Шёлк и Щёлочь

Ночь опустилась на Новый Орлеан мягко, как старое одеяло. Город гудел где-то там, за стенами особняка, — джаз лился из открытых окон баров, смех туристов мешался с рёвом моторов, пахло жареными пончиками и сигаретами. Но внутри было тихо. Только часы в гостиной мерно отсчитывали секунды, да ветер иногда шевелил занавески. Аластор лежал на узкой кровати в гостевой комнате и смотрел в потолок. Не потому что не хотел спать. Хотел. Устал за день так, что ноги гудели, а глаза слипались. Но он ждал. Считал минуты до того момента, когда дверь тихо скрипнет. Скрипело всегда около двух ночи. Он уже знал этот звук — лёгкий, виноватый, будто дверь извинялась за вторжение. Знал эти шаги — на цыпочках, стараясь ступать неслышно, хотя половицы всё равно поскрипывали под тяжестью тела. Знал этот момент, когда тёплая тяжесть опускалась на край кровати, и Люцифер замирал, проверяя, не разбудил ли. — Ты опять, — шептал Аластор в темноту, не оборачиваясь. Пауза. Потом шёпот в ответ: — Я не спал. — Врёшь. — Немного. — Шорох одеяла, Люцифер забирался под него, ложился на самый край, будто боялся занять слишком много места. — Но потом не мог заснуть без тебя. Аластор вздыхал. Переворачивался на бок, спиной к нему. Смотрел в стену, за которой спала Чарли, и думал о том, как странно устроена жизнь. Через минуту Люцифер придвинулся ближе и обнял его сзади за талию, уткнувшись лицом куда-то между лопаток. — Спи, — говорил Аластор. — Уже. Через пять минут Люцифер дышал ровно и глубоко — засыпал быстро, как ребёнок, когда чувствовал себя в безопасности. Аластор лежал с открытыми глазами и думал. Почему он всё ещё здесь? — спрашивал он себя. — Почему не зовёт к себе? Мы спим в одной постели уже четвёртую ночь, но он каждый раз приходит сюда, как нашкодивший кот. Боится? Не уверен? Думает, что я не хочу? Он поворачивал голову, смотрел на спящего Люцифера. В темноте черты лица смягчались, исчезали морщины усталости, тени под глазами становились не такими страшными. Он выглядел почти как тогда, в их прошлой жизни. Почти. Хватит ждать, — решил Аластор на четвёртую ночь. Если он не позовёт — пойду сам.

***

Утро субботы ворвалось в дом золотым светом и детским смехом. Чарли носилась по двору с соседскими детьми — её звонкий, заливистый хохот долетал даже до гостиной, проникал сквозь стены, наполняя дом жизнью. Аластор сидел в кресле с книгой, но не читал. Взгляд то и дело уползал на лестницу, ведущую на второй этаж. Люцифер там. Один. С самого утра не выходил. Аластор отложил книгу. Встал. Поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо. Остановился перед дверью спальни. Стучать не будет. Из чистой вредности. Из любопытства. Из желания увидеть то, что Люцифер так старательно прятал. Он толкнул дверь. И застыл на пороге. Комната выглядела так, будто здесь пронёсся ураган. Одежда — рубашки, брюки, пиджаки — была разбросана по стульям, по полу, свисала со спинки кровати, как флаги на ветру. На тумбочке громоздились три грязных стакана — один с остатками кофе, два с чем-то покрепче, судя по запаху. Пустые бутылки выстроились в ряд у стены, как солдаты на параде — виски, коньяк, ещё виски. Постельное бельё, мятое и сбившееся, напоминало о бессонных ночах. Но это было не главное. Вся комната была завалена утками. Резиновые утки ручной работы. Утки в горошек и в полоску. Утки с коронами на головах и в крошечных шляпках. Утки с усами и в очках, утки в костюмах и при галстуках. Они стояли на полках, сидели на подоконнике, гнездились в кресле, плавали в воображаемом пруду на ковре, выглядывали из-под кровати. Их были десятки. Сотни. Армия резиновых уток, захватившая спальню. За столом у окна сидел Люцифер. Перед ним — нераскрашенная утка, баночки с краской, кисти. Он держал в руках жёлтую утку, наполовину готовую, и смотрел на Аластора круглыми, как эти самые утки, глазами. Кисть выпала из пальцев. Утка — следом. — Я... — начал Люцифер и покраснел так, как Аластор не видел его красным никогда. Даже в школе, когда их застукали за поцелуем в библиотеке. Даже когда отец отчитывал его прилюдно. Это был густой, насыщенный румянец, заливший щёки, уши, шею. Аластор молчал. Переводил взгляд с одной утки на другую. Потом снова на Люцифера. Потом на утку в смокинге, стоявшую на тумбочке. — Это... — Люцифер сглотнул, дёрнулся, пытаясь встать, задел стол, и баночки с краской угрожающе закачались. — Это просто... я могу объяснить... — Объясняй. Люцифер закрыл лицо руками. Посидел так секунду. Потом убрал руки, вздохнул глубоко, обречённо. — Это успокаивает, — сказал он тихо. — Началось... после того, как ты ушёл. Тогда, в первый раз. Я не мог спать. Не мог работать. Не мог ничего. Просто сидел и смотрел в стену. А потом случайно купил одну. В автомате, знаешь, такие игрушечные автоматы с клешнёй? Была утка в жилетке. Я поймал её. Принёс домой. Раскрасил. Он обвёл комнату рукой. — И вдруг стало легче. На час. Потом ещё одну. Потом ещё. Они заполнили кабинет, потом спальню... я перестал замечать. Это просто... способ не сойти с ума. Способ чем-то занять руки, когда голова взрывается от мыслей. Аластор смотрел на него. На этого взрослого мужчину, политика, отца, который сидел посреди армии резиновых уток и смущался, как подросток, застуканный за коллекционированием марок. — Я понимаю, это глупо, — бормотал Люцифер, теребя край рубашки. — Ты можешь смеяться. Я заслужил. Это идиотское хобби для одиноких старух, а не для... — Я не смеюсь. Люцифер замер. — Правда? — Правда. Он выдохнул. Шумно, с облегчением. Плечи опустились. А потом его лицо снова исказилось ужасом, когда он оглядел комнату. — Боже, здесь такой бардак. Ты не должен был это видеть. Прости, я сейчас... — Он заметался, заметая несуществующий мусор. — Выйди на минуту, я быстро приберусь, тут пара минут, просто... — Люцифер. — Нет, правда, это ужасно, я не хотел, чтобы ты... — Люцифер. — ...думал, что я псих, я не псих, это просто... — Я сказал, всё нормально. Люцифер замер. Посмотрел на него. В его глазах плескались надежда и стыд в равных пропорциях. — Выйди, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Я потом... я всё объясню. Только не сейчас. Аластор кивнул. Вышел. Закрыл за собой дверь. В коридоре остановился, прислонился лбом к прохладной стене и позволил себе улыбнуться. Резиновые утки, — думал он. — Господи, он собирает резиновых уток. Улыбка ширилась, не желая уходить. И я люблю этого идиота.

***

Понедельник начался рано. Люцифер ушёл на работу в половине седьмого — Аластор слышал, как хлопнула входная дверь, как заурчал мотор машины, как всё стихло. Он ещё полежал немного, глядя в потолок, потом встал. Чарли нужно было в школу. Девочка всю дорогу болтала. Про то, что Шарлотта хочет собаку, и можно ли завести собаку, и папа обещал подумать, но папа вечно думает, а собака уже выросла бы, пока он думает. Аластор слушал вполуха, кивал в нужных местах, а мысли крутились вокруг спальни на втором этаже. Вернувшись, он постоял в прихожей. Прислушался. Тишина. Посмотрел на лестницу. Потом решительно направился в кабинет. Кабинет оказался полной противоположностью спальне. Здесь царил строгий, почти стерильный порядок. Большой стол из чёрного дерева, идеально организованные папки с документами, ноутбук, дорогая ручка в подставке из оникса. Ни пылинки. Ни соринки. На стене — ружьё. Настоящее, охотничье, явно не декоративное. Аластор поморщился — почему-то оно вызывало тревогу. Рядом со столом — огромный террариум на всю стену. За стеклом, свернувшись кольцами на толстой ветке, лежала белая змея. Красивая, опасная, спокойная. Чешуя переливалась перламутром, глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком — лениво следили за Аластором. Она повела головой, когда он подошёл, но не проявила интереса. — И ты тут живёшь, — тихо сказал Аластор, разглядывая змею. Она не ответила. Только кончик языка мелькнул, пробуя воздух. Аластор огляделся. Несмотря на строгость, в кабинете было много живого. Растения — в кадках, в горшках, на подоконнике. Все ухоженные, здоровые, явно любимые. Раскидистый папоротник занимал целый угол. Фикус тянулся к свету. Несколько орхидей цвели нежными розовыми и белыми цветами. А на столе, рядом с важными документами, лежал рисунок. Милый, корявый, детский. Единорог с радужной гривой и подписью внизу корявыми печатными буквами: «Папе от Чарли. Я тебя люлю». Аластор улыбнулся. Провёл пальцем по рисунку, по неровным линиям. Потом вышел из кабинета и направился в спальню.

***

Дверь открылась легко. Люцифер не запер — то ли забыл, то ли доверял настолько, что даже не думал запираться. Бардак был на месте. Тот же, что в субботу. Утки смотрели на Аластора со всех поверхностей своими глупыми, нарисованными глазами. Пахло застоявшимся воздухом, виски и одиночеством. — Ладно, — сказал Аластор сам себе. — За работу. Он начал с постели. Содрал мятое бельё, скомкал, бросил в угол — потом в стирку. Достал из шкафа свежее. Шкаф оказался на удивление аккуратным — рубашки висели ровными рядами, по цветам, костюмы — на плечиках, обувь — на полках, каждая пара на своём месте. Только здесь, в спальне, был хаос. Словно Люцифер позволял себе быть настоящим только здесь, за закрытой дверью. Аластор застелил кровать. Идеально, с подворотом уголков, как учила мама. Расправил покрывало, взбил подушки. Потом взялся за посуду. Собрал все стаканы, кружки, отнёс на кухню. Вымыл тщательно, с мылом, поставил сушиться. Пустые бутылки отправились в мусорный пакет — их оказалось больше, чем он думал. Одежду рассортировал: грязное — в корзину для стирки, чистое — аккуратно сложил на стул, чтобы Люцифер сам разобрал и убрал. Потом взял тряпку, ведро с водой и вымыл полы. Тщательно, до блеска. Утки остались напоследок. Аластор брал их одну за другой, рассматривал, и усмешка не сходила с его лица. Здесь были утки в костюмах-тройках, с крошечными галстуками. Утки с зонтиками — на случай дождя, наверное. Утки в очках, с усами, в шляпах. Одна — точная копия Люцифера в смокинге, с бабочкой. Другая — с микрофоном, как радиоведущая, с наушниками на голове. — Господи, — бормотал Аластор, расставляя их по полкам, которые освободил от пыли. — Ты совсем рехнулся. Он расставил их аккуратно, по цветам, по размерам, по темам. Отдельно — в костюмах. Отдельно — с аксессуарами. Отдельно — самые маленькие, почти незаметные. К концу уборки комната преобразилась. Стала чистой, свежей, почти уютной. Пахло теперь не виски, а чистотой и почему-то ванилью — может, от духов Люцифера, разлитых в воздухе. Солнце заливало комнату золотом, отражалось в стёклах, играло на спинках кровати. И утки — теперь они выглядели не как безумная коллекция сумасшедшего, а как забавный арт-объект, как часть интерьера, как что-то живое и тёплое. Аластор оглядел дело рук своих, довольно кивнул и пошёл забирать Чарли из школы.

***

— Дядя Аластор! Дядя Аластор! Чарли вылетела из школьных дверей как маленький ураган — с рюкзаком наперевес, с развязавшимися шнурками, с сияющими глазами. Она бросилась к нему, обхватила за ноги, задрала голову. — У меня новый друг! Его зовут Севиафан! У него зелёные глаза и он дал мне жвачку! Учительница говорит, жвачку нельзя, но я её не проглотила, я просто пожевала и выплюнула! А у Севиафана есть собака, большая-пребольшая, и он обещал показать! Можно мы пойдём к нему в гости? Можно? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Севиафан, значит, — Аластор подхватил её на руки, покрутил, несмотря на протестующий рюкзак. Чарли взвизгнула от восторга. — И что за Севиафан? Надёжный парень? — Очень! — серьёзно кивнула Чарли, когда он опустил её на землю. — Он сказал, что будет меня защищать от мальчишек. Он уже одного побил, который меня дразнил. У него сильные кулаки! — Ну, если защищать и кулаки сильные — тогда уважаю. Чарли довольно засмеялась, схватила его за руку и потащила по улице. — А можно мы зайдём в кондитерскую? Папа дал денег на круассаны! Он сказал, что ты любишь круассаны, и чтобы мы обязательно купили! — Папа сказал? — Ага. Он утром, когда уходил, мне записку оставил. — Чарли похлопала по карману куртки. — И деньги. Сказал, чтобы я была хорошей девочкой и слушалась тебя. А я всегда хорошая! — Всегда? — Ну... почти всегда. Они зашли в маленькую кондитерскую на углу — пахло там ванилью, шоколадом и свежей выпечкой. Купили круассанов: шоколадных для Чарли, простых, с маслом, для Аластора. Чарли болтала без умолку всю дорогу домой — про Севиафана, про школу, про то, что учительница сегодня читала им книжку про динозавров, и что динозавры были огромные, а потом вымерли, потому что упал метеорит, но Чарли бы не вымерла, она бы спряталась в пещере. Аластор слушал и ловил себя на том, что слушает с удовольствием. Что этот щебет не раздражает, не утомляет, а наполняет чем-то тёплым и светлым. Интересно, — подумал он, — когда я в последний раз просто слушал чей-то счастливый голос? Ответа не было. Слишком давно. В прошлой жизни.

***

Вечером они готовили ужин вместе. Аластор достал кастрюлю, макароны, овощи. Чарли вскарабкалась на стул у столешницы, получила в руки маленький ножик и задание — нарезать помидоры. Резала она криво, куски получались разного размера, но старательно, высовывая язык от усердия. — А папа любит пасту? — спросила она, сосредоточенно сражаясь с помидором. — Любит. — А откуда ты знаешь? Аластор замер с ножом в руке. — Когда-то давно... мы вместе готовили. — Вы же были женаты? Аластор поперхнулся. Закашлялся, схватился за грудь. — Чарли! — Что? — Она подняла на него невинные глаза. — Я просто спросила. Папа сказал, вы были вместе. Как женаты, только без свадьбы. Это называется «гражданский брак», я знаю. У нас в школе у Марины родители в гражданском браке, и ничего. — Мы... да. Были вместе. — А почему разошлись? — Это сложно, малыш. — Папа сказал, он сделал глупость и ты обиделся. Аластор сглотнул. — Примерно так. Чарли кивнула, принимая ответ. Для неё этого было достаточно. — А сейчас вы снова вместе? — Вроде того. — Хорошо. — Она вернулась к нарезке помидоров. — Мне нравится. Когда вы вместе, папа не такой грустный. И ты не такой грустный. И утки красивые стоят. — Ты видела уток? — Ага. Папа меня к себе пускал. Я помогала их раскрашивать. — Чарли улыбнулась воспоминанию. — Мы вместе красили, а потом он ставил их на полку. Это весело. Аластор выдохнул. Эта девочка была слишком проницательной для своих шести лет. И слишком принимающей. После ужина они сели делать уроки. Чарли писала буквы в прописи — «А», «Б», «В», старательно выводя палочки и кружочки. Аластор сидел рядом, поправлял, подсказывал, терпеливо объяснял, где у буквы «А» должна быть перекладина. — Смотри, вот так. Сначала палочка вниз, потом вторая, потом перекладина посередине. — Как у домика? — Как у домика. — А у буквы «Б» есть домик? — У буквы «Б» есть живот. Чарли хихикала и продолжала выводить буквы. К половине седьмого прописи были готовы, задание выполнено, а на столе остались только крошки от круассанов. И тут хлопнула входная дверь. Аластор поднял голову и услышал шаги. Тяжёлые, усталые, чуть шаркающие — человек тащил себя домой после долгого дня, после встреч, переговоров, решений. Шаги человека, который нёс на плечах груз целого мира. В гостиную вошёл Люцифер. И Аластор замер. В этом мужчине, который стоял в дверях, было что-то новое. Тот же Люцифер, но другой. Густые брови чуть нахмурены, под глазами тени — следы бессонницы и усталости. Плечи опущены под тяжестью рабочего дня. Костюм сидел идеально, но чувствовалось, как он устал от этого костюма, от этого дня. Походка тяжёлая, будто каждый шаг даётся с усилием. В нём чувствовалась сила, уверенность, вес — тот самый вес человека, который привык принимать решения и отвечать за них. Который держал в руках судьбы людей, компании, проекты. А потом он увидел их. Аластора, сидящего за столом с Чарли. Девочку, которая отвлеклась от прописей и замахала руками, сияя: «Папа! Папа вернулся!» И лицо Люцифера изменилось. Напряжение ушло. Брови разгладились, глаза потеплели, в них зажглось что-то тёплое, живое. Плечи расправились — нет, не расправились, а опустились уже по-другому, расслабленно, будто он скинул груз. Он смотрел на них, и в этом взгляде было всё: усталость, счастье, удивление, благодарность, нежность. — Я дома, — сказал он просто. И в этих двух словах было столько смысла, что Аластору стало тесно в груди. Чарли бросилась к нему, повисла на шее. Люцифер подхватил её, прижал к себе, поцеловал в макушку, в щёку, снова в макушку. — Как прошёл день? — спросил он. — Хорошо! Мы с дядей Аластором готовили пасту! И я писала буквы! Смотри, я уже «А» умею и «Б», и почти «В»! И у меня новый друг Севиафан! — Севиафан? — Люцифер посмотрел на Аластора поверх головы дочери, и в его глазах плясали смешинки. — Это тот самый, с собакой? — Он будет меня защищать! — гордо заявила Чарли. — Надо будет познакомиться с этим Севиафаном, — сказал Люцифер серьёзно, но глаза его смеялись. — Проверить, достоин ли он защищать мою дочь. — Пап, ну ты чего, он достоин! — Посмотрим. Он опустил Чарли на пол, подошёл к столу. Посмотрел на прописи, на почти доделанные уроки, на чистую тарелку, на остатки ужина на плите. — Ты... вы всё сделали, — сказал он тихо. — Спасибо. — Не за что, — ответил Аластор, чувствуя, как от этого взгляда внутри разливается тепло. — Садись есть. Остынет. Люцифер сел. Аластор разогрел пасту, поставил перед ним тарелку. Чарли устроилась рядом и продолжила рассказ — про Севиафана, про собаку, про жвачку, про то, как они завтра пойдут строить новый замок на детской площадке. Люцифер ел и слушал, и на его лице было такое спокойствие, какого Аластор не видел никогда. Даже в их прошлой жизни, даже в доме у моря, даже в самые счастливые моменты. Это было спокойствие человека, который наконец-то дома. Который знает, что его любят. Который не должен ничего доказывать. После ужина Аластор начал мыть посуду. Чарли убежала в гостиную собирать конструктор. Люцифер подошёл сзади. Остановился почти вплотную. Аластор почувствовал его тепло раньше, чем прикосновение — горячее, живое, родное. Губы коснулись шеи сбоку — чуть ниже уха. Легко, осторожно, почти невесомо. — Спасибо, — шепнул Люцифер. — За то, что ты здесь. Аластор замер. Рука с губкой застыла над тарелкой. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. — Я же сказал — не за что. — Я знаю. — Губы снова коснулись шеи, уже чуть смелее. — Но всё равно спасибо. Он отошёл так же тихо, как подошёл. Исчез в гостиной, к Чарли. Аластор выдохнул. Оперся руками о край раковины. Восемь лет, — подумал он. — Восемь лет, а он всё так же действует на меня. Всё так же сводит с ума одним прикосновением.

***

Вечером, когда Чарли уже была в пижаме, Люцифер достал скрипку. Аластор видел её раньше, мельком, в углу кабинета. Но не слышал, как он играет. Не в этой жизни. — Пап, сыграешь? — Чарли сидела на кровати, обложившись плюшевыми игрушками, глаза её блестели. — Конечно, малыш. Люцифер поднял смычок, закрыл глаза на секунду — собираясь, настраиваясь. И первые ноты полились в воздух. Это была колыбельная. Нежная, грустная, светлая. Она заполнила комнату, обволакивая всё вокруг мягкими волнами звука. Проникала в каждую щель, в каждую пору, в самую душу. Аластор стоял в дверях и не мог отвести взгляд. Люцифер играл, и в эти минуты он был прекрасен. Не той красивостью, что бросается в глаза, а другой — глубокой, внутренней. Сосредоточенное лицо, длинные пальцы, порхающие по грифу, чуть прикрытые глаза. В нём не было ничего от уставшего политика, от сломленного человека, от того, кто резал себя по ночам. Был только музыкант. Только свет. Только любовь, которую он вкладывал в каждую ноту. Чарли засопела где-то на середине мелодии — уснула, убаюканная, с плюшевым зайцем в обнимку. Люцифер доиграл до конца. Аккуратно опустил скрипку. Подошёл к кровати, поправил одеяло, поцеловал дочь в лоб — долгим, нежным поцелуем. Потом повернулся к Аластору. Увидел его взгляд. Улыбнулся — той самой, прежней улыбкой, озорной и тёплой, от которой у Аластора всегда подкашивались колени. — Я настолько хорош? — спросил он тихо. Аластор открыл рот, хотел съязвить, сказать что-то колкое, как всегда. Но вместо этого вышло только смущённое бормотание: — Нормально... играешь. — Только нормально? — Заткнись. Люцифер тихо засмеялся, подошёл, чмокнул его в щёку — легко, быстро. — Идём. Пусть спит. Они вышли, прикрыли дверь.

***

В коридоре второго этажа Люцифер остановился перед дверью своей спальни. — Я ещё немного поработаю, — сказал он. Голос был усталым, но довольным. — Ты иди, отдыхай. — Хорошо. Аластор сделал вид, что идёт в гостевую. Прошёл несколько шагов, завернул за угол и замер. Стал ждать. Через минуту услышал, как Люцифер открыл дверь. Потом тишина. Долгая, очень долгая тишина. Потом шаги обратно. Люцифер появился в коридоре, огляделся, увидел Аластора. На его лице было странное выражение — удивление, нежность, благодарность, смешанные воедино. — Это ты, — сказал он тихо. Не вопрос — утверждение. — Я. — Зачем? — Там было грязно. Люцифер подошёл ближе. Остановился в шаге. Посмотрел в глаза. — Ты не должен был. — Я знаю. — Но сделал. — Сделал. — И уток... — голос Люцифера дрогнул. — Ты их расставил. По полкам. Красиво. — Они заслуживают красивого дома. Люцифер шагнул вперёд и обнял его. Крепко, по-настоящему, как обнимают самого родного человека после долгой разлуки. Уткнулся лицом в плечо, замер, вцепившись в его рубашку. Аластор поднял руки, помедлил секунду — и обнял в ответ. Прижал к себе, чувствуя, как дрожит это сильное, уставшее тело. — Спасибо, — прошептал Люцифер ему в шею. Голос чуть дрогнул, сорвался. — Спасибо что не сбежал, увидев этот дурдом. Аластор молчал. Просто стоял, чувствуя тепло его тела, его дыхание, его руки на своей спине. — Ты важнее всех уток в мире, — сказал наконец Аластор. Люцифер засмеялся — тихо, счастливо, уткнувшись носом в его плечо. — Даже тех, что в смокингах? — Даже тех. — Даже той, которая с микрофоном? — Люцифер. — Даже... — Заткнись и просто стой. Люцифер заткнулся. Просто стоял, прижимаясь к нему. Внизу тикали часы в гостиной. Где-то далеко, за стенами, играл джаз. Чарли спала в своей комнате, убаюканная скрипкой. — Идём, — сказал Аластор, когда Люцифер немного успокоился. — Ты хотел работать. — Ничего я не хотел. — Люцифер поднял голову, посмотрел на него заспанными глазами. — Я хотел спать. С тобой. — Тогда пошли. Они вошли в спальню — чистую, свежую, пахнущую ванилью. Люцифер лёг на свою половину кровати, Аластор — на свою. Через минуту тёплая рука нашла его руку под одеялом. Сплелась пальцами. — Аластор? — Ммм? — Ты будешь здесь утром? — Буду. — Обещаешь? — Обещаю. Люцифер вздохнул — глубоко, спокойно, счастливо. Через минуту его дыхание выровнялось. Аластор лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и думал. Что можно потерять всё, а потом найти заново. Что шрамы заживают, если их лечить любовью. Рука Люцифера в его руке была тёплой и надёжной. За окном догорал Новый Орлеан. Где-то пел саксофон. Им обоим снилось море.