невозможно. — Дядя Аластор, — сказала она жалобно. — Пожалуйста. — Нет. — Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Чарли... — Я буду самой послушной девочкой в мире! Честно-честно! Буду убирать игрушки, и есть кашу, и не капризничать, и... Аластор посмотрел на Люцифера в поисках поддержки. Люцифер стоял рядом с тележкой и предательски улыбался, скрестив руки на груди. — Сам виноват, — сказал он с явным удовольствием. — Сам и выпутывайся. Чарли удвоила напор. Её глаза наполнились слезами (искусными, театральными, но от этого не менее действенными), губы задрожали. — Дядя Аластор... я тебя люблю... ну пожалуйста... Аластор держался из последних сил. Он чувствовал, как внутри тает последний бастион сопротивления. Мимо проходила пожилая женщина, увидела эту сцену и умилилась: — Ой, какая девочка! Неужели вы можете отказать такому ангелочку? — Могу, — мрачно сказал Аластор. — Какой же вы бессердечный! — Я заботливый. Это разные вещи. Женщина фыркнула и пошла дальше. Чарли поняла, что нужно менять тактику. Она слезла с тележки, подошла к Аластору вплотную, обняла его за ноги и подняла голову. — Дядя Аластор, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я тебя очень люблю. Ты мой второй папа. Пожалуйста. Я буду самой хорошей. Аластор закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Открыл. — Одну, — сказал он сдаваясь. — Одну маленькую игрушку. И больше никаких до конца года. Ни одной. Чарли взвизгнула и понеслась к полке с зайцами. Люцифер засмеялся, подошёл и чмокнул Аластора в щёку. — Ты мягкосердечный. — Я слабохарактерный. — Это одно и то же, когда речь о тех, кого любишь. Аластор поймал его взгляд — тёплый, смеющийся, бесконечно родной. — Что? — буркнул он. — Ничего. В этот момент где-то на периферии сознания всплыло воспоминание. Давнее, из другой жизни, из того времени, которое казалось теперь сном. Они с Люцифером, совсем молодые, студенты. Точно так же ходят по магазину — дешёвому супермаркету у их первой квартиры. Люцифер тащит в корзину всякую ерунду: чипсы, газировку, странные сладости, которые никто не будет есть. А Аластор ворчит, что бюджет не резиновый, что надо экономить, что... — О чём задумался? — спросил Люцифер, заметив его отсутствующий взгляд. — Вспомнил, как мы раньше... — Аластор замолчал. — Неважно. — Важно. Расскажи. — Потом. — Аластор кивнул на Чарли, которая уже прижимала к груди огромного плюшевого зайца. — Сначала спасай ребёнка от игрушечного передоза. Люцифер засмеялся и пошёл разбираться с дочерью. Аластор смотрел на них — на светловолосого мужчину, на маленькую девочку, такую похожую на него, — и чувствовал, как что-то тёплое разрастается в груди. Семья, — подумал он. — У меня есть семья.

***

Вечер. Дом.

Они разбирали пакеты на кухне. Чарли уже спала — утомилась от похода, от эмоций, от нового зайца, с которым теперь отказывалась расставаться. Заяц лежал рядом с ней в кровати, прижатый к груди. — Сегодня было хорошо, — сказал Люцифер, раскладывая продукты по полкам. Голос его был довольным, расслабленным. — Ага. — Она тебя слушается. — Она тебя тоже слушается. Просто пользуется твоей слабостью. — Это не слабость, — возразил Люцифер, ставя банку оливок на верхнюю полку. — Это любовь. Аластор закатил глаза, но улыбнулся. — Помнишь, как мы раньше? — вдруг спросил он. — В студенчестве. Ты тоже всегда тащил в корзину всякую ерунду, а я ворчал. И мы спорили у кассы, что выкинуть, потому что денег не хватало. Люцифер замер с банкой в руке. — Помню, — сказал он тихо. — Ты тогда сказал, что я транжира и что из меня никогда не выйдет хорошего семьянина. — Я был идиотом. — Был. — Люцифер поставил банку, повернулся к нему. — Но сейчас ты здесь. И денег хватает на всё. И даже на дурацкие игрушки для Чарли. Мы семья. Аластор подошёл ближе. Остановился в шаге. — Семья, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Странное слово. — Почему? — Потому что у меня никогда не было семьи. Не настоящей. Разве что мама, но.. сам знаешь. Люцифер обнял его. Просто так, без повода. Прижался лицом к его груди, обвил руками талию. — Теперь есть, — сказал он. Аластор обнял его в ответ.

***

Один день до Нового года

Ночь. Гостиная. Упаковка подарков.

Чарли спала уже вторым сном. В гостиной горел только свет от ёлки — разноцветные огоньки мерцали, отражаясь в стёклах и игрушках, и торшер в углу отбрасывал мягкий жёлтый свет на ковёр. Люцифер и Аластор сидели на полу, окружённые горами подарков. Бумага, ленты, скотч, ножницы — всё вперемешку. Рядом стоял бокал с вином для Люцифера и кружка с чаем для Аластора. — Ты купил ей полмагазина, — констатировал Аластор, глядя на огромный кукольный домик, который еле влез в гостиную и теперь возвышался в углу, как монумент отцовской любви. — Треть магазина. — Люцифер ловко завязал бант на коробке с набором фломастеров. — Максимум половину. — Люцифер. — Что? — Он поднял на него невинные глаза. — Она заслужила! — Чем? — Тем, что она есть! Тем, что она моя дочь! Тем, что она дышит! Аластор вздохнул, взял в руки коробку с набором лошадок. Прозрачная упаковка позволяла увидеть целый табун — пони всех мастей, с сёдлами, расчёсками и блёстками. — Их тут двадцать, — сказал он. — Двадцать четыре. — Люцифер забрал у него коробку и начал заворачивать. — Там были разные: с крыльями, с рогами, с радужными гривами. Я не мог выбрать! — Ты не мог выбрать, поэтому купил всех? — А ты бы смог? — Люцифер посмотрел на него с вызовом. Аластор открыл рот, чтобы возразить, и вдруг вспомнил, как сам когда-то не мог выбрать между двумя сортами кофе для Люцифера в их первой квартире. Он стоял в магазине двадцать минут, сравнивал, нюхал, читал этикетки, а потом купил оба. — Ладно, — сдался он. — Давай упаковывать. Они заворачивали подарки. Это был отдельный вид искусства — и отдельный вид катастрофы. Бумага мялась, ленты путались, скотч прилипал не туда. Люцифер умудрился замотать себе пальцы так, что не мог пошевелить рукой. Аластор, пытаясь отрезать кусок ленты, перерезал уже готовый бант на коробке с фломастерами. — Чёрт, — сказал он. — Не ругайся, — машинально ответил Люцифер, борясь со скотчем. — Чарли услышит. — Она спит. — А вдруг проснётся? — Люцифер, она спит как убитая. После такого дня. Люцифер наконец освободил пальцы от скотча и посмотрел на Аластора. В мерцающем свете ёлки его глаза казались особенно синими, почти фиолетовыми. — Помнишь, как мы в первую нашу встречу спорили, кто будет платить за ужин? — вдруг спросил он. — Помню. — Аластор отложил ножницы. — Ты хотел заплатить за всё, а я не позволял. — Потому что я был из богатой семьи, а ты из бедной. И ты не хотел чувствовать себя обязанным. — Я не хотел, чтобы ты думал, что я с тобой из-за денег. — Я и не думал. — Люцифер улыбнулся. — Я знал, что ты со мной из-за моих прекрасных глаз. — Самовлюблённый придурок. — Но ты же любишь меня таким. Аластор промолчал, но уголки его губ дрогнули. Они продолжили упаковывать. Через полчаса комната была завалена готовыми подарками — яркими, блестящими, с бантами и ленточками. Огромная коробка с кукольным домиком занимала большую часть пространства у ёлки. В какой-то момент Аластор поднял голову и увидел, что Люцифер обмотал себя гирляндой. — Ты совсем рехнулся? — спросил Аластор, не веря своим глазам. — Я праздничное настроение! — Люцифер раскинул руки в стороны, гирлянда замигала. — Я как ёлка. — Ёлки не разговаривают. — Эта — разговаривает. И ещё она умеет обниматься! Люцифер встал, подошёл к Аластору и обнял его, запутав в гирлянде. — Всё таки я связался с сумасшедшим. — Не правда. Просто с возрастом я не стал вести себя как старик, а остался таким же. Аластор лишь вздохнул на это заявление, но не отстранился, обнимая в ответ.

***

Ночь. Гостиная.

Аластор закончил упаковывать последний подарок — коробку с конструктором, которая никак не хотела закрываться — и потянулся. Спина затекла, ноги затекли, но на душе было удивительно легко. Взгляд упал на старое радио в углу — одно из тех, что он привёз с собой, когда переезжал. Довоенное, с деревянным корпусом, с тёплым ламповым звуком. Он отремонтировал его в первую неделю, когда поселился здесь — чтобы занять руки, чтобы не думать. — Хочешь музыку? — спросил он. — Давай. — Люцифер сидел на диване, разбирая остатки упаковочной бумаги. Аластор подошёл к радио, покрутил ручку, ловя волну. Сквозь шипение и помехи пробился мягкий джаз — саксофон вёл мелодию, контрабас отбивал ритм, фортепиано вплетало нежные аккорды. Старая запись. Какая-то новоорлеанская группа, играющая для таких же полуночников, как они. Аластор выпрямился, повернулся к Люциферу. Протянул руку. — Потанцуем? Люцифер поднял бровь. — Ты? Танцевать? При людях? — Здесь нет людей. — Аластор обвёл рукой пустую гостиную. — Только ты и я. — И ёлка, — напомнил Люцифер. — Ёлка не считается. Люцифер закатил глаза, но улыбка расплылась на его лице. Он встал, вложил свою ладонь в руку Аластора. — Ты помнишь, как танцевать? — спросил он, когда Аластор притянул его ближе. — Помню, как мы танцевали под рекламу в нашей первой квартире. — Мы были придурками. — Но нам было весело. Они задвигались в такт музыке. Медленно, почти не двигаясь с места, просто покачиваясь в объятиях друг друга. Аластор положил руку на талию Люцифера, Люцифер обвил его шею. Джаз лился из радио, тёплый и тягучий, как патока. Огоньки на ёлке мерцали в такт музыке. За окном моросил дождь — мягкий, новоорлеанский, почти невесомый. — Знаешь, — сказал Люцифер, положив голову ему на плечо. — Когда я думал о нас все эти годы, я представлял именно это. — Что именно? — Тебя рядом. — Он вздохнул. — Тишину, тепло.. музыку. Аластор молчал. Только крепче прижал его к себе. Музыка затихла, на секунду повисла тишина, и заиграла следующая композиция — ещё медленнее, ещё тягучее. Аластор чуть наклонил Люцифера, как в старом фильме, и поцеловал. Не быстро. Не страстно. Мягко, осторожно, будто снова оказавшись в далёком прошлом, когда впервые попробовал эти губы на берегу моря. Люцифер замер на секунду, а потом ответил. Его руки обвили шею Аластора, пальцы зарылись в волосы. Он фыркнул в поцелуй — от смеха, от счастья, от удивления. — Ты... — прошептал он, отстраняясь на миллиметр. — Ты впервые поцеловал меня за всё это время. — Мгм. — Я уже думал, ты никогда... — Я ждал правильного момента. Аластор снова поцеловал его — коротко, в уголок губ, в щёку, в нос. — Это был правильный момент? — спросил Люцифер, подставляясь под поцелуи. — Идеальный. Они стояли посреди гостиной, обнявшись, и вокруг была только музыка, мерцание огней, запах ёлки, и дыхание друг друга. — Пойдём спать, — сказал наконец Люцифер. — Завтра долгий день. — Идём. Люцифер взял его за руку и повёл наверх, в комнату Аластора.

***

Ночь. Комната Аластора.

Комната, которую они обустроили специально для него за эти месяцы совместной жизни, была маленькой, но уютной. Камин в углу, мягкое кресло у окна, полки для старых радиоприёмников, которые Аластор коллекционировал и чинил. Люцифер настоял на этом камине — "Ты же мёрзнешь по ночам, надо, чтобы было тепло". Аластор не спорил. Он любил сидеть около него вечерами, слушать шипение старых пластинок на одном из отреставрированных радиоприёмников, смотреть на огонь и думать. Думать он стал меньше в последнее время. Мысли раньше были его врагами — они крутились по кругу, напоминали о прошлом, о боли, о потерях. Теперь мысли стали тише. Теперь они уступали место другому — присутствию. Присутствию человека, который сейчас лежал рядом. Люцифер забрался под одеяло первым, как делал каждую ночь последние недели. Потянул Аластора за собой, нетерпеливо, по-детски. — Ты сегодня останешься? — спросил Аластор, ложась рядом. Этот вопрос он задавал каждую ночь. И каждую ночь надеялся на один и тот же ответ. — Я всегда остаюсь. — Люцифер придвинулся ближе, ища тепло. — Просто ухожу к себе под утро. — Оставайся до утра. Люцифер поднял голову, посмотрел на него в полумраке. В свете затухающего камина его глаза казались почти чёрными, но Аластор знал — они синие. Самые синие на свете. — А Чарли? — Люцифер улыбнулся краешком губ. — Не боишься, что нас снова застукают? — Чарли обрадуется. — Аластор пожал плечами. — Она уже давно нас поженила в своей голове. Осталось только официально. Люцифер тихо засмеялся, потом прижался к нему, положил голову на грудь, прямо на сердце. Слушал. — Хорошо, — шепнул он. — Останусь. Они лежали в темноте. За окном шумел город — где-то далеко играл джаз, проезжали машины, смеялись люди. А здесь было тихо и спокойно. Только дыхание друг друга, только тепло тел, только редкие вздохи. Аластор смотрел в потолок, перебирая в пальцах волосы Люцифера. Мягкие, светлые, пахнущие солнцем и шампунем. Он любил этот момент больше всего — когда можно просто лежать и чувствовать его рядом. Не говорить. Не делать. Просто быть. — Аластор? — голос Люцифера прозвучал приглушённо, уткнувшись носом ему в грудь. — Ммм? — Я счастлив. Просто. Коротко. Без пафоса. И от этой простоты у Аластора сжалось сердце. — Знаю. — А ты? Аластор помолчал. Рука продолжала гладить его волосы — медленно, успокаивающе, обещающе. — Я тоже, — сказал он наконец. — Дурак. Люцифер тихо засмеялся, утыкаясь носом ему в шею, щекоча дыханием. — Сладких снов. — Сладких. В камине догорали угли, роняя последние искры в пепел. За окном моросил дождь. Аластор закрыл глаза, чувствуя, как тело тяжелеет, проваливаясь в сон. Он уже почти заснул, когда голос Люцифера выдернул его обратно. — Ал? — шёпотом, едва слышно. — Ты спишь? Аластор не открывал глаз. Дыхание уже выровнялось, тело тянуло в сон, тёплое и расслабленное после долгого дня. Но он знал этот тон. Знал, что последует дальше. — Сплю, — буркнул он. — А пойдём гулять? Аластор открыл один глаз. В темноте, подсвеченной тусклым светом из окна, светились два синих огонька — нет, не огонька, а глаза. Два кусочка летнего неба, которые смотрели на него с такой надеждой, с таким детским предвкушением, что отказаться было невозможно. — Ты с ума сошёл? — спросил Аластор, но в голосе уже не было уверенности. — На улице дождь. — И что? — Люцифер приподнялся на локте, и в свете окна Аластор увидел его лицо — возбуждённое, счастливое, живое. — И то. Три часа ночи. Мы только легли. — Ал... — Нет. — Ну А-а-аластор. Это «Аластор» было пропето тем самым тоном, которым Люцифер когда-то уговаривал его пойти на набережную в три часа ночи, съесть ещё одну порцию мороженого, остаться в кровати и не вставать на пары, или пойти в магазин посреди ночи, просто потому что ему захотелось чипсов. Тем тоном, которому невозможно было отказать. Который всегда, во все времена, действовал на Аластора безотказно. Он сел на кровати, запустил руку в волосы, взъерошил их. Посмотрел на Люцифера. Тот сиял. — Тебе за тридцать, у тебя дочь, ты политик, а ведёшь себя как студент-первокурсник. — Сказал Аластор. — А ты всё так же ворчишь, как столетний старик. — Люцифер уже натягивал джинсы, прыгая на одной ноге. — Вставай! Это приключение! — Я хочу спать. — Будешь спать, когда умрёшь! — Люцифер дёрнул его за руку, и Аластор, чертыхаясь, поднялся. — Вставай, вставай, время не ждёт! — Мы пожалеем об этом. — Об этом никогда не жалеют! — Люцифер уже натягивал куртку, на ходу застёгивая молнию. — Пошли, пошли! Через пять минут они уже стояли на пороге — оба в куртках нараспашку, потому что Люцифер не дал времени застегнуться нормально. Аластор смотрел на него и не верил своим глазам. Тот же Люцифер, что и десять лет назад. Тот же огонь в глазах. Та же жажда жизни. — Бежим! — крикнул Люцифер и рванул в дождь. Аластор выругался сквозь зубы — но беззлобно, почти ласково — и побежал следом. Дождь был тёплый, новоорлеанский — крупные, тяжёлые капли, пахнущие рекой, морем и мокрым асфальтом. Они падали с неба щедро, не жалея, и через минуту Аластор промок до нитки. Но ему было всё равно. Люцифер бежал впереди, оглядываясь и смеясь. Смеялся громко, открыто, запрокинув голову, как не смеялся, кажется, все эти восемь лет. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, рубашка промокла насквозь и облепила плечи, подчёркивая каждую линию тела. А он всё бежал и тянул Аластора за руку, и выглядел при этом таким счастливым, таким живым, таким невероятно, ослепительно красивым. Аластор смотрел на него и не мог отвести взгляд. Мокрые волосы, разлетающиеся при каждом шаге. Синие глаза, горящие тем самым огнём, который он помнил с их первой встречи — огнём авантюризма, огнём жизни, огнём любви. Улыбка, широкая, искренняя, ради которой он когда-то был готов на всё. Сейчас, под дождём, в три часа ночи, Люцифер был прекраснее, чем на любых фотографиях, чем в любых мечтах. Восемь лет, — подумал Аластор, и мысль эта обожгла. — Восемь лет я не видел его таким. Восемь лет он был тенью, призраком, сломленным человеком. А сейчас... сейчас он жив. По-настоящему жив. — Ты чокнутый! — крикнул он, пытаясь перекричать дождь, но в голосе была только нежность. — Знаю! — крикнул Люцифер в ответ и рассмеялся ещё громче. Они влетели в круглосуточный магазин на углу — шумные, мокрые, запыхавшиеся, оставляя за собой лужи на полу. Продавец — пожилой мужчина с пышными усами и философским взглядом человека, который в Новом Орлеане видел и не такое — поднял на них глаза и улыбнулся. — Доброй ночи, — сказал он. — Доброй! — Люцифер сиял, отряхиваясь у входа, но это было бесполезно — вода текла с него ручьями. — Сигареты есть? — Найдём. Люцифер подошёл к стойке, а Аластор остался стоять у входа, наблюдая. Наблюдая за тем, как Люцифер достаёт мокрые купюры, как пересчитывает мелочь, как улыбается продавцу той самой улыбкой, которая обезоруживала всех вокруг. А потом его взгляд упал на витрину со сладостями. — О, смотри! — Люцифер схватил огромный леденец на палочке в форме сердечка, ярко-красный, блестящий. — Это Чарли бы понравилось! — Люцифер, — Аластор вздохнул. — Мы за сигаретами вышли. — А это заодно. — Он уже рылся дальше, выуживая из витрины ещё и шоколадку. — И кошачий корм возьму. — У тебя нет кота. — Значит, будет. — Люцифер говорил это с такой уверенностью, будто уже видел этого кота, знал его имя и подготовил для него лежанку. Аластор хотел съязвить про то, что корм, наверное, Люцифер планирует съесть сам, но не успел. Люцифер уже расплачивался и выбегал на улицу, на ходу запихивая покупки в карманы. — Идём! — крикнул он из-под дождя. — Там кое-что важное! Аластор вышел, готовясь снова промокнуть, и замер на пороге. Люцифер стоял на коленях у мусорного бака. Прямо в луже. Не обращая внимания на грязь, на дождь, на то, во что превратятся его джинсы. Рядом с ним, прижавшись к стенке бака, сидел кот. Тощий, облезлый, с грустными глазами и мокрой шерстью, дрожащий под дождём всем телом. — Привет, — мягко сказал Люцифер, протягивая руку. Голос его изменился — стал тихим, ласковым, успокаивающим. — Ты, я смотрю, тоже не спишь. Кот недоверчиво покосился на протянутую руку, но не отшатнулся. Только уши прижал и замер. Люцифер открыл пачку корма, высыпал немного на ладонь, протянул коту. Кот нюхнул секунду, подозрительно, с достоинством, а потом набросился на еду с такой жадностью, будто не ел неделю. Люцифер гладил его свободной рукой, не обращая внимания на дождь, на холод, на то, что сам промок до нитки. — Бедный, — приговаривал он. — Ты здесь совсем один? Аластор стоял и смотрел. На этого человека. Который мог быть жёстким политиком на переговорах. Холодным аристократом на светских мероприятиях. Сломленным мужчиной с порезанными руками, который не знал, как жить дальше. А сейчас стоял на коленях в луже посреди ночного Нового Орлеана, кормил бездомного кота и разговаривал с ним так нежно, как с собственным ребёнком. В этот момент Люцифер был прекрасен. Не той красивостью, которая бросается в глаза на фотографиях в журналах. А другой — глубокой, настоящей. В нём светилось что-то такое, от чего у Аластора перехватывало дыхание. Что-то чистое, доброе, незащищённое. Я люблю его, — подумал Аластор, и мысль эта была не новая, но сейчас она ударила с особенной силой. — Я люблю его до безумия. До боли. До последнего вздоха. — Помоги найти коробку, — попросил Люцифер, поднимая глаза. В свете уличного фонаря его ресницы блестели от дождя, и это было так невероятно красиво, что Аластор забыл, как дышать. — Он не переживёт ночь под дождём. Совсем замёрз. Они нашли коробку за магазином — большую, картонную, почти не размокшую. Люцифер устелил её старыми газетами, которые нашёл там же, нашёл кусок плёнки, чтобы накрыть сверху. Поставил в углу, где было посуше, защищённом от дождя козырьком. Кот, наевшись, уже смотрел на них с чуть большим доверием. Он даже позволил взять себя в руки и перенести в коробку, только слабо мяукнул, когда Люцифер положил его в сооружённое убежище и насыпал туда же ещё корма. — Завтра приду, — пообещал Люцифер, глядя коту в глаза. — Принесу ещё еды. И одеяло найду, тёплое. И мисочку для воды. Ты держись, ладно? Мы скоро вернёмся. Кот моргнул. Возможно, это было согласие. А возможно, ему просто было всё равно — главное, что сейчас тепло и сухо. Они пошли обратно под дождём, держась за руки. Мокрые до нитки. Счастливые до невозможности. — Ты как Белоснежка, — сказал Аластор, но теперь в его голосе не было и тени ворчания. Только тепло. Только восхищение. Только любовь. — Хотя, скорее, как Фиона. — От моего пения птицы не взрываются. — Люцифер усмехнулся, глядя прямо перед собой. — Кот теперь твой. — Наш. — Люцифер повернулся к нему. — Ты же помогал. Коробку нашёл. Газеты. — Я просто стоял. — Ты был рядом. — Люцифер сжал его руку крепче. — Это главное. Они почти дошли до дома. У самого крыльца, под козырьком, где дождь почти не доставал, Аластор вдруг остановился. Развернул Люцифера к себе. Посмотрел в глаза. И притянул. Поцелуй вышел не нежным. Не осторожным. Горячим, жадным, несдержанным — всем тем, что Аластор копил в себе месяцами, годами, всей этой чёртовой вечностью. Он целовал его так, будто хотел выпить до дна, забрать себе всего, без остатка. Руки вцепились в мокрую куртку, прижимая ещё ближе. Люцифер ахнул ему в губы — от неожиданности, от напора, от этой внезапной, сокрушительной волны — но сразу ответил. Его руки обвили шею Аластора, пальцы запутались в мокрых волосах, сжали их, потянули. Он отвечал так же жадно, так же отчаянно, будто тоже копил это все годы разлуки. Аластор чувствовал вкус дождя на его губах. Чувствовал, как дрожит Люцифер — то ли от холода, то ли от возбуждения. Чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, живо. — Аластор... — выдохнул Люцифер между поцелуями, задыхаясь. — Подожди... — Не хочу ждать. — Аластор целовал его щёки, скулы, уголок губ, линию челюсти. — Восемь лет ждал. Хватит. — Но мы на улице... Соседи могут увидеть. — Мне всё равно. Он снова впился в его губы — глубоко, требовательно, не оставляя шанса на возражения. Руки скользнули под мокрую куртку, нашли кожу, горячую даже сквозь холод. Люцифер выгнулся ему навстречу, тихо застонав. — В дом, — выдохнул он, когда Аластор на секунду оторвался, чтобы вдохнуть. — Быстро в дом. Они ввалились в прихожую, не переставая целоваться. Дверь захлопнулась за ними, отсекая шум дождя. В прихожей было темно и тихо — только часы тикали где-то в гостиной. Аластор прижал Люцифера к стене, продолжая целовать — жадно, почти грубо. Руки Аластора шарили по мокрой спине, сжимали бёдра, прижимали ближе. — Аластор... — Люцифер попытался отстраниться, чтобы вдохнуть, но Аластор не дал, впился в его шею, покрывая поцелуями кожу за ухом, спускаясь ниже, к ключице. — Подожди... Чарли... — Мгм, — промычал Аластор ему в шею, не переставая. Губы находили самые чувствительные места, дразнили, кусали, зализывали. — Она может проснуться... мы тут... — Люцифер задохнулся, когда Аластор особенно сильно прикусил кожу на шее. — Ох... — Не проснётся. — Голос Аластора был хриплым, низким, вибрирующим. — Она спит. Я слышал. — Но... — Заткнись, — Аластор поднял голову, посмотрел ему в глаза. В темноте прихожей его взгляд горел, как у хищника. — Заткнись и сними куртку. Люцифер моргнул, сбитый с толку этим напором. Аластор всегда был сдержанным. Всегда контролировал себя. Даже в их прошлой жизни, даже в самые интимные моменты, он никогда не позволял себе такую... одержимость. Такую открытую, неприкрытую страсть. А сейчас он смотрел на Люцифера так, будто хотел съесть. Буквально. Целиком. С кожей, с костями, с душой. — Ты... — начал Люцифер, чувствуя, как внутри всё закипает. — Я тебя обожаю, — перебил Аластор, и это прозвучало не как признание, а как рычание. — Обожаю до одури. До потери пульса. Настолько, что хочу съесть. Восемь лет обожаю — каждую секунду, каждую минуту, каждую чёртову ночь, когда не мог уснуть без тебя. И если ты сейчас не поднимешься со мной наверх, я просто сойду с ума. Прямо здесь. В прихожей. Не дожидаясь утра. У Люцифера перехватило дыхание. Не от слов — от того, как они были сказаны. От того голоса, низкого, с хрипотцой, от которого по коже бежали мурашки. От взгляда — горячего, жадного, ненасытного. От всего Аластора целиком, стоящего перед ним мокрого, и смотрящего так, будто Люцифер был всем, что у него есть. — Идём, — выдохнул Люцифер. Они поднялись по лестнице, целуясь на каждой ступеньке. Останавливались, прижимались друг к другу, снова целовались, забывая, где находятся. Где-то на втором этаже Люцифер споткнулся, и Аластор поймал его, прижал к себе, засмеялся тихо, счастливо. — Тише, — шепнул он, хотя сам только что смеялся. — Чарли разбудишь. — Сам виноват, — выдохнул Люцифер ему в губы. — Не отвлекай. Аластор толкнул дверь в свою комнату. Камин почти догорел — только редкие угли тлели, отбрасывая тёплый красноватый свет. В комнате было тепло, уютно, пахло деревом и сухими травами. Аластор повалил Люцифера на кровать. Навис сверху, опираясь на локти, глядя в эти синие глаза, которые видел в своих снах все эти годы — каждую ночь, каждый час, каждую минуту. Мокрые волосы Люцифера разметались по подушке, обрамляя лицо тёмными прядями. Глаза блестели в свете камина. Губы припухли от поцелуев, раскраснелись. Он дышал часто, прерывисто, грудь вздымалась под мокрой рубашкой. И он смотрел на Аластора. Смотрел так, будто тот был единственным чудом в его жизни. — Знаешь, — сказал Аластор хрипло, проведя пальцем по его скуле, по линии челюсти, по губам. — Когда я думал о тебе все эти годы... я представлял именно это. — Что именно? — голос Люцифера дрожал. — Тебя. Подо мной. — Аластор наклонился, поцеловал его в висок, в закрытое веко, в кончик носа. — Счастливого. Живого. Он отстранился, чтобы снова посмотреть в эти глаза. — Ты такой красивый, — выдохнул он, и в голосе его было благоговение. — Ты всегда был красивым. Но сейчас... сейчас я не могу... я не могу насмотреться. Люцифер улыбнулся: — Тогда чего ты ждёшь? Аластор наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, обещая всё, что можно обещать. А потом его руки потянулись к мокрой рубашке Люцифера, и комната наполнилась только звуками дождя за окном, потрескиванием углей в камине и прерывистого дыхания двух людей, которые наконец-то нашли друг друга. По-настоящему. Без оглядки на прошлое.

***

31 декабря. Утро.

Солнце только начинало подниматься над Новым Орлеаном, золотя влажные после ночного дождя крыши Французского квартала. Где-то вдалеке уже играл джаз — ранние пташки встречали рассвет под любимые мелодии. Город просыпался медленно, лениво, как огромный кот, потягивающийся после долгого сна. В комнате Аластора было тихо и тепло. Камин почти догорел — только красные угли мерцали в темноте, отбрасывая тёплые блики на стены. За окном моросил лёгкий дождик, и его монотонный шум убаюкивал, обещая долгое, ленивое утро. Аластор проснулся первым — привычка просыпаться рано, выработанная годами выживания, давала о себе знать. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок и слушая ровное дыхание Люцифера. Люцифер спал, уткнувшись носом ему в плечо. Одна рука была перекинута через грудь Аластора, вторая — зарылась в его волосы. Во сне он выглядел почти ребёнком — беззащитным, расслабленным, с лёгкой улыбкой на губах. Аластор повернул голову, чтобы лучше видеть его. Свет из окна падал на лицо Люцифера, подсвечивая каждую черту. Длинные ресницы отбрасывали тени на острые скулы. Губы, искусанные за ночь, припухли и были чуть приоткрыты. На шее, там, где заканчивалась линия волос, алел засос — яркий, свежий, бесстыдный. Аластор перевёл взгляд ниже. Плечи Люцифера были в отметинах — следы пальцев, следы губ, следы той самой ночи, когда они оба потеряли голову. Ключицы хранили память о поцелуях. Грудная клетка, с выступающими рёбрами, которые Аластор мечтал откормить, — на ней тоже были следы. Он рассматривал их с каким-то благоговением. Как скульптор рассматривает свою работу. Как верующий рассматривает священные письмена. — Ты на меня смотришь, — раздался сонный голос. Аластор поднял глаза. Люцифер смотрел на него из-под полуопущенных век, и в его синих глазах плескалось то же самое, что чувствовал Аластор, — насыщенность, полнота, счастье. — Смотрю. — Долго? — Долго. — И как? — Люцифер улыбнулся. — Насмотрелся? — Никогда не насмотрюсь. Люцифер хмыкнул, придвинулся ближе, закинул ногу на бедро Аластора. Их тела соприкоснулись по всей длине — горячие, расслабленные, довольные. — Знаешь, — сказал Люцифер, проводя пальцем по груди Аластора, — я думал, мне это приснилось. — Что именно? — Ночь. — Люцифер уткнулся носом в его шею, вдохнул запах. — Ты. Этот... напор. — Он усмехнулся. — Я и не знал, что ты так можешь. — Я тоже не знал, — честно признался Аластор. — Это всё из-за тебя. Ты меня развратил. — Это комплимент? — Это констатация факта. Люцифер засмеялся тихо, довольно. Его пальцы продолжали гладить грудь Аластора, спускаясь ниже, к животу, к... — Люцифер. — Ммм? — У нас есть полчаса до того, как Чарли проснётся. — И что ты предлагаешь? Аластор перевернулся, нависая над ним. Посмотрел в эти синие глаза, такие родные, такие любимые. — Я предлагаю использовать это время с пользой. Люцифер обвил его шею руками, притягивая ближе. — Я думал, ты никогда не предложишь. Их поцелуй был медленным, утренним, ленивым — полная противоположность ночной лихорадке. Руки Аластора скользили по телу Люцифера, изучая каждый сантиметр, каждую родинку, каждый шрам. — У тебя здесь... — он коснулся губами ключицы, — мой след. — Здесь тоже. — Люцифер повернул голову, показывая шею. — И здесь. — Аластор провёл пальцем по бедру. — И здесь, — выдохнул Люцифер, когда его рука накрыла ягодицу Аластора. — Кажется, мы оба оставили друг на друге неизгладимые впечатления. — Неизгладимые — точно. Они целовались, не торопясь, наслаждаясь каждой секундой. За окном моросил дождь. В камине догорали угли. В доме было тихо — Чарли ещё спала. — Знаешь, — прошептал Люцифер, когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, — я боялся, что это пройдёт. — Что пройдёт? — Это... — он обвёл рукой пространство между ними. — Эта страсть. Это чувство. Думал, восемь лет разлуки убьют всё. — А не убило? — Нет. — Люцифер улыбнулся. — Стало только сильнее. Аластор наклонился и поцеловал его в висок. Потом в закрытое веко. Потом в уголок губ. — Я тоже боялся, — признался он. — Думал, что если мы снова будем вместе, я не смогу... не смогу быть с тобой так, как раньше. Что во мне что-то сломалось. — И? — И я был идиотом. — Аластор усмехнулся. — Ничего во мне не сломалось. Кроме, может быть, тормозов. Люцифер засмеялся — громко, счастливо, запрокидывая голову. И в этом смехе было столько жизни, что у Аластора защемило сердце. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто так. Потому что мог. — Я знаю, — ответил Люцифер. — И я тебя. Даже больше, чем раньше. — Больше? — Больше. — Люцифер погладил его по щеке. — Тогда мы были детьми. Неопытными, наивными, верящими в сказки. А теперь мы взрослые. Мы знаем, что мир может быть жестоким. Мы прошли через ад. И всё равно выбрали друг друга. — Выбрали. — Это дороже стоит. Аластор хотел ответить, но в этот момент где-то в доме раздался топот маленьких ног. Оба замерли. — О нет, — выдохнул Люцифер. — Чарли, — одновременно с ним сказал Аластор. Они заметались, пытаясь найти одежду, но она была разбросана по всей комнате. — Где моя рубашка? — зашипел Люцифер. — Там! — Аластор ткнул в угол. — Не достану! — Тогда просто прикроемся одеялом! — Она ведь всё равно поймёт! Топот приближался. Уже было слышно, как Чарли несётся по коридору, что-то напевая себе под нос. — Люцифер, просто натяни это чёртово одеяло! — скомандовал Аластор. Люцифер обнял его и послушно натянул одеяло на них обоих. Дверь распахнулась. — Просыпайтесь! — заорала Чарли, влетая в комнату. — Просыпайтесь! Сегодня новый год! Подарки.. Она замерла на полуслове, глядя на них. Люцифер уткнулся лицом в плече Аластора, совершенно красный, пока тот пытался прикрыть его шею одеялом. Чарли уставилась на них круглыми глазами. — Вы чего? — спросила она. — Мы... — начал Люцифер, краснея до корней волос. — Мы... спим! — Не похоже. — Чарли склонила голову набок. — Вы голые. — Чарли, — подал голос Аластор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выйди, пожалуйста. Мы сейчас оденемся и спустимся. — Почему вы голые? — не унималась Чарли. — Я думала, голыми спят только коты и младенцы. Вы же не младенцы. — Чарли, — простонал Люцифер, пряча лицо в плечо Аластора ещё сильнее. — Пожалуйста. — А что это у папы на шее? — Чарли подошла ближе, разглядывая засос. — Он ударился? — Да, — быстро сказал Аластор. — Ударился. Ночью. В темноте. — Ой. — Чарли посмотрела на Люцифера с сочувствием. — Бедный папа. А почему ты на дяде Аласторе лежишь? Ему же тяжело. — Мне не тяжело, — заверил Аластор. — Чарли, иди вниз. Мы сейчас придём. Честное слово. — Обещаете? — Обещаем. — Хорошо. — Чарли развернулась и побежала к двери. Но на пороге остановилась. — А подарки уже можно открывать? — Вечером! — рявкнули они хором. Чарли разочарованно фыркнула: явно хотела открыть подарки уже прямо сейчас. Дверь закрылась. Топот удалился. Люцифер сполз с Аластора и рухнул на кровать, закрывая лицо руками. — Я умру, — сказал он. — Прямо сейчас. От стыда. — Не умрёшь, — утешил Аластор, хотя у самого сердце колотилось где-то в горле. — Она видела нас голыми! — Видела. — Она видела засос! — Видела. — Она спросила, почему я на тебе лежу! — Спросила. — Аластор! — Люцифер. — Аластор повернулся к нему, погладил по красной щеке. — Ей шесть. Она забудет через пять минут. Сейчас она думает только о подарках. Люцифер убрал руки от лица. Посмотрел на него с надеждой. — Правда? — Правда. — Аластор поцеловал его в нос. — Вставай. Надо идти спасать ёлку от ребёнка. — И подарки. — И подарки. Люцифер сел на кровати, потянулся. Солнечный свет падал на его обнажённое тело, высвечивая каждый след, оставленный Аластором ночью. Синяки на бёдрах, красные полосы на спине, засосы на шее и груди. Аластор смотрел на него и не мог насмотреться. — Иди сюда, — сказал он, притягивая Люцифера к себе. Поцелуй был быстрым, но крепким. — Теперь пойдём, — сказал Аластор. Они встали, натянули одежду (Люцифер нашёл свои носки под кроватью, джинсы — на спинке стула), причесались кое-как и спустились вниз. Чарли уже сидела перед ёлкой, обняв коленки, и смотрела на подарки с трагическим выражением лица, достойным античной трагедии. — Вы злые, — заявила она, не оборачиваясь. — Мы любящие, — поправил Аластор. — Идём завтракать. Чем быстрее позавтракаем, тем быстрее наступит вечер. — Правда? — Чарли обернулась и тут же уставилась на Люцифера. — Пап, а у тебя на шее ещё одно пятно! — Чарли! — Люцифер схватился за воротник рубашки, пытаясь прикрыть следы. — Идём завтракать! — Но у тебя... — Завтрак! Чарли пожала плечами и пошла на кухню, но по дороге обернулась и снова взглянула на подарки, зацепившись взглядом за огромную коробку. Люцифер выдохнул. Аластор тихо засмеялся. — Я же говорил, она забудет. — Она ничего не забыла! — прошипел Люцифер. — И что с того? — Аластор обнял его за плечи. — Она наша дочь. Она любит нас. — Ты думаешь? — Я знаю. — Аластор поцеловал его в висок. — И это нормально. Люцифер помолчал, глядя на кухню, где Чарли уже залезла на стул и требовала кашу. — Идём. — Аластор потянул его за руку.

***

День. Кухня.

Кухня напоминала поле битвы после хорошего сражения. Люцифер нарезал салат, Аластор колдовал над горячим — запекал индейку с травами, помешивал соус, проверял гарнир. Чарли "помогала" — то есть разбрасывала муку по всей кухне, периодически залезая пальцами в тесто и отправляя его в рот. — Чарли, мука не для игр. — Сказал Аластор. — Но это же праздник! — Праздник не значит хаос. Чарли надулась, но отставила миску с мукой в сторону. Ровно на минуту. Потом она обнаружила кусок теста, оставленный для пельменей, и принялась лепить. Пельмени получались кривые, разной формы — одни похожи на сердечки, другие на лягушек, третьи на что-то совершенно неопределённое. Но Чарли была горда. — Смотри, дядя Аластор! — она подняла вверх особенно кривое изделие. — У меня получился мишка! — Это пельмень, Чарли. — Нет, это мишка. — Чарли поставила "мишку" на доску. — Его нельзя есть, он мой друг. Мы будем с ним дружить. — Пельмень не может быть другом. — Может! — Чарли посмотрела на него с вызовом. — У меня много друзей, которые не люди. Вот Бубба — кот. Он не человек, но друг. Вот зайчик — игрушка, но друг. А этот — пельмень-мишка. Тоже друг. Аластор посмотрел на Люцифера, ища поддержки. Люцифер пожал плечами. — У неё богатая фантазия, — сказал он. — У неё отцовское упрямство. — Это одно и то же. Аластор хотел возразить, но в этот момент раздался дверной звонок. Чарли слетела с места быстрее, чем можно было представить, оставив за спиной облако муки. — Я! Я открою! — заорала она, несясь в прихожую. Люцифер и Аластор переглянулись. — Мы кого-то ждём? — спросил Аластор. — Вроде нет... — Люцифер выглядел озадаченным. — Может, Рози? Но она сказала, что занята... Из прихожей донёсся оглушительный визг Чарли. Потом грохот, топот, и в кухню ворвались...

***

...Адам, Сера, Рози и две маленькие девочки. Рози — в длинном красном пальто, с охапкой роз и пакетами сладостей, которые она тут же водрузила на стол. Сера — улыбающаяся, с маленькой девочкой на руках, похожей на неё как две капли воды — те же тёмные волосы, те же глаза. Адам — огромный, лохматый, в смешном новогоднем свитере с оленями, с рюкзаком за плечами и бутылкой дорогого коньяка в руке. Рядом с Адамом стояла девочка лет семи. Худенькая, с серьёзным лицом и отсутствующим глазом, прикрытым чёлкой. — Сюрпри-и-из! — заорал Адам, вваливаясь в кухню и сгребая Люцифера в медвежьи объятия. — Мы долетели! — Адам! — Люцифер пытался дышать, но это было сложно, когда тебя сжимают руки, способные, кажется, гнуть подковы. — Ты... меня... раздавишь... — Прости, брат, я просто так рад! — Адам отпустил его и тут же набросился на Аластора. — А ты! Ты! Я так за вас переживал! — Спасибо, — прохрипел Аластор, чувствуя, как хрустят рёбра. — Очень трогательно. Сера поставила дочку на пол и подошла обниматься по очереди. — Мы еле взяли билеты, — сказала она, чмокая Люцифера в щёку. — Чудом влезли в последний самолёт. Весь рейс тряслись, что не успеем. — Но как вы... откуда вы знали... — Рози помогла. — Ответила Сера, обращая взгляд на неё. Рози появилась в дверях кухни, сияя как новогодняя ёлка. — Ну, не могла же я позволить своим любимым психопатам встречать Новый год в узком семейном кругу. — Она театрально закатила глаза. — Скукота же! Сидели бы, вздыхали друг на друга, пили вино... Нет, дорогие мои, Новый год надо встречать с шумом, гамом и большим количеством людей! Не зря же вы рассказали мне про своих очаровательных друзей. Она вручила Люциферу розы. — Это тебе. Чтоб знал, что я тоже тебя люблю. Платонически. Очень платонически. Почти совсем не платонически, но я держу себя в руках. — Рози... — Люцифер смотрел на неё, на Серу, на Адама, на детей. — Я... я не знаю, что сказать... — Скажи "спасибо" и накрывай на стол, дорогуша. — Рози уже хозяйничала на кухне, открывая пакеты со сладостями. — Мы голодные как волки! Аластор смотрел на эту вакханалию и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое и огромное. Друзья. Семья. Дом. У него есть всё.

***

Знакомство детей.

Чарли уже утащила Эмили и Вегги в свою комнату. Оттуда доносились визги, топот и периодические взрывы смеха. — Они подружатся? — спросил Люцифер с беспокойством, поглядывая на лестницу. — Уже подружились, — успокоила его Сера, разбирая сумки. — Эмили легко сходится с детьми. Она у меня экстраверт, вся в Адама. — А Вегги? — Аластор тоже смотрел на дверь детской. — Она... — Она стеснительная, — перебил Адам, загружая в холодильник привезённые продукты. — Очень. С новыми людьми ей трудно. Но Чарли такая открытая, что стесняться рядом с ней просто невозможно. В детской тем временем происходило вот что. Чарли уже показывала девочкам свои сокровища. — Смотрите, это мой зайчик! Я уговорила дядю Аластора купить! — Ух ты, — выдохнула Эмили. — У меня такого нет. — А у меня есть! — Чарли довольно засмеялась. — А это лошадки! — она подвела их к полке, где стояло несколько пони. — У меня пока что всего четыре штуки, но папа обещал потом купить ещё! — У меня тоже есть лошадка, — тихо сказала Вегги, которая до этого молчала и просто смотрела. — Одна. Деревянная. Мне папа сделал. — Правда? — Чарли подбежала к ней. — Покажешь? — Не с собой. — Вегги опустила голову. — Она дома осталась. — Тогда в следующий раз! — Чарли легко приняла это. — А давайте играть в принцесс! — Чарли взяла Вегги за руку, потянув к себе. — Я хочу быть драконом, — вдруг сказала Эмили. — Драконом? — Чарли удивилась. — Драконы круче принцесс. — Эмили скрестила руки на груди. — Они огонь пускают и летают. А принцессы только сидят в башнях и ждут, пока их спасут. Чарли задумалась. Это был серьёзный вопрос. — Хорошо, — сказала она наконец. — Ты дракон. Мы с Вегги — принцессы. А ты будешь нас похищать. — А рыцарь? — спросила Эмили. — Рыцаря нет. — Чарли махнула рукой. — Драконы сами по себе. Они никого не ждут. Эмили довольно кивнула. — Договорились. Вегги, которая всё это время молча слушала, вдруг улыбнулась. Робко, но искренне. — А я могу быть принцессой, которая не боится драконов? — спросила она. — Можно! — Чарли кивнула. — Ты будешь храбрая принцесса. А Эмили — добрый дракон, который похищает, чтобы подружиться. — Я добрый дракон, — согласилась Эмили. — Пошли играть! И они понеслись в другой конец комнаты, где уже было подготовлено место для драконьих игр. В дверях детской стояли взрослые, наблюдавшие за этой сценой. — Ну вот, — сказал Адам, вытирая глаза. — А вы говорили, не подружатся. — Я не говорил, — ответил Люцифер. — Я просто боялся. — А я говорила, что подружатся, — добавила Рози. — Я всегда права. — Не всегда, — заметил Аластор. — В важных вещах — всегда.

***

Пока дети играли, взрослые готовили праздничный ужин. Вернее, готовили Люцифер и Аластор, а остальные им "помогали" — то есть создавали хаос, путались под ногами и съедали продукты быстрее, чем они попадали в кастрюли. — Адам, отойди от плиты, — сказал Аластор, когда Адам попытался перевернуть индейку. — Ты сожжёшь ужин. — Я просто хочу помочь! — Твоя помощь — это катастрофа. — Аластор оттеснил его локтем. — Помнишь, как ты пытался жарить яичницу в общаге? — Это было десять лет назад! — возмутился Адам. — Горелое яйцо пахнет одинаково в любом веке. Рози засмеялась, Сера подлила масла в огонь: — Адам, смирись. Твоя стихия — не кухня, а раскрытие преступлений. И объятия. В объятиях ты гениален. — Спасибо, — буркнул Адам, но отошёл от плиты. — Рози, а ты вообще не помогай, — добавил Люцифер. — Я помню твои "кулинарные эксперименты". — Обижаешь, — фыркнула Рози, но в голосе не было обиды. — Мои эксперименты — это искусство. — Искусство отравления, — уточнил Аластор. Рози показала ему язык и устроилась в кресле с бокалом вина. Люцифер тем временем накрывал на стол, расспрашивая друзей. — Сера, как ты стала прокурором? — спросил он, расставляя тарелки. — Я думал, ты хотела быть адвокатом. Защищать невиновных и всё такое. И где Лика? Сера помолчала, глядя в окно. Потом ответила: — Передумала. Защищать тех, кто этого заслуживает, — это хорошо. Но наказывать тех, кто заслуживает наказания, — ещё лучше. — Я тебя понимаю, — тихо сказал Аластор. Сера кивнула, добавив: — А Лика.. переехала на другой конец мира со своим мужчиной, до неё даже дозвонится сложно. Больше они к этому не возвращались. — А Адам? — Люцифер повернулся к другу. — Ты реально стал начальником отдела по тяжким преступлениям? — Ага. — Адам расплылся в довольной улыбке. — Представляешь? Я, который в школе двойки по химии получал и прогуливал физру, теперь раскрываю убийства. Иногда мне самому не верится. — И как? — Тяжело. — Адам посерьёзнел. — Очень тяжело. Но Серка помогает. — Он кивнул на подругу. — Мы теперь как тандем: она готовит дела, я их раскрываю. Иногда вместе работаем. — Почти как в старые добрые, — добавила Сера. — Только теперь с дипломами и зарплатой. — А как у вас появились дети? — спросил Аластор, садясь рядом. Повисла тишина. Сера задумчиво смотрела в сторону детской, откуда доносились крики и смех. — Эмили... — начала она медленно. — Это был короткий роман. Очень короткий. Я даже не хочу вспоминать, с кем. Не заслуживает он памяти. Она сделала глоток вина. — Но когда она родилась, я поняла, что это лучшее, что со мной случилось. Она — смысл. Она — свет. Всё остальное неважно. — А отец? — тихо спросил Люцифер. — Он не захотел участвовать. — Сера пожала плечами с показным равнодушием. — Его право. Мне даже легче. Чужой человек в нашей жизни был бы лишним. Адам кашлянул, привлекая внимание. — А Вегги я просто увидел на детской площадке, — сказал он. Голос его стал мягче. — Года три назад. Она стояла одна в углу, а другие дети кидали в неё песок. Из-за глаза. Из-за того, что она не такая. Он сжал кулаки, вспоминая. — Она стояла и молчала. Не плакала, не звала на помощь. Просто стояла и смотрела на них. — Он сглотнул. — Я разогнал этих щенков. Быстро. Потом пришёл к ней домой, поговорил с директором приюта. Оформил опеку. И через месяц удочерил. — Ты молодец, — тихо сказал Аластор. Адам махнул рукой. — Да ладно. Она сама меня спасла. Я без неё был... не знаю. Пустой, что ли. Работа, работа, работа. А с ней — дом, смысл, всё. Она моя девочка. Повисла тишина. Каждый думал о своём, но в воздухе витало что-то общее — понимание, что семья бывает разной, и что кровь — не главное. — А вы? — Сера перевела взгляд на Люцифера и Аластора. — Как вы снова сошлись? Рассказывайте. Мы прилетели, мы хотим подробностей. Люцифер и Аластор переглянулись. — Долгая история, — начал Люцифер. — Мы не торопимся, — отрезала Рози, развалившись в кресле. — У нас вся ночь впереди. Аластор вздохнул. Помолчал, собираясь с мыслями. — Если коротко... — сказал он наконец. — Он меня нашёл. Хотя я не хотел, чтобы меня находили. Я сбежал. Сменил номер. Исчез. Думал, так будет лучше для всех. Для него, для меня, для... для всего. — Так вот почему мы не могли до тебя дозвониться. А он? — спросила Сера. — А он искал. — В голосе Аластора появилась хрипотца. — Восемь лет искал. Нанял детективов. Объездил пол-Европы. Люцифер опустил глаза. — А потом, — продолжил Аластор, — он нашёл Рози. Через неё нашёл меня. И пришёл в мою жизнь. И не ушёл. — И ты?.. — И я перестал убегать. — Аластор взял руку Люцифера в свою. — Понял, что от судьбы не убежишь. Как бы банально это ни звучало. Люцифер поднял глаза. — Мы оба перестали, — тихо сказал он. — Перестали бояться. Перестали прятаться. Просто... стали жить. Сера смотрела на них с улыбкой. Адам вытирал глаза — кажется, у него снова что-то попало. — Это так мило, — всхлипнул он. — Я так рад за вас, ребята. Так рад. — Адам, ты плачешь? — спросила Рози. — Это аллергия.. На мандарины... — Мандарины ещё не открывали. — Значит, предвкушение аллергии.. Рози закатила глаза, но в её взгляде тоже блестело что-то подозрительно тёплое. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Хватит сантиментов. Давайте уже накрывать на стол, а то дети умрут с голоду.

***

Вечер. Накрытый стол.

Стол ломился от угощений. Запечённая индейка с золотистой корочкой занимала почётное место в центре. Вокруг неё выстроились салаты — оливье, селёдка под шубой, греческий, цезарь. Фрукты горками лежали в вазах, сладости — в коробках и на тарелках. Шампанское охлаждалось в ведёрке со льдом. Детям налили сок в бокалы — чтобы чувствовали себя взрослыми. Чарли, Эмили и Вегги сидели рядом, перешёптывались и хихикали, поглядывая на взрослых. Видно было, что они уже стали лучшими друзьями — за несколько часов. — Дамы и господа, — торжественно объявил Люцифер, поднимаясь с бокалом. — Я хочу сказать тост. Все затихли. Даже дети перестали хихикать и уставились на него. — В этом году... — начал Люцифер и запнулся. Сглотнул. — В этом году случилось много всего. Плохого и хорошего. Но самое главное случилось со мной. Он посмотрел на Аластора. Тот сидел, опустив глаза, но на губах играла улыбка. — Я снова нашёл его. — Люцифер кивнул в сторону Аластора. — Свою семью. Свою любовь. Свою вторую половину, без которой я не дышал восемь лет. Аластор поднял глаза. В них блестело что-то, чему он не давал названия. — И я хочу выпить, — продолжил Люцифер, — за тех, кто рядом. За друзей, которые прилетели за тысячи километров, чтобы встретить этот Новый год с нами. За Рози, которая... ну, которая Рози. Без неё ничего бы не случилось. Рози подняла бокал и послала ему воздушный поцелуй. — За детей. — Люцифер посмотрел на Чарли, Эмили, Вегги. — За то, что они делают этот мир светлее. За то, что ради них стоит жить. — За нас! — подхватил Адам. — За то, чтобы в следующем году мы были вместе. Всегда! — За это! — закричали все хором. Зазвенели бокалы. Дети чокнулись соком. По телевизору, включённому фоном, начали бить куранты. — Десять! — закричала Чарли, подпрыгивая на стуле. — Девять! Восемь! Семь! Все подхватили. — Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! ОДИН! — С НОВЫМ ГОДОМ! Грохот пробок, звон бокалов, крики, объятия. Шампанское лилось рекой, дети визжали, Адам ревел в плечо Сере, Сера улыбалась сквозь слёзы, Рози фотографировала всё подряд. Люцифер схватил Аластора и поцеловал. — С новым годом, — выдохнул он. — С новым годом, — ответил Аластор. Чарли обняла их обоих сразу, повиснув на шеях. — Я вас люблю! — заорала она. — Вы самые лучшие! — И мы тебя любим, Чар-Чар, — сказал Люцифер, прижимая её к себе. — А теперь на улицу! — закричала Чарли, вырываясь. — Фейерверки! Фейерверки!

***

Они высыпали на улицу все вместе — большая шумная компания. Небо над Новым Орлеаном расцветало огнями. Красные, зелёные, золотые, синие вспышки взрывались в темноте, рассыпаясь миллионами искр. Дым медленно плыл над крышами, смешиваясь с влажным воздухом и запахом пороха. С соседних улиц доносились крики, смех, музыка. Город праздновал. Адам раздавал детям бенгальские огни. — Держите, мелочь! — Он протянул каждой по палочке. — Только осторожно! Не обожгитесь! И не подносите друг к другу! Чарли, Эмили и Вегги зажгли огни и принялись носиться по двору, рисуя в воздухе круги, спирали, восьмёрки. Их смех разносился по всей улице, смешиваясь с треском фейерверков. — Смотрите! — кричала Чарли. — Я умею писать своё имя! — Покажи! — требовала Эмили. — Ч-А-Р-Л-И! — Чарли водила огнём в воздухе, но буквы получались кривыми. — Ну почти! Вегги смеялась — впервые так громко и свободно. Сера стояла чуть в стороне, разговаривая с Рози. Судя по жестам, Рози рассказывала что-то увлекательное. Сера слушала и улыбалась, покачивая головой. Адам подошёл к Люциферу и Аластору, хлопнул каждого по плечу. — Ну что, братья, — сказал он. — Дожили. Семья, дети, дом. Кто бы мог подумать, а? — Только не я, — признался Люцифер. — И не я, — добавил Аластор. — А я знал. — Адам кивнул с важным видом. — Я всегда знал, что вы будете вместе. Ещё в универе, когда вы смотрели друг на друга как на последний кусок хлеба в голодовку. — Мы не смотрели, — возразил Люцифер. — Смотрели-смотрели. Я всё видел. — Адам подмигнул. — Ладно, пойду к мелким, прослежу, чтобы они друг друга не спалили. Он ушёл, оставив их вдвоём. Люцифер и Аластор стояли чуть поодаль от всех, обнявшись, и просто смотрели. На фейерверки, рассыпающиеся в небе. На детей, бегающих по двору. На друзей, собравшихся вместе. На весь этот шумный, суматошный, счастливый мир. — Смотри, — Люцифер кивнул на Чарли, которая сейчас догоняла Эмили с бенгальским огнём в руке. — Она счастлива. — Ага. — Ты знаешь, я думал... — Люцифер помолчал. — Все эти годы я думал, что уже никогда не буду так счастлив. Как тогда, с тобой. В нашем первом доме, у моря. Я думал, это был единственный шанс. — А оказалось? — А оказалось, что можно быть счастливым по-другому. — Люцифер повернулся к нему. — Не так, как раньше. Но тоже... по-настоящему. Аластор молчал. Только крепче прижал его к себе. В небе взорвался очередной залп — золотой дождь рассыпался над их головами, на секунду осветив всё вокруг. Они поцеловались под фейерверки. Медленно, нежно, обещая друг другу всё, что можно обещать в новогоднюю ночь. Как когда-то давно, в прошлой жизни. Или даже ещё лучше. Где-то рядом Чарли кричала: "Смотрите, смотрите, зелёный!" Где-то Адам хохотал во всё горло. Где-то Рози закуривала, глядя на них с лёгкой усмешкой, и в её глазах тоже было тепло. А они просто стояли и смотрели, как огни взрываются в небе, как дети бегают по двору, как жизнь продолжается — такая разная, такая сложная, такая прекрасная. — С новым годом, Аластор. — С новым годом, Люцифер.

***

Фейерверки взрывались в небе, расцвечивая его всеми цветами радуги. Дети с бенгальскими огнями носились по двору, оставляя за собой светящиеся следы. Друзья стояли на крыльце, обнявшись — Адам, Сера, Рози. К ним подбежали девочки, и компания превратилась в один большой счастливый клубок. И двое мужчин, стоящих чуть поодаль, обнявшись и глядя на всё это с тёплыми улыбками. Вокруг — шум, смех, музыка, треск фейерверков. Внутри — тишина и покой. Новый год. Новая жизнь. Новая надежда. — Знаешь, — сказал Люцифер, когда фейерверки начали стихать. — Я думаю, это лучший Новый год в моей жизни. — Лучше того, когда мы в съёмной квартире пили дешёвое шампанское и ели бутерброды с килькой? — Тот был прекрасен по-своему. — Люцифер усмехнулся. — Но этот... этот особенный. — Почему? — Потому что тогда я просто был с тобой. А теперь я с тобой, с Чарли, с друзьями, в нашем доме. — Он вздохнул. — У меня есть всё, Аластор. Всё, о чём я мог мечтать. Аластор помолчал. Потом поцеловал его в висок. — У меня тоже, — тихо сказал он. Где-то вдалеке заиграл джаз. Город жил своей жизнью. А они жили своей.