Глава 26
20 декабря 2025 г., 21:57
Через неделю. Санаторий, подведомственный Специальной секции.
Чжоу Хуэй попробовал суп и сказал:
— Так нельзя. Всё в глутамате натрия (味精 — китайское название усилителя вкуса, часто ассоциируется с дешёвой едой). Так плохо для больного. У твоего красавчика повреждены внутренние органы, а не то что я родил ребёнка и молоко не идёт. Зачем тебе столько карасей и костей?
— … — Юй Цзинчжун покорно спросил: — Я заказал из отеля при воинской части. А что тогда готовить?
— Чжоу Хуэй это человек, который всегда рад поучать других.
Он отличался от Чу Хэ, который всё рассчитывал за тебя, но никогда ничего не говорил. Чу Хэ не проявлял особого интереса ни к чему, тогда как у Чжоу Хуэя интересов было множество. Стоило только задеть ту тему, которая его увлекала, и он с радостью делился тем, чем гордился больше всего.
— При уходе за больным самое главное — восполнять кровь и ци (养血补气 — иероглифы: 养 — питать, 血 — кровь, 补 — восполнять, 气 — жизненная энергия; даосская концепция восстановления сил через еду и практики). И главное в супе не вкус, а питательность. Все эти усилители и приправы бесполезны. Если есть деньги купи две пятисотилетние женьшеневые корешки (人参 — женьшень). Я знаю торговцев с Чанбайшаня (长白山 — горный хребет на границе Китая и КНДР, знаменит диким женьшенем). Насчёт цен не знаю, но товар точно настоящий. Если нет денег вари чёрную курицу (乌骨鸡 — порода кур с чёрной кожей, мясом и костями, считающаяся сильным тоником в традиционной китайской медицине) и чёрную рыбу (黑鱼 — вид хищной пресноводной рыбы, также используемый в восстановительной диете) дома на медленном огне, пока кости и мясо полностью не растворятся. Добавь побеги бамбука и ягоды лycию (枸杞 — плоды дерезы обыкновенной, «волчья ягода»), варите, пока не останется всего одна маленькая чашка. Больному по одной чашке в день и будет очень полезно.
Чжоу Хуэй поднял термос:
— Вот этого наварили из чёрной курицы с пятисотилетним женьшенем. Даже кусочек размером с ноготь мизинца и то достаточно. И самое важное — огонь. Не смей использовать электроплиту или скороварку! Двадцать минут на электричестве и два дня на медленном огне, разве можно сравнить питательность?
Юй Цзинчжун кивнул, впитывая мудрость. Они вместе поднялись по ступеням санатория, прошли через оживлённый холл и направились к лифту.
Чжоу Хуэй продолжал наставлять:
— Не думай, что это отнимает много времени. На самом деле никаких усилий. Просто смотри за огнём. Подумай сам: что твой красавчик получил от тебя? Ты разве богатый чиновник, который может купить квартиру внутри Третьего кольца (三环 — условное название центральной части Пекина) или роскошный автомобиль? Можешь ли увезти его три раза в год по Европам на шопинг? Не смотри так на меня! Ты же отстранён от должности! У тебя нет ни денег, ни будущего. Если не проявить заботу он уйдёт! И молись, чтобы он не слышал золотого правила: «Ни за что не выбирай того, кто просто добр к тебе» (图什么都别图对你好 — разг. ироничная поговорка: «Хочешь выгоду — бери выгоду, а доброта не причина»). Иначе хоть сто чашек супа в день неси, он через минуту наденет тебе рога.
— … — Юй Цзинчжун в отчаянии пробормотал: — У меня к Янь Ланьюю нет никаких… неподобающих чувств…
— Вот и отлично, что так думаешь, — хлопнул его по колену Чжоу Хуэй, явно довольный и понимающий. — Честно говоря, как брат, я должен тебя поддержать. Но совесть не позволяет. Подумай: что у тебя есть? Жалкие сберегательные книжки не в счёт. Взял-таки должность заместителя заведующего, но теперь отстранён. Возраст? Ладно, скажем, «зрелый и заботливый». На деле энергии, как у юноши, нет. Даже неизвестно, сколько раз за ночь справишься… Эх, мне даже за красавчика жаль. Пусть бы выбрал хоть нашего злосчастного шурина (灾舅子 — ироничное прозвище Чжан Шаня)! Тот хоть и глуповат, зато молод, красив и весел. А у тебя ни денег, ни внешности, ни радости в постели. Средний возраст, унылый дядя…
— Чжоу Хуэй! — взревел Юй Цзинчжун. — У Янь Ланьюя ко мне нет таких чувств! Не говори так о нём!
Двери лифта «динь» открылись. Чжоу Хуэй, крепко обхватив Юй Цзинчжуна за шею, вытащил его наружу с похабной ухмылкой:
— Понял, понял. Ничего между вами нет. Совсем ничего. Ты ведь не рыдал у его кровати с сигаретой, не молил о смерти, а он не выкручивал себе руки, чтобы спасти тебя… Ничего. У вас чистая, революционная дружба. Брат всё понимает.
Юй Цзинчжун пытался вырваться, но Чжоу Хуэй не отпускал. Они боролись, проходя по коридору, и врачи с медсёстрами весело приветствовали их. Молодые медсёстры при виде Чжоу Хуэя краснели.
Чжоу Хуэй радостно здоровался с «малышками» и спросил Юй Цзинчжуна:
— Так что, тебя всё-таки снимут?
При этом упоминании Юй Цзинчжун потянулся за сигаретами, но, увидев надпись «Курение запрещено» над входом, сдержался:
— Я в порыве убил того старика. Его фракция хочет моей смерти. Отстранение это всего лишь способ защиты.
— Когда восстановят?
— Не знаю.
Чжоу Хуэй с сочувствием посмотрел на него:
— Как насчёт того, чтобы пойти работать ко мне? Корейцы присылали людей, предлагали пост министра. Восемьсот тысяч юаней в месяц. Хочешь бери должность, я буду твоим подчинённым. Как?
— Не пойду, — уныло ответил Юй Цзинчжун.
— Да ты что такой! — возмутился Чжоу Хуэй. — Ни гибкости, ни жажды наживы! Кто тебя замуж возьмёт? Я хотел продать тебе полкорешка женьшеня со скидкой, но при твоих доходах когда ты его купишь?!
Юй Цзинчжун молча сунул руку в карман брюк Чжоу Хуэя:
— Где женьшень? Давай!
Чжоу Хуэй завопил, прикрывая пах:
— Лао Сы! Лао Сы, выходи! — Юй Цзинчжун сошёл с ума и хочет изнасиловать твоего мужа! Спасай!
Из палаты неподалёку Чу Хэ опустил книгу и прикрыл ладонью лоб: «Прошу тебя, пусть он тебя изнасилует. Вы идеально подходите друг другу».
Чжоу Хуэй одной рукой прикрывался, другой термос. Вскоре он проиграл: Юй Цзинчжун вытащил из его кармана полкорешка белоснежного женьшеня, с чётко очерченными «ножками» и «ручками» (характерная форма качественного дикого женьшеня). Осторожно спрятав его за пазуху, он развернулся и убежал.
Чжоу Хуэй сделал вид, что бежит за ним, но Юй Цзинчжун уже скрылся в палате интенсивной терапии. Сзади доносилось:
— Десять тысяч в год! Со скидкой девять тысяч восемьсот! Оплата картой плюс два процента!
Юй Цзинчжун споткнулся и исчез из виду.
— Бедный чиновник. Даже на свиданиях невесту не найдёт, — вздохнул Чжоу Хуэй, заходя с термосом в палату Чу Хэ. — Дорогой~ чем занимаешься?
Чу Хэ закрыл книгу. Чжоу Хуэй мгновенно прыгнул на него, вырывая том:
— Хе-хе-хе! Знал, что читаешь порнуху, пока никто не видит! Скучал по мужу? Муж может сто восемьдесят раз за ночь, в отличие от Ваньло, который только внешность и даёт! Давай, покажи я прокомментирую… А? — Он перелистал пожелтевшую книгу в традиционном швейном переплёте и нахмурился: — «Бао Ши Цзы» (抱尸子)? «Ши Цзы» (尸子 — «Мастер Ши», древнекитайский философ династии Чжоу) я слышал. А «Бао Ши Цзы» это что?
Чу Хэ вырвал книгу и спрятал в ящик:
— Что ты продал Юй Цзинчжуну?
Чу Хэ сидел в кресле у кровати в тонкой пижаме. Он слегка прищурился, глядя на Чжоу Хуэя. Для возраста этого человеческого тела кожа и фигура были в идеальном состоянии. Линии плеч, спины и талии были стройными и прямыми. Из-под рукава виднелась мускулистая рука. Ноги длинные и ровные, как у топ-модели.
— О, отдал ему полкорешка женьшеня… — Взгляд Чжоу Хуэя сразу прилип к телу Чу Хэ. Он без стеснения осмотрел его с головы до ног, почти пролив суп.
— Дорогой, — серьёзно сказал он, — почему бы тебе не остаться в этом облике на несколько сотен лет? Мне так нравится.
Чу Хэ едва заметно приподнял бровь, ничего не сказал и взял миску с супом.
— Когда твоё истинное тело не было разрушено, ты всё время появлялся в Форме (法相). Честно, мне было очень тяжело, — продолжал Чжоу Хуэй, усаживаясь на кровать, широко расставив мощные ноги. — Ваньло, который целится в чужих жён и сыновей, не в счёт. Всегда все смотрели только на тебя, игнорируя меня. Кто-то даже осмеливался прямо при мне заигрывать! Как будто законная жена мёртва! И ещё этот Янсаньши Минван (降三世明王 — иероглифы: 降 — подавлять, 三世 — три мира/времени, 明王 — просветлённый царь; гневная форма буддийского божества)…
— Кхе-кхе-кхе! — Чу Хэ поперхнулся. — Чжоу Хуэй!
— О-о! Теперь нельзя упоминать! Двойные стандарты!
Чу Хэ кашлял, стукнул миской по столу:
— Что это за вкус? Что ты туда положил?
Чжоу Хуэй, бросив на него взгляд, полный насмешки и похоти, медленно произнёс:
— …Женьшень, который ты посадил.
Жилка на виске Чу Хэ дёрнулась.
— Точнее, уже не твой. Я же всё это время поливал его. Хотел сохранить на чёрный день, когда тело Юй Цзинчжуна, этого дурака, окочерится. Но после того, как он убил старика, я пошёл к нему. Он сидел у кровати красавчика, курил и говорил: «Чжоу Хуэй, если я умру, не продлевай мне жизнь. Пусть я уйду в цикл перерождений спокойно». — Чжоу Хуэй почесал подбородок. — Такой вот пафос! Я пришёл домой и сразу вырвал женьшень, нарезал и сварил суп.
Чу Хэ деликатно возразил:
— Я всё же считаю, что это мой женьшень.
Чжоу Хуэй тут же парировал:
— То, что ты считаешь, не всегда истина. Например, много лет назад ты считал меня своим секс-партнёром. Считаешь ли так до сих пор?
— … — Чу Хэ подумал: «Я полагаю, время, за которое ты перестал быть секс-партнёром, короче, чем время роста этих двух корней женьшеня». Но он мудро промолчал и покорно сказал: — Ладно.
Чжоу Хуэй сразу возгордился.
Он уже собрался продолжить речь о секс-партнёрах, сбережениях Юй Цзинчжуна и праве собственности на женьшень, как вдруг в дверь осторожно постучали. Тихий голос спросил:
— …Брат? Ты здесь?
Лицо Чжоу Хуэя мгновенно потемнело.
Чу Хэ кивнул, чтобы он открыл. Чжоу Хуэй медлил. Лишь после нескольких стуков и вопроса: «Чжоу! Ты тоже здесь?» — он грубо бросил:
— Здесь! Что надо? Ищешь папочку, как головастик?
Чжан Шунь робко ответил:
— Ля… лягушки размножаются икрой. Они не кормят молоком.
Уголок рта Чу Хэ дрогнул, но тут же лицо стало бесстрастным. Чжоу Хуэй покачал головой, сорвал с двери заляпанный чернильный талисман (墨水符 — даосский амулет, написанный тушью, используется для запечатывания и защиты) и открыл дверь.
Чжан Шунь заглянул. Сначала на Чжоу Хуэя, потом виновато на Чу Хэ:
— …Брат, я проведать тебя.
После того дня Чжоу Хуэй смотрел на Чжан Шуня с нескрываемым пренебрежением. Тот, хоть и чувствовал себя виноватым, каждый день бегал в палату Янь Ланьюя, избегая брата.
Чжоу Хуэю особенно не нравились такие забытые манеры. С Ваньло всё ясно пришёл с оружием, отбери силой. В худшем случае убей и выкинь собакам, в следующей жизни опять убей и выкинь. Но Чжан Шунь, унылый, с повешенной головой, выпрашивающий жалости у брата, того, кого он сам много лет назад отверг, а теперь этот хитрый щенок подбирает и играет с ним, это было невыносимо.
Чжоу Хуэй уже собрался съязвить, как раздался предостерегающий голос Чу Хэ:
— Чжоу Хуэй.
— О-о! Уже жалеешь? В тот день этот щенок наслаждался поглощением звёзд (吸星* — отсылка к приёму «Сихсин Дафа» из уся, поглощающему ци другого), а о тебе не думал!
— Чжоу Хуэй! — рявкнул Чу Хэ.
Чжоу Хуэй закатил глаза, но тут Чжан Шунь протянул руку.
— На ладони с Буддийской Печатью (佛印) были туго намотаны бинты. Каждый сантиметр кожи от пальцев до плеча был закрыт.
— … — Чжоу Хуэй промолчал, фыркнул и бросил: — Заходи.
Чжан Шунь, как провинившийся ребёнок, засеменил в палату и поставил на тумбочку фруктовую корзину, купленную в больничном магазине, ведь пришёл навестить брата с пустыми руками, но испугался и купил самую дорогую.
— Поговорите сами, — Чжоу Хуэй поправил рукава и, глядя сверху вниз на Чжан Эршао, властно произнёс: — Брату плохо. Не задерживайся. Уходи, когда почувствуешь необходимость. — Он помахал талисманом перед носом Чу Хэ: — Это на двери. Не убегай. Не думай, что я забыл.
Дверь «клик» закрылась. Чжан Шунь не выдержал:
— Что это?
Чу Хэ кивнул подбородком.
Чжан Шунь оглянулся и похолодел. На стенах, потолке, даже у изголовья кровати висели жёлтые бумажки с чёрными иероглифами. Выглядело как дом с привидениями.
— Запечатывающий талисман (禁锢符), — сказал Чу Хэ. — Чтобы я не сбежал снова. Висит с тех пор, как вернулись из города H в Пекин. Не трогай. — Он остановил рвущегося сорвать талисманы Чжан Шуня. — Наши дела тебе не понять. Такой талисман тебя убьёт.
— Но он не может тебя запирать! — воскликнул Чжан Шунь.
— Наши дела тебе не понять.
Лицо брата было спокойным, как будто он констатировал очевидное. Перед этой непробиваемостью Чжан Шунь сник:
— Я знал, что ты не дашь объяснений…
Чу Хэ слегка сменил позу в кресле. Длинные, холодные пальцы сложил на коленях и уставился на забинтованную руку брата.
— Как получилось?
Бинты выглядели нормально, но в складках виднелись тусклые, засохшие пятна крови.
Чжоу Хуэй этого не заметил, но Чу Хэ, как любой родитель, сразу всё увидел. Чжан Шунь вспомнил, как брат всё ему давал, терпеливо заботился, вырастил его и горло сжалось.
— Я удалил Буддийскую Печать, — прошептал он с дрожью в голосе. — Кожу не до конца сняли. Пришлось идти в приёмный покои.
Он ждал, что брат ударит стол, разозлится, даст пощёчину. Но Чу Хэ лишь спросил:
— Почему?
Чжан Шунь глубоко вдохнул. Грудь вздрогнула.
Он смотрел на руку, будто видел в бинтах цветы. Наконец прошептал:
— …Брат, Мо Хэ стал таким… Это из-за меня?
