Приграничье

      Аластор всегда уделял личным границам особое внимание.       Вокс очерчивает простыни пальцами, разглаживая мелкие складки — утюг из него никакущий. Драпировка рябила, а отпаривать постельное белье кажется особым видом мазохизма. А ведь Аластор крахмалил. Вот кому-то делать нечего.       Палец доходит до подушки — натыкается на теплую, вздымающуюся в такт дыханию китайскую стену, только она, вопреки белым простыням, уже была по определению мятая. Лежащая чужая голова плоскость оставить в покое не могла. — Попытайся объясниться: что ты такое творишь? — его голос в этой липкой пустоте ощущается непривычно мягко, без фона радиопомех, только шелест дорогого атласа.       Аластор в своей сущности ощущается непривычно. Не той самопровозглашенной судьбой — он был что-то вроде обстоятельства, которое в твою жизнь врывается, переворочает вверх дном, а потом с особым садизмом из нее уходит. И вины не чувствует. Потому что ее никогда и не было.       С судьбой можно бороться, пытаться изменить, создать самому — обстоятельство нативно-серое и влиять ты на него не можешь. — Пытаюсь очертить границу, — Вокс разворачивает палец, двигаясь в обратном направлении. Каким бы рыцарем не был, но рубикон подушки ему не перейти, — хожу по опасному приграничью. Только столбиков не хватает. Знаешь, таких красно-зеленых… — Удивительно, никогда не был на границе, — Аластор разглаживает кивком головы отросшие кудри в нимб, — тебе тоже не советую.       Аластор никогда и не был джентльменом — Вокс выдумал джентльмена самостоятельно, как и сейчас видит святость во плоти. Только святость вымазана кровью, грязью, цинизмом, а нимб складывался в обод сарказма. — Пока я на своей территории, это, вроде как, законно. — От кого слышу про законность! — Аластор переворачивается на спину, но почему-то сразу откатывается на бок обратно. Руки, плотно связанные за спиной, мешали полноценно разогнуться. — При активном согласии любой фетиш законный, — Вокс вытягивает шею, ведь подушка, судя по правилам игры, являлась нейтральной территорией, — любуюсь и каюсь. У тебя же фетиш на дистанционный секс. Так что, из выборки, мой фетиш еще более-менее законный. — Это про то, что у тебя нет активного согласия на отсутствие? Это ведь тебе даже арбитражный адвокат не докажет.       Воксу даже нравились эти словесные прелюдии перед сексом — Аластор всегда был из особо болтливых. Их спонтанные встречи обычно всегда заканчивались одинаково — одинаково по-звериному. После этого животного визажисту Вокса приходилось накладывать три слоя тонального крема на свежие любовные метки. Иногда с кровью. Хорошо, без крови, если повезет. — Я же знаю, что ты капризничаешь, — Вокс рывком встает с кровати, обходя лежащего с противоположной стороны, — ну попутал по старой памяти. Руки в договор не входили, только шибари, тут моя ошибка. — О, веревочки? — из-под атласа и вправду виднелось то обнаженное бесстыдство плетенных узлов, — Знаешь, если это шибари, дорогой, то из тебя бы вышел хороший матрос, — голос приобрел особую приторность, сиропную тягучесть, — узлы так сильно впиваются, будто ты парус пытался привязать. Это уже не про фетиш — это дурной тон. Новый вид смирительной рубашки… — Ну не развяжу же сейчас, — грозился Вокс, пытаясь ногтем подхватить узел на запястьях, оставленный совершенно случайным образом. — Немыслимо! Ты там хотел очертить границы? Поздравляю, перешел мою. Своим идиотизмом и умением убить атмосферу.       Вокс замер на половине дела. На невербальном уровне можно было ощутить то, что его порядком достало святство. Коли блядь, не пытайся нацепить нимб — если выдал вид на жительство, не пытайся прогнать мигранта. — Знаешь что, — тихо сказал Вокс, и его голос вдруг стал чужим, без истеричной нотки, которая почему-то именно сейчас была у Аластора, — Задолбал.       Он не стал развязывать веревки. Он не стал кричать или спорить. Он просто наклонился, схватил край простыни, которую так тщательно разглаживал, и одним резким движением дернул. Воксу надоело быть географом в той стране, где все карты нарисованы Аластором.       Аластор, связанный, не успел сгруппироваться и грузно перекатился на пол, на мягкие ворсинки ковра, теряя нимб — вместо него теперь был засвеченный темными кудрями лик и все-таки давшие слабину веревки на запястьях.       Вокс стоял над ним, держа в руках смятую белую ткань — уничтоженную границу. — Вот, — хрипло выдохнул он, — Больше никакой территории. Никакой нейтральной полосы. Ты просто упал, а я просто стою тут. Объяснись теперь мне.       И если что-то и могло завести Аластора — это было то неприкрытое хамство и развязанные во всем смысле руки.       Сначала Вокс подумал, что Аластор захрипел от удара. Потом догадка разбилась о тихий, сдавленный смешок. Потом — в откровенный, грудной хохот, будто скрежет динамиков на старом радио. Аластор лежал на полу и смеялся. Он смеялся так, что тряслись его плечи, звенели ослабшие веревки, а на ресницах выступили слёзы. — О, Вокс… — выдохнул он наконец, задыхаясь, — Господи, Вокс. Ты… ты просто дернул. Просто взял и… — он снова закатился, упираясь лбом в ворс ковра, — Ты разрушил всю нашу прекрасную, сложную игру одним движением руки. Это гениально.       Он перевернулся на спину, всё ещё смеясь, и посмотрел на Вокса снизу вверх. В его взгляде горел жадный огонь — Вокс хорошо знал этот взгляд. — Ты сделал непредсказуемо. И за это, — его улыбка стала непривычно широкой и новой, будто Вокс не видел ее стабильно каждый божий блядский день, — Я прощаю твои отвратительные узлы.       Смех отзвучал в ту же секунду, как иссяк воздух в лёгких.       Аластор поднялся с ковра — не встал, а поднялся, как пружина, выстрелившая из состояния сжатия. Поправил зудящую на груди верёвку одним резким движением, которое больше походило на желание её порвать — этот узел Вокс завязал особенно туго. Его глаза уже не смеялись — в них горел тот же огонь, но теперь он был сконцентрирован, заострён до единой точки.       Вокс объявил войну личным границам? Отлично. Тогда Аластор покажет их истинную природу: они существуют не для того, чтобы их уважали. Любые правила существуют для того, чтобы их нарушали — но только по воле его величества радиозвезды.       Аластор шагнул вперёд. Его действия были выверены боем самурая, который имел только путь захвата чужих рубежей. Руки, ноющие от фантомных веревок, стали жёсткой петлёй, которую он набросил на шею Вокса, притягивая его к себе — тот и не то чтобы сопротивлялся.       Потом был поцелуй. Аластор впился в его губы, стараясь не любовно выводить каждый штрих, а подавить, стереть, заставить этот дерзкий голос захлебнуться. Его руки душили до хрипов, не перекрывая дыхание полностью, а лишь напоминая, кто контролирует приток воздуха. Кто контролирует всё.       Потому что он знал главное: Вокс мог объявлять войны, дергать простыни и ставить ультиматумы. Но для него у Вокса личных границ не было. Никогда не было. И этот поцелуй, этот жест удушья — были не нарушением. Они заверены нотариально.       Это была не победа в войне — это было напоминание о том, что сама война ведется на его, Аластора, поле. Даже когда его, кажется, больше нет.       «Если уж впустил в свою страну, блять, не строй потом на границе китайскую стену из подушек и не притворяйся, что я здесь нелегал!» — слова застревают поперек горла, когда макушку тянут ниже.       Вокс был послушным псом, поэтому жесты хозяина понимал с полуприкосновения. Он становится на колени, меняя центр сил — теперь Аластор смотрел сверху вниз, сверкая чуть меньше, чем молниями. Рукой, костлявой и такой до святости изящной, он ведет по подбородку, стирая большим пальцем оставшуюся слюну с чужих губ. Собственную или Вокса — Аластор понять и различить не мог. — Что, нравится? — Аластор замечает особо жадный взгляд на неловко оголенном плече и россыпи родинок. Его смуглая кожа пленила Вокса еще слишком давно, чтобы не пытаться ее откусить. — Сними блядский халат, я должен видеть результаты своей работы, — Вокс жадничал до коликов в желудке. Он бы мог назвать это голодом, но поел домашней еды буквально час назад — это был голод метафоричный, такой, который обычно испытывают при грехе.       Его грехом было перейти личные границы — грехом Аластора было разрешить это сделать. — Умоляй.       Вокс замер, а по спине его затанцевали мурашки. Он любил этот взгляд, этот тон — можно было сказать, что он любил Аластора. Адреналин бьет по ушам с новой силой, когда он осознает это. — Я… — голос сорвался. Он хотел сказать слишком много.       Вокс, стоя на коленях, уже был в позиции просителя. Весь его бунт разбивается об карту дорог, которую он не может до конца увидеть. Он ненавидел эту покорность в себе. Ненавидел, как тело помнит иерархию лучше разума. — Умоляю? — Вокс выдавил из себя скорее хрип, чем слово. Его руки, покорно лежавшие на коленях, сжались так, что кости заныли.       Аластор игриво коснулся пряжки халата. Палец лег на холодный металл, но не расстегнул его. — Ты хотел видеть. Так проси по-настоящему.       Вокс почувствовал, что руки, пару минут назад его душившие — это были цветочки. Он мог замолчать. Он мог сорваться. Но теперь, когда он перешел из нейтральной территории в целую страну — соблюдать законы его обязанность. — Пожалуйста, — он проглотил воздух, в котором пахло ими обоими — слюной, атласом и напряжением, — Пожалуйста, Аластор. Сними… Нет, покажи мне. Я должен видеть.       Он не сказал «хочу», но сказал «должен», ведь это была не просьба о милости — скорее признание собственной зависимости.       Уголок рта Аластора дрогнул в едва уловимом, победном движении. Пряжка отстегнулась с тихим, но многообещающим звуком — почти вой сирены.       Шелк, лишенный силы тяжести, соскользнул с плеч откровением. И Вокс увидел: синяки и красные веревочки, которые складывались в целый пейзаж. Свою собственную ярость, свою неуловимую страсть, отливы в багровые и лиловые рельефы на чужой, слишком желанной коже. До ада красиво. И святость не мешает.       Это была воксовая единственная территория, которую он смог выкупить в этом безумно дорогом государстве — территория причиненной боли, которую ему же теперь приходилось вымаливать как привилегию.       Аластор стоял над ним, позволяя смотреть. Его глаза были холодными и яркими, как лезвие на солнце. — Как ты там говорил… «Любуюсь и каюсь». Хотелось бы «твоими молитвами», но тут… У меня просто хорошее настроение.       Вокс молчал. От изумления не то, чтобы пропал дар речи — он как будто и забыл, что человеком является. Хотелось как можно глубже залезть под переплетения паутины, посмотреть, подергать — шибари было самой изящной идеей Вокса за последнюю жизнь.       Он смог только снять очки. Все-таки у него была близорукость, а Аластор был непозволительно близко. Мир вокруг растворился — острые грани мебели, холодный блеск люстры, даже едкая улыбка губ Аластора. Все расплылось в размытом мареве, оставив лишь то, чтобы было в фокусе прикосновения: тени между худощавых ребер, черты впалого живота, красные, под цвет веревок, боксеры. И глаза. Даже без резкости они отливали таким же красным.       Вокс протянул руку. Дрожала ли она от желания или от страха снова «убить атмосферу» — он даже наобум сказать не может. Кончики коснулись пространства меж веревками, на теплую, живую плоскость грудной клетки. Там, под ребрами, должно было биться сердце — чувствовался треск, как от печи. И жаром так же обдает, но не стучит. — Ты даже дышать перестал, — заметил Аластор, и его голос прозвучал как будто издалека.       Пальцы скользили по багровым дорожкам, как слепой по шрифту Брайля, пытаясь прочесть, что же хочет сказать Аластор? Здесь он затянул слишком туго. Здесь — оставил слабину. Здесь веревка соскользнула и натерла кожу до ссадины.       Он наклонился ближе, и дыхание опалило кожу Аластора. Не поцелуй — пока еще слишком рано. Обоняние пыталось уловить запах боли, смешанный с дорогим одеколоном и тем запахом радио, фундаментальной чистотой аудио помех — запах настоящего Аластора. — Нравится? — повторил Аластор вопрос, но теперь заведомо зная ответ.       Вокс встает. Не как Аластор пружиня, а как Вокс — перед собой он видел Бога. И должен даже вставать с уважением.       Он прикоснулся губами к самому темному, почти чернильному синяку над ключицей. Он чувствовал текстуру, температуру, отдачу: горячая, слегка припухлая кожа — боже, он был готов душу свою сейчас Аластору отдать, мольбы — минимум действий, которые он мог предпринять. Он услышал, как где-то над ним изменился ритм дыхания. Не сбился, а просто стал глубже. Как и их невербальный разговор. — Мой, — прошептал Вокс в ту самую точку, и слово потерялось в тепле кожи. Это была его работа, его грех.       Его руки поднялись, обхватив Аластора за талию, впиваясь ногтями в чужую кожу. Он притянул его к себе, и связанный не сопротивлялся, позволив наконец-то нарушить границу — примкнуть к святому хотя бы руками. — Любуюсь, — выдохнул Вокс, прижимаясь лбом к той самой непослушной веревочке, — И, блять, каюсь.       Он не каялся в том, что связал — скорее в том, как плохо он это сделал. В том, что не сумел превратить боль в искусство. В том, что его голод всегда оказывается примитивнее, чем могла бы быть его жестокость. Аластор положил ладонь на его затылок, пальцы впутались в короткие волосы. — Вот и хорошо, — произнес он тихо. Впервые Вокс слышал этот голос без ядовитой приторности. Впервые он чувствовал настоящее. И то твердое, что уткнулось ему в бедро — было самым ярким доказательством, — Видишь, это настоящая цена пересечения границ.       Его пальцы слегка сжались, направляя взгляд Вокса вверх, к своему лицу. Без очков черты Аластора были размыты, но взгляд — тот самый, жадный — пронзал даже эту дымку. — Ну и что теперь? Загладишь свою вину?       Вокс смотрел на него, на этот размытый, но оттого не менее могущественный лик. И нашел ответ не в словах, а в действии: он снова наклонился, но теперь его цель была иной — он хотел извиниться. Его зубы легли на край одного из узлов, на переплетение веревки и кожи. Он не кусал — сжимал и удерживал, как самый послушный пес, который наконец-то поймал добычу и покорно несет своему хозяину.       Он держал. И в этой держащей челюсти, в этом его манифесте, была новая граница.       Аластор замер. И на этот раз его дыхание все-таки сбилось.       Его толкают на кровать. Вокс пытается смазать все веревки, водя ладонями по телу или, быть может, извиниться за их наличие как таковое. Он зализывает синяки, ссадины, которые натворила его дешевая веревка и неумелые руки.       Тихий стон, сорвавшийся с губ Аластора, был не похож ни на что, что Вокс слышал от него прежде: обычно радиозвезда пестрил громкими выражениями, сарказмом, чистой доминацией — сейчас это было больше похоже на пуск победных фейерверков.       Вокс лизал, кусал, целовал — завоевывал границы. Каждый синяк, каждая красная полоса становились личной победой. Он был варваром, разграбляющим святой город, а его добычей была сама эта боль, это свидетельство влияния. Язык скользил по горячей коже, солоноватый от пота, с горьким послевкусием крови из мелких ссадин. Он впитывал Аластора всеми органами чувств, пытаясь растворить в себе, сделать частью собственной географии.       Аластор лежал, откинув голову, смотря куда угодно, лишь бы не на Вокса. Его руки, когда-то душившие искусителя, теперь беспомощно вцеплялись в голый матрас, пытаясь найти хотя бы там точку опоры. — Довольно! — выдохнул Аластор, пытаясь приподняться на локотках. Его просьба терялась в хриплом дыхании. Все-таки да остались границы.       Вокс поднял голову и Аластор смог впервые на него посмотреть по-настоящему. Его губы блестели, а без очков гетерохромия на глазах выглядела чересчур соблазнительной. — Нет, — просто сказал Вокс. И это было не хамство, а тупая констатация факта. — Мы что-то про активное согласие говорили. — Тоже нет, — он приподнялся, переводя дух, и его интерес упал на боксеры, туго натянутые на бедрах Аластора, на четкий, невозможный рельеф под тканью. Вот показатель его границ, святости и доминантности — ложь. Правда была в том, что Аластор был возбужден. Возбуждён им.       Это было лучше любой словесной победы. Лучше любого унижения.       Вокс прижал ладонь к тому месту, ощущая ответную пульсацию, жар. Аластор вздрогнул всем телом, и это было прекрасно. — Вот оно, — прошипел Вокс, наклоняясь к его уху, — твое активное согласие. Граница, которую ты сам разрешил мне пересечь.       Он не спешил ничего снимать. Давил ладонью, растирая, внимательно следя за реакцией: как Аластор закусывает губу, как его веки дрожат, как мышцы живота напрягаются в тщетной попытке сохранить контроль. — Боже, ну ты можешь… — это звучало как проклятие и молитва одновременно. — Молчи, — оборвал его Вокс, и его слово было абсолютным, — Ты все сказал. Своими… — он снова надавил, и Аластор аж приподнял бедра от кровати, — реакциями.       Это можно было назвать местью. Местью горячей, щедро приправленной любовью. Местью за то, что Аластор заставил его любить.       Он освободил одну руку от боксеров, не снимая их до конца, лишь обнажив то, что так отчаянно требовало внимания. И снова опустил голову, но на этот раз его цель была не рана, а самый уязвимый рубеж.       Аластор издал звук, похожий на рык и на стон. Его руки сорвались с плоскости матраса и впились в волосы Вокса, не отталкивая, а прижимая, удерживая, закрепляя его в этой точки максимального поражения и истинного наслаждения. Его ноги согнулись в коленях, чтобы прикрыть разгорячённого.       Вокс делал это не как любовник, а как мигрант, который наконец-то смог найти источник, бьющий истинной сущностью страны. Он смотрел на местные достопримечательности: каждую реакцию, каждый сдавленный звук, каждый судорожный вздох. И находил он в суверенитете извращенную нежность.       Святость Аластора окончательно обличалась в демона. Нимб сгорел в живой страсти, а крылья плотно прижали веревки. Остался только человек — даже сердце билось.       И когда контроль Аластора окончательно рухнул, когда его тело выгнулось в немом крике, а пальцы конвульсивно сжались на волосах Вокса, тот не отстранился. Он принял все. Вместе с кусками границ и святости.       Он поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони, и посмотрел на лежащего Аластора — тот испытал весь спектр эмоций и извращений на своем теле. Грудь вздымалась прерывисто, по лицу стыдливо текли капельки пота.       Вокс медленно, ловя вторую волну кайфа, начал развязывать узлы. Они поддавались легко, словно тоже сдались. Он не снимал веревки — просто ослабил.       Аластор открыл глаза — они были мутными, лишенными обычной остроты. Он смотрел на Вокса, но, казалось, не видел его.       — Ну что? — тихо спросил он, — Теперь ты понял, где проходит настоящая граница?       Аластор не ответил. Он просто потянулся к нему ослабевшей рукой, провел пальцами по щеке — жест непривычно нежный, почти даже с любовью. И в этом была месть куда полная, чем любая, о которой мог мечтать Вокс.       Граница была не между ними — она всегда была внутри Аластора. И Вокс только что прошел по ней, как по красной ковровой дорожке, оставив за собой выжженую, но освобожденную землю.       Аластор, немного придя в себя, скользит пальцами по чужому торсу. Они предательски подводили, дрожью нащупывали поясок пижамных штанов Вокса. Движение было не требовательным, не властным — вопросительно-усталым. Как будто Аластор искал единственный знакомый смысл — тело другого.       Вокс замер, затаив дыхание с нетерпением. — Ты… — начал Аластор, и его голос был хриплым, разбитым, словно после долгого молчания (коим и являлся), — все испортил.       Он размышлял об их балансе сил, о картах, о невинном и неприкасаемом нимбе, о границах. Вокс взорвал одним дерганьем, а потом добил ртом, но не через слова, а через чрезмерную настоящесть.       Вокс закатил глаза, накрывая своей широкой рукой хрупкую аластровую, прижал к бедру, давая ощутить напряжение мышц, жар, который был в нем тоже, и тоже прятался под тканью. Разрешение. Приглашение.       Аластор проглотил остатки границ и медленно, неуверенно, завел руку под резинку. Его прикосновение было таким же размытым, как сейчас мир для Вокса без очков — нечеткое месиво. Он касался осторожно, как побежденный монарх, исследующий территорию. Территорию, которую он только что с таким трудом сдал.       Вокс наклонился, прижавшись лбом к его плечу. Он чувствовал, как дрожат пальцы, как неуверенно они скользят по коже — вторжение достигло самой сердцевины. Аластор впервые был в смятении, созданным собственными действиями. — Ничего я не испортил, — выдохнул Вокс, держась от стонов, — Я просто показал тебе, что за твоими границами — пустота.       Он ерзал бедрами навстречу, приписывая себя к соучастию. Соучастию греха. Соучастию в той пустоте Аластора.       Аластор довольно хмыкнул, когда его пальцы наконец обрели цель. Его движения стали увереннее, но без привычного садизма или контроля. Он делал это с нежностью любимого человека.       Он смотрел на Вокса, и в его мутных глазах медленно проступало осознание: их границы не стёрлись завоеванием, они стёрлись, потому что стали единой страной. Общая территория опустошения и голода, на которой они оба принимают добровольный мир. — Ненавижу тебя, — шептал Аластор, но его рука двигалась быстрее, жестче, возвращая себе контроль.       Вокс ухмыльнулся, захватывая его губы в поцелуй, больше похожий на змеиный укус. — Знаю, — прошептал он между, — Потому что только здесь ты забываешь про границы.       И когда он тихо, почти бережно, снял напряжение, они оба лежали, сплетаясь в клубок из усталых конечностей, спутанных веревок и общего запаха. Границы исчезли не потому, что их стерли, а потому, что в них больше не было нужды. Осталось только приграничье — опасная, зыбкая, липкая полоса, где они и встретились. Навсегда. — Не думаешь, что пора уже называть это отношениями? — Аластор все еще хрипел, прямо как после утреннего шоу на радио. — Вау, чтобы начать встречаться, нужно было всего лишь тебя связать? — глаза Вокса сильно перенапряглись без очков, так что он в данный момент мог только слушать. — Забудь. Я передумал.       Вокс лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как его собственное сердце медленно возвращается к нормальному ритму. Вопрос повис в воздухе, как неразорвавшаяся бомба.       Слово «отношения» казалось таким же чужим и неуместным в их вселенной, как «брак» или «семейный ужин». Оно не вписывалось в ландшафт веревок, синяков и уничтоженных границ.       Аластор лежал рядом, отвернувшись, его спина — напряженная арка, еще одна стена. Просто стена, которую ты мог преодолеть. — Зато я не передумал, — наконец выдавил Вокс, говоря будто в подушку, — Просто забыл, как это — называть вещи своими именами. Мы как-то миновали, понимаешь, этот этап. Перескочили сразу… Вокс бесстыдно подцепливает красную веревочку. — В хроническую вражду с элементами садомазохизма и редкими вспышками… у меня словарного запаса на это не хватает, — закончил он. Аластор не повернулся. Но его плечо, лежавшее рядом, слегка дернулось — то ли от смешка, то ли от судороги. — Прекрасное определение. Можно выгравировать на обручальных кольцах, — его голос вернул себе оттенок знакомой, ледяной язвительности, но в нем теперь чувствовалась трещина усталости, — «Любовь, верность и хроническая вражда с элементами садомазохизма».       Он выпутался из клубка того напряжения, что было на кровати. — Матроса хуже, чем ты, мне действительно не найти, — произнес Аластор, после секундной задержки, — Портишь атлас, перетягиваешь веревки, пытаешься развязать войну там, где было достаточно лишь показать паспорт, — он пытался найти нужные метафоры.       Вокс не оборачивался. Рука, сжимавшая рубашку, разжалась. Он чувствовал, как тело накрывает новой дрожью, но в этот раз настолько человечной, что хотелось блевать. — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, все еще глядя в стену. — Я хочу сказать, — Аластор откашлялся, и это прозвучало почти неловко, — что если нам правда нужны эти «отношения»… С договорами, визами и прочей бюрократией, — он решил дополнить после секундной задержки, — То, пожалуй, я не против рассмотреть заявку. На вид на жительство. Постоянный, с продлением и последующим гражданством. При условии, что ты пройдешь курсы по шибари.       Вокс медленно обернулся. Аластор сидел на кровати, обхватив колени. Веревки все еще болтались на его теле, но теперь он смотрел на них с каким-то озадаченным любопытством, будто впервые видя. Его нимб из спутанных кудрей съехал набок. Святости не было и в помине. Был просто человек. — Это… — Вокс попытался найти сарказм, насмешку, ловушку. Не нашел, — Это самый ужасный вариант признания, который я когда-либо слышал.       Аластор взглянул на него, и в уголке его глаза дрогнула застенчивая неуверенность. — Я не практикуюсь в сентиментальной чуши. Это мой первый раз. Считай, что тебе повезло.       Вокс не выдержал. Сначала это был сдавленный смешок. Потом — настоящий смех, как тогда смеялся Аластор на ковре.       Аластор сначала смотрел на него с недоумением, потом его собственные губы дрогнули. Не в привычной язвительной усмешке, а в настоящей, небольшой нерешительной улыбке — она меняла все его лицо в лучшую сторону. — Ты смеешься над моим предложением? — спросил он, но в голосе уже не было угрозы, было лишь легкое игривое негодование. — Я смеюсь над тем, — выдохнул Вокс, утирая слезу, — что мы оба — полные идиоты. Мы могли бы просто встречаться. Все как у людей: свидания, ужины, цветы. — Цветы вянут, — фыркнул Аластор, уже возвращаясь к себе, — А хороший узел, при должном уходе, может служить до самой смерти. Это практичнее. — Боже, я действительно тебя люблю, — выпалил Вокс, и слова выскочили сами, без разрешения. Он проверял уже новые границы.       Повисла тишина. Аластор отвел взгляд, а его пальцы нервно перебирали конец веревки. — Это принимается к сведенью, — пробормотал он. Потом взглянул на Вокса исподлобья, — Но если ты когда-нибудь расскажешь хоть одной душе, что я согласился на что-то, отдаленно похожие на «отношения»… Я превращу твою телестудию в груду пепла и построю радиовышку.       Вокс улыбнулся совершенно как дурак. — Договорились.       Он подошел к кровати, сел рядом и в последний раз огладил Аластора. Нежно, без спешки, начал развязывать финальные узлы.       Аластор наблюдал за его руками, потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, положил свободную руку Воксу на колено. — Ладно, географ, рисуй. Только смотри, чтобы границы были четкими, — тихо сказал он, — А то привык я… Немного к другому. — Не будут, — снова обрывает Вокс, снимая последнюю петлю. Кожа под ней была покрасневшей, но уже не белой от перенапряжения, — Размытые будут. Когда очки снимаешь, вот так же. И знаешь что?       Он поднял глаза, встречая взгляд Аластора. Красный встречал красный. — Мне это пиздец как нравится.       Прошло полчаса. Или час. Время с любимыми всегда почему-то текло по-другому. Аластор лежал на спине, глядя в потолок. Веревки были сняты, сложены в странно аккуратную кучку на прикроватном столике — как будто не орудие пытки, а важный, но пока непонятный артефакт. Вокс вернул очки и теперь ворочался рядом, пытаясь поймать удобное положение. — Не могу поверить, что ты крахмалишь простыни, — внезапно сказал Вокс в тишину, — Это же адский труд. — Ад, дорогой мой, — не открывая глаз, ответил Аластор, — это как раз отсутствие крахмала в нужных местах.       Вокс фыркнул. Потом притих. — А твои синяки. Нужно что-то… мазь какую-нибудь? — Они останутся, — просто сказал Аластор.       Он повернулся на бок, к Воксу. Придвинулся ближе, положив голову на то самое место на подушке, которое Вокс когда-то очерчивал пальцем как нейтральную территорию. Теперь она была просто их.       Вокс замер, потом медленно обнял его за плечи, осторожно минуя самые темные пятна. Его пальцы легли туда, где кончалась кожа и начинались следы от веревок. — Завтра, — прошептал Аластор уже в полусне, его голос терялся в шелесте атласа, — я записываю тебя на мастер класс по шибари. Это будет первым пунктом нашего договора. — А вторым? — так же тихо спросил Вокс, чувствуя, как по его груди разливается тепло, не имеющее ничего общего с похотью или яростью. — Вторым… будет завтрак. Без тонального крема.       И Вокс, прижавшись подбородком к макушке Аластора, впервые за долгое-долгое время почувствовал, что стоит не на приграничье, а дома. Даже если дом этот был построен на выжженной земле и охранялся демоном с радиоголосом.       Вокс наконец понял великую, простую истину: личным границам действительно стоит уделять особое внимание. Хотя бы для того, чтобы точно знать, какие из них стоит навсегда стереть.