Парень из кофейни

Время для шатена перестало течь. Оно проносилось вихрем, сметающим границы между «было» и «будет», оставляя лишь густой осадок вечного «сейчас». Его жизнь была ритмом, отбиваемым кофемашиной. Утром — размеренный стук сердца: пары, голоса преподавателей, шелест страниц. Мысли пытались ухватиться за формулы, за даты, за теории, но уже к третьей паре начинали уплывать, подгоняемые внутренним метрономом: скоро смена, скоро смена. А потом наступала вторая жизнь. Университетский рюкзак, пахнущий лекциями и буфетной слойкой, сменялся на фартук, пропахший горьковатой сладостью жженых зерен. Здесь время сжималось и ускорялось до головокружения. Каждый заказ — это крошечная жизнь, рождающаяся и завершающаяся в его руках. «Двойной раф на кокосовом, без сахара» — поворот к сиропам. «Латте с имбирным сиропом, побольше пенки» — шипение парогенератора. Минуты превращались в череду лиц, улыбок, сдачки, звонких «спасибо». Закат за огромным окном кофейни наступал внезапно, как падение шторы: еще секунду назад за столиком у витрины девушка дочитывала главу, а теперь в стекле отражаются только огни фонарей и его собственное уставшее лицо. Возвращался он в свою недавно снятую студию уже в другом времени, в ночном, густом и вязком. Дорога была тоннелем между реальностями. Улицы, пустые и звонкие, вымывали из него шум кофейни, оставляя тишину, в которой гудели усталые мышцы. Он чувствовал себя маятником, раскачивающимся между двумя полюсами: миром умственного напряжения и миром физического труда. Ни там, ни здесь не было места просто быть. Дни более не имели имен. Понедельник отличался от четверга лишь расписанием пар и тем, в какой угол кофейни падал вечерний луч солнца. Суббота была не днем отдыха, а долгим, ровным забегом на восемь часов. Воскресенье — короткой передышкой, которая утекала сквозь пальцы, как вода: нужно было сделать то, на что не хватило сил в неделю — стирка, уборка, попытка открыть учебник. Попытка, часто тщетная, потому что веки сами слипались, а мозг отказывался думать. Иногда, в редкие секунды затишья — пока варится эспрессо или пока профессор ищет загрузочную флешку, — на него накатывало странное ощущение. Будто он наблюдает за своей жизнью со стороны. Вот он, студент Илья. Вот он, бариста Илья. А где же просто Илья? Тот, кто мог бы пойти погулять без чувства вины, посмотреть фильм, просто посидеть в тишине? Тот человек, казалось, остался где-то далеко в прошлом, в другом измерении времени, где часы шли медленно. Он засыпал, едва касаясь головой подушки, и просыпался от вибрации телефона под щекой. И снова маятник качнется. Вихрь закрутится. Кофемашина взвоет, зашипит паром, отмечая новый виток в этом бесконечном, стремительном цикле, где недели пролетали, как один долгий, очень уставший день. Несмотря на то что работал «У Лектора» он не так уж и долго, его знатно успела замучать вся эта суматоха. Спокойная жизнь теперь только снилась в тех самых желанных снах.

***

Следующее утро задалось не самым лучшим, все поставленные ночью будильники с утра были не услышаны, лишь единственный на 8:30 смог вытянуть шатена из манящего и не отпускающего его сна. Нехотя разлепив глаза он потер их тыльной стороной ладони, после поднеся запястье к лицу посмотрел на часы. 8:43 красовавшееся на них явно не обрадовало Илью, несколько секунд пребывая в смятении он опомнился и резко встал начиная бегать по квартире в сборах. Переодически стукаясь о косяки и запинаясь о собственную ногу он все же успевает собраться за незначительное время. Сейчас на дорогах самый разгар час-пика так что бежать на остановку было бы не лучшим решением. Мельком заглянув на свой банковский счет, Яцкеев заказал себе такси. Параллельно всему этому телеграмм разрывался сообщениями от старосты и Леонтьева, который явно негодовал почему его друг «ботаник» опаздывает. Закидывая на плечо рюкзак, в который он предварительно натолкал каких попало тетрадей, Илья выходит в прихожую своей студии, которая, конечно размерами толком ни на что не походила. Хватает с вешалки куртку после обувается и вылетает из дома, чуть не забыв закрыть дверь.

***

Илья захлопнул дверь подъезда, и холод вцепился в него сразу, без предупреждения — как должник, у которого кончилось терпение. Воротник куртки предательски лег на плечи, открывая шею. Ветер тут же залез под шарф, обжег кожу, и Илья дернулся, будто его ударили. Двор спал. Фонарь у скамейки мигал нервно, сбивчиво, словно тоже опаздывал и никак не мог проснуться. Где-то лаяла собака, но даже лай звучал зябко, сквозь зубы. Такси стояло у сугроба, чуть криво, как будто тоже не выспалось. Илья рванул ручку, нырнул внутрь и только там позволил себе выдохнуть. — Здоров, — сказал водитель, не оборачиваясь. Илья не ответил. Он просто смотрел, как на стекле тает его дыхание, оставляя мутные разводы. Пальцы дрожали, когда он пытался расстегнуть молнию. Замок заело. — Куда едем? — Университет, — голос сел. Илья кашлянул в кулак. — Шанинка Водитель кивнул, бросил взгляд в зеркало заднего вида. Темнота скрадывала лицо, но Илья все равно отвернулся к окну. Машина тронулась. За стеклом плыли чужие жизни: горел свет в аптеке, где фармацевт зевала над витриной; тетка в пуховом платке тащила санки с продуктами; парень в такой же дурацкой куртке бежал через дорогу, матерясь беззвучно, одними губами. Илья представил, что сейчас в триста пятой аудитории включают свет. Староста раскладывает ведомости. Кто-то греет руки о кружку с кофе, кто-то лениво спорит с соседом, у кого списать домашку. А Илья здесь, замерзший, злой, в салоне, пропахшем дешевым освежителем и чужим табаком. Он опустил взгляд на телефон. Экран вспыхнул, осветив ладонь. Слава все так же не унимался, так что пришлось ответить. @BEBRA_bust Илья ебучий рот ты где, тебя препод потерял 08:47 @BEBRA_bust Да и не только препод 08:48 @BEBRA_bust Ты гдее? 09:26

@Exile_01

Скоро буду, я проспал

09:27

И зачем-то сразу убрал телефон в карман. Врать, глядя в темноту, было легче. Водитель молчал. Радио шипело сквозь помехи, ведущий обсуждал пробки. Илья слушал вполуха, прижимаясь виском к ледяному стеклу. Холод пробирался сквозь стеклопакет, сквозь капюшон, сквозь кожу — куда-то внутрь, где уютно сворачивался клубком. Он вдруг подумал: хорошо, что никто не видит его сейчас. Хорошо, что темно. Потому что это утро было не для чужих глаз. Только для него, для водителя, который давно перестал удивляться опозданиям, и для города, которому плевать, успеешь ты или нет. Такси замерло на светофоре. Илья закрыл глаза. Секунда. Другая. Где-то впереди ждали пары, голоса, списки. А здесь — только холод, пустота и стекло, на котором его дыхание таяло быстрее, чем находило ответы. Настроения совсем не было, на карте оставалось не так много денег, так что каждые спонтанные затраты отзывались неприятным чувством где-то внутри. Выплата зарплаты будет только на следующей неделе, а до той еще предстояло дожить. Шатен никогда не скидывал проблему с финансами на родителей, несмотря на то что их семья всегда была в достатке. Отец Яцкевича всегда был сторонником самообеспечения и прививал это своему сыну. «Если будешь стараться то у тебя все будет» эти слова отзывались эхом в его голове каждый раз когда дело доходило до каких то работ, именно поэтому Илья выжимал все из себя, стараясь превосходить не только остальных, но и свое внутреннее «я» в первую очередь. Машина подъехала к парковке, парень поблагодарил водителя после вышел из машины чуть не забыв свой рюкзак в салоне.

***

Двадцать минут. Экран телефона погас, и Илья сунул его в карман, оставив цифровую пыльцу на подушечках пальцев. Коридор жил своей жизнью — той самой, что начинается, когда глохнет эхо последнего звонка. Здесь не было тишины. Тишина — это нечто живое, а здесь воздух стоял, как вода в стакане, которым не пользовались месяц. Он не давил на уши, нет. Он высасывал. Лампы дневного света гудели на частоте, от которой хотелось вытряхнуть собственный скелет, но этот гул был настолько привычным, что мозг упрятал его в слой «не слышу». Оставалось ничто. Пластиковые подошвы Ильи прилипали к линолеуму с чмокающим звуком, слишком громким в этом вакууме. Каждый шаг отдавался в позвоночник, и казалось, что стены, выкрашенные в цвет выдохшейся «Кока-Колы», сужаются. Двадцать минут — это вечность. Достаточно, чтобы рассмотреть каждую царапину на краске радиатора. Достаточно, чтобы осознать: за двадцать минут в многоэтажке кто-то умрет от инсульта, а здесь — за этой дверью с номером 305 — Вышка решает судьбы дифференциалов. Сквозь матовое стекло пробивался голос. Не слова, а интонация — нудная, монотонная, как работа дрели у соседа. Преподаватель вычерчивал на доске невидимые иксы. Илья представил, как мел крошится, оставляя белую пыль на костяшках пальцев. Проходя мимо очередных дверей он сел на пуфик одиноко стоявший посреди пустого коридора. Достав из кармана почти севшие наушники он включил музыку позволяя себе забыться еще на 10 минут. . . . От бездумного листания ленты инстаграмма его отвлекла рука коснувшаяся его плеча. Кто то его потревожил. Дернувшись от неожиданности шатен поднимает глаза замечая на себе взгляд голубых глаз. Неожиданно. Холодными пальцами убирая наушник из правого уха, он ставит песню на паузу, и через несколько мгновенный молчания тишину прерывает Саша. — Ты чего тут сидишь? У вас же вроде пара — убирая руку с плеча Ильи он садится рядом смотря на свои часы прикидывая время до звонка — Ну.. Я проспал, — замявшись тихо сказал Илья боясь рушить тишину коридора — А ты чего тут? — Нам ко второй, препод заболел — Саша был заметно чем то измотан, откидывая голову назад он протирает переносицу пальцами томно вздыхая — Планируешь идти к горрилычу на хату? — продолжил брюнет — Слава заставляет идти, а вообще не очень хочется — окончательно убирая наушники в кейс он мельком смотрит на собеседника, поймав на себе ответный взгляд сразу же отворачивается — Я думаю тебе стоит развеется.. — Ермолаев замолчал подбирая нужные слова — а то выглядишь ты, уж больно заебавшимся А ведь он говорил правду, но что поделать, кто говорил что будет легко? Илья лишь кивает на его слова не решаясь продолжать диалог. Тишина повисшая между ними давила, не так как было до этого. Чувствовалась недосказанность. Звон прервавший это молчание был спасением для них двоих. Коридоры сразу начали наполняться учениками, Илья не став вставать с места старался выцепить из толпы Леонтьева. Заметив это, Саша махнул рукой, на это движение к нему сразу подошел Слава . — Сидят голубочки, — со стебом начал Бустер подходя к Яцкевичу прописывая хороший подзатыльник — Бросил меня среди этих фриков — загладив место удара он пригрозил кулаком, после чего посмеялся с негодования шатена — Але, я единственный раз опоздал, и уже я враг народа, имей совесть Леонтьев — Илья закатил глаза после показав Славе средний палец Наблюдая за ними Саня молча улыбался.

***

Последняя пара лопнула, как перетянутая струна. Секунду назад в аудитории еще жил Шум — с большой буквы, тот самый, что склеивает листы методичек и забивается в уши ватой, — а в следующую дверь распахнулась, и Шум выплеснулся в коридор уже Людьми. Илья шел, не глядя по сторонам. Поток сам выносил его к лестнице, как течение выносит щепку. Справа кто-то истерично доучивал билеты, вжимаясь в подоконник, слева компания первокурсников обсуждала, у кого хата свободна. Слово «хата» ударилось о кафель и разбилось на десяток интонаций. Слава нагнал его уже на выходе. — Ты как с того света, — сказал он, пихнув плечом. Куртка нараспашку, шнурок на капюшоне развязан, волочится по грязному полу, но Славе плевать. Ему всегда плевать. — Завис? Илья дернул плечом — то ли сбрасывая руку, то ли соглашаясь. Турникет на выходе вздохнул устало, пропуская их в промозглый декабрь Воздух здесь, снаружи, был другой. Не тот стерильный, мертвый, что висел в коридорах, — живой, сырой, с нотками жженой резины от припаркованных машин и недавно выпавшего снега, прилипшего к асфальту. Слава потянулся, хрустнув позвоночником. — «Кофеин»? Это не было вопросом. . . . В «Кофеине» пахло корицей и вчерашней выпечкой. Бармен — вечно сонный парень в дурацком клетчатом кепи — узнал их и кивнул на привычные места у окна. Илья опустился на скрипучий стул, как в омут с головой. Слава рухнул напротив, распластавшись по столешнице. — Капучино, — выдохнул он в столешницу. — Два. Нет, три. Один я выпью по дороге. Илья молчал, разглядывая конденсат на стекле. Снаружи смеркалось рано, как всегда в декабре. — Ну, — протянул Слава, когда перед ними возникли чашки. Он отхлебнул, обжегся, зашипел, но продолжил. — Ты так и не рассказал. Вчерашнее. — А что вчерашнее? — А то ты не знаешь. — Слава подул на кофе, глядя поверх кружки. Глаза у него были темные, с прищуром человека, который всегда знает чуть больше, чем говорит. — Ленка на стол залезла. Кравцов проспорил ящик и слился. Никита притащил этого… как его… с гитарой. Который только три аккорда знает. — Четыре, — поправил Илья. — О, ожил. Тишина. Не та, гнетущая, университетская, из мертвого воздуха и гудящих ламп, — а своя, теплая, отвоеванная. Илья наконец оторвал взгляд от окна и взял чашку. Кофе обжег ладони. — Ты видел, как она танцевала? — спросил он. Слава присвистнул, откинувшись на спинку. — Так вот в чем дело. Ну видел. И что? Илья пожал плечами. За окном проехала машина, фары скользнули по лицу, выхватив из полумрака скулы, переносицу, тень под глазами. — Ничего. Просто танцевала. Слава допил свой капучино в три глотка и принялся за второй, который обещал выпить по дороге. Пальцы у него были в синих пятнах — вчера они с параллелью красили стену в актовом зале. — Уже на днях мы собираемся, помнишь? —вдруг вспомнил брюнет переводя взгляд с кружки на Илью — Да, помню, мне уже напомнил .. Саша.. так ведь его зовут? — как будто спрашивая у самого себя сказал шатен — Так так, ну ладно, ты с работы там отпросись, скажи что жопу рвет как надо — улыбнувшись сказал Леонтьев — Я со сменщиком уже договорился, так что все будет

***

Зимний вечер накрыл город не постепенно, а вдруг — как тяжелое одеяло, которое набрасывают с головой, и уже не видно, где небо, где асфальт. Илья вышел из метро, и первое, что ударило в лицо, — ветер. Не злой, нет, скорее усталый, перебродивший, с привкусом соли и выхлопных газов. Снег не падал, он висел в воздухе, мелкий, как просеянная мука, не решаясь лечь на землю. Светофор моргал красным через раз, уставший за день, как и все вокруг. Илья поднял воротник и пошел. Район, куда он переехал три недели назад, еще не стал своим. Дворы здесь жили по другим законам — не те, где прошло детство, с прокуренными лавочками и качелями, на которых уже два года нет сидений. Здесь было тише. Дороже. Чужая тишина, которую еще предстояло приручить. Он свернул в арку. Снег здесь лежал нетронутый, лишь пунктир следов к соседнему подъезду. Под ногами — хруст, который в этом вакууме казался неприлично громким. Где-то на седьмом этаже горел теплый желтый квадрат, задернутый шторой. Чей-то вечер. Чья-то жизнь. Подъездная дверь открылась тяжело, с протяжным стоном пневматики. Внутри было тихо, как в аквариуме. Лампочка над лифтом мигала, умирая медленной смертью, и тени от перил ложились на стены частоколом. Лифт пах чужими обедами и влажной тряпкой. Илья нажал шестой, прижался спиной к холодной стене. Кабина дернулась и поползла вверх с визгом, от которого хотелось зажать уши. Ключ провернулся в замке не сразу — заклинивало, и Илья каждый раз забывал приподнять дверь. Щелчок. Щелчок. Есть. Внутри было темно и пахло новостройкой — бетоном, шпаклевкой и чем-то химическим, что въелось в стены и не выветривалось. Илья нашарил выключатель. Свет зажегся не сразу, сначала моргнул, словно сомневаясь, стоит ли. Он еще не знал, будет ли этот дом когда-нибудь пахнуть им. Заполнится ли его голосом, шагами, тихим смехом в трубку телефона поздно ночью. Но сейчас, в этот момент, между метро и завтрашним утром, здесь было спокойно. Так спокойно, как бывает только на нейтральной полосе. Когда ты еще не свой, но уже не чужой.