Глава 27
20 декабря 2025 г., 22:22
Чу Хэ смотрел на Чжан Шуня и долго молчал.
С детства Чжан Шуню казалось, что взгляд его брата давит, как тысячепудовый камень на позвоночник, вынуждая опустить голову и сгорбиться. Но сейчас он не хотел сдаваться. Он выпрямил спину, встретил взгляд брата и старался выглядеть спокойным и решительным, хотя спина его была уже мокрой от холода.
— Что тебе сказал Чжоу Хуэй? — наконец спросил Чу Хэ.
Чжан Шунь на мгновение замешкался и покачал головой:
— Этот Чжоу Хуэй мне ничего не говорил.
Эта крошечная пауза уже всё выдала. Чу Хэ прикрыл лоб ладонью и почти беззвучно вздохнул.
— Характер Чжоу Хуэя… в чём-то склонен к навязчивости. Унаследовав это, Мо Хэ проявил черту гораздо ярче. Поэтому, что бы ни сказал тебе Чжоу Хуэй, не принимай близко к сердцу. Мо Хэ стал таким из-за своей природы, а не по чьей-либо вине.
— Брат, — резко наклонился вперёд Чжан Шунь, почти касаясь лица брата, — ты думаешь, мне три года? Что произошло? Почему ты вдруг появился в семье Чжан? Почему так долго был ко мне добр? Я уже взрослый. Какой бы ни была правда я её выдержу!
Но Чу Хэ покачал головой:
— Ты думаешь, что выдержишь, потому что не знаешь, какова эта правда. Только дети кричат, что выросли. Ты видел хоть одного взрослого, который постоянно напоминал бы о своём возрасте?
Его тон был спокоен, но непреклонен. Чжан Шунь знал брата: если тот принял решение, изменить его почти невозможно. Силы Чжан Эршао на это не хватит, он будто ребёнок, валяющийся на полу и требующий конфету, даже если закричит до хрипоты, брат не обратит внимания.
Чтобы повлиять на волю брата, нужна была весомая аргументация. Если аргументов нет, то надо найти его больную точку.
— Два месяца назад Чжан Шунь считал, что у брата нет слабых мест. Этот человек без желаний, с железной логикой и абсолютным хладнокровием, с несокрушимой психикой. Иногда Чжан Эршао злобно шутил про то, не стал ли брат импотентом, чтобы достичь такого состояния, но и тогда думал: даже узнав об этом, брат не испугается: поднятие брови, пожалуй, будет пределом его эмоций.
Но теперь всё изменилось. Чжан Шунь сменил позу, прищурился и, глядя из-под глубоких надбровных дуг, задумчиво уставился на брата.
За эти два месяца произошло слишком многое. Даже если брат и скрывал правду, Ли Ху и Чжоу Хуэй — эти двое «свиней-товарищей» проговорились о многом. Этого хватило, чтобы сложить смутный силуэт прошлого. Теперь оставалось лишь найти в этом неясном очертании точку — точку, которую даже его всемогущий, всевидящий брат не сможет скрыть.
— …Брат, — медленно произнёс Чжан Шунь, тщательно взвешивая каждое слово, если ты ушёл от Чжоу Хуэя из-за Владыки Демонов Ваньло, а потом, не вынеся его, пришёл в семью Чжан, чтобы использовать мои Кости Будды (佛骨) против демонической коррозии… тогда твоя доброта ко мне это из-за чувства вины?
На несколько секунд ему показалось, что он попал в цель.
Выражение лица Чу Хэ действительно изменилось.
Первой реакцией Чжан Шуня было странное, почти эйфорическое возбуждение: «Как приятно заставить этого ледяного, несокрушимого человека выдать эмоцию!» Но тут же его захлестнула волна вины.
Он изо всех сил сдерживался, чтобы лицо оставалось загадочным и непроницаемым.
Но вскоре понял: брат не выглядел страдающим. Напротив он улыбнулся.
— Чжоу Хуэй говорит, что ты иногда очень похож на него в юности, — с усмешкой заметил Чу Хэ. — Действительно похож. Даже такие дешёвые приёмы психологического давления у вас одинаковые.
Чжан Шунь: «……»
— Я действительно имею дело с Владыкой Демонов, но причину я не сказал даже Чжоу Хуэю, не то что тебе. Что до чувства вины… — Чу Хэ снова улыбнулся. — Без меня ваша компания давно бы обанкротилась. Ты бы мог свободно тратить сотни тысяч на женщин? За что мне чувствовать вину?
Чжан Шуню стало неловко. Он прикрыл лицо рукой и откинулся в кресле.
Хорошо хотя бы то, что этот позор случился лишь перед братом, это не так стыдно.
— Иногда связь между людьми предопределена ещё в прошлой жизни. Есть причина будет и следствие. Не нужно чувствовать растерянность, — сказал Чу Хэ. — Я не считаю, что кто-то совершил непоправимую ошибку. Даже Мо Хэ я понимаю: его превратила в это глубоко укоренившаяся зависть и природная вера в зловещую тьму (阴邪).
— Зависть? — удивился Чжан Шунь.
Он вспомнил лицо Павлина-Минвана (孔雀明王) прекрасное, божественное. Рождённый Минваном, восседающий над Тридцатью Тремя Небесами… Чего ему завидовать?
— Он завидовал Чжоу Хуэю, завидовал тебе, даже собственному младшему брату. Он точная копия Чжоу Хуэя как демона, но если Чжоу Хуэй подавлял злую сторону своей души, то Мо Хэ безудержно искажал и усиливал свою природу. А ты… для него ты всего лишь запал (导|火索).
Чжан Шунь слушал, ошеломлённый. Наконец спросил:
— Что… что он сделал?
— Проглотил Будду (吞佛), — после паузы ответил Чу Хэ. — Из-за зависти к тебе он взошёл на Тридцать Три Небеса и вызвал на бой всех богов. Когда Будда разгневался, он раскрыл рот и проглотил тело Будды.
В палате воцарилась тишина. Слышно было только биение сердец. Даже шелест ветра за окном стал далёким и неясным.
Через долгое время Чжан Шунь тихо спросил:
— …Что же я сделал?
Чу Хэ потер виски и вздохнул:
— Ты ничего не сделал. Ты всего лишь Кость Будды, которую Будда вынул из своего истинного тела и вверил мне на хранение. До знакомства с Чжоу Хуэем я носил тебя при себе много лет.
***
Чжоу Хуэй, прижавшись к двери палаты Янь Ланьюя, подслушивал. Вдруг дверь за его спиной открылась, и вышел «злосчастный шурин» (灾舅子), растерянный и унылый.
— Чжоу…
— Тс-с! — Чжоу Хуэй мгновенно приложил палец к губам и поманил его подслушивать.
Чжан Эршао, ничего не понимая, наклонился. Из палаты доносился голос Юй Цзинчжуна:
— …Не думай о плохом. Я просто спросил. Конечно, я хочу, чтобы ты остался в Китае, но организация обязательно будет расследовать твоё прошлое и мотивы. Если бы я знал причину, мог бы помочь договориться…
Мягкий голос Янь Ланьюя перебил:
— Заместитель Юй.
— Да?
— Господин Чжоу и Чжан Эршао подслушивают за дверью.
Чжоу Хуэй молниеносно схватил Чжан Шуня и бросился бежать. В следующую секунду дверь распахнулась, и Юй Цзинчжун, в ярости, завопил:
— Чжоу Хуэй! Веди своего шурина подальше! Осторожно, дам взыскание!
— Да ты же отстранён! Какое взыскание! — крикнул Чжоу Хуэй, но тут же пригнулся в долю секунды уклонившись от пепельницы, брошенной Юй Цзинчжуном, и скрылся за углом.
Чжан Шуня, спотыкаясь, втащили в коридор. Едва он устоял, как получил подзатыльник. Чжоу Хуэй, с выражением «жаль, что родился таким глупым», рявкнул:
— Кричишь! Кричишь! У красавчика уши как у феи! Если бы ты не вмешался, старина Юй уже признался бы в любви!
— … — Голова Чжан Эршао качнулась, но, к удивлению, он не огрызнулся, а просто стоял, поникнув.
Чжоу Хуэй насторожился:
— Что тебе сказал брат?
Когда Чжан Шунь странно себя ведёт, брат сразу спрашивает: «Чжоу Хуэй что-то сказал?», а Чжоу Хуэй «Брат что-то сказал?». В этом смысле их мышление удивительно синхронно.
Но Чжан Шунь, погружённый в свои мысли, этого не заметил.
Чжоу Хуэй терпеть не мог такое состояние. Он замахнулся, будто собирался пнуть:
— Что тебе сказал брат? Говори! Не скажешь пойду спрашивать у него!
— Нет… ничего, — опомнился Чжан Шунь и поспешно отпрыгнул от «беспризорного удара ногой из Фошаня» (佛山无影脚 — легендарный приём из уся, «невидимый удар ногой из Фошаня»). — Правда, ничего! Только сказал, что Мо Хэ стал таким из-за «проглатывания Будды»…
— Дурак! Думал чем бы заняться, и пошёл проглатывать Будду! — раздражённо бросил Чжоу Хуэй. — Ещё что-то? Ты хоть не ляпнул что-то, что ранило брата, а?
Чжан Шунь поспешно замотал головой, но через мгновение робко спросил:
— Чжоу-гэ… (Чжоу-гэ — уважительное обращение к старшему, «старший брат Чжоу»)
Это обращение чуть не заставило Чжоу Хуэя упасть в обморок. Он ухватился за стену, чтобы прийти в себя, и услышал:
— Мой брат сказал… что в прошлой жизни вы с ним и Мо Хэ были семьёй, а я просто украшение, которое он носил. Это правда?
Чжоу Хуэй: «………………»
Уголки его рта судорожно дёргались. Спустя мгновение он медленно произнёс:
— Не совсем точно. Ты, по крайней мере, довольно ценное украшение.
Чжан Шунь тихо «охнул», повернулся и, понурив голову, ушёл.
***
Юй Цзинчжун с грохотом захлопнул дверь, но через мгновение осторожно приоткрыл её, убедился, что Чжоу Хуэй не вернулся, и тихонько закрыл.
— Тебя отстранили? — удивлённо спросил Янь Ланьюй у него за спиной.
— Временно. Долгая история, — заместитель Юй провёл рукой по лицу и вернулся к кровати. — Так… продолжим. Если не сочтёшь за дерзость…
Янь Ланьюй был в светло-серой тонкой пижаме. Его чёрные волосы мягкие, кожа бела. Без малейшего украшения он обладал сдержанной, чистой красотой, где чёрное и белое сливались в гармонию. С позиции Юй Цзинчжуна были видны чёрные, как крылья ворона, ресницы, слегка опущенные, а уголки глаз изящно приподняты, скрытые прядями волос, — как красавица из картины (水墨画) на берегу реки Цзяннань, оторвать взгляд было невозможно.
Внезапно он вспомнил слова Чжоу Хуэя: «У тебя нет ни денег, ни будущего. За что красавчик тебе должен?»
Его охватило чувство стыда.
Не только потому, что ему за тридцать и он ничего не имеет. Гораздо больше, из-за того, что этот мальчик, пройдя тысячи ли, дважды спасал ему жизнь, а он, видя его красоту, позволял себе низменные домыслы. От одной мысли становилось тошно.
«Юй Цзинчжун, ты ещё мужчина? Когда стал таким пошляком?»
Он глубоко вдохнул, стараясь казаться естественным, и отвёл взгляд. Янь Ланьюй тихо сказал:
— Ничего… Я понимаю. Просто, услышав, что будут проверки, растерялся.
— Это формальность…
— Я понимаю, — сказал Янь Ланьюй. — При моём неопределённом статусе, сбежав из столь чувствительного места, как Тайная Секта (密宗门), любой задал бы вопросы… Нечего и говорить.
Он замолчал, глядя на пылинку в воздухе, и тихо произнёс:
— Наш глава секты входит в демоническое состояние (入魔).
— Входит в демоническое состояние? — переспросил Юй Цзинчжун.
— Да. Ты, как руководитель Специальной секции, наверняка знаком с подобным. Живой человек, ставший демоном (活人入魔), случается раз в сто лет. Это совсем не то, что демон из зверя. Последние прячутся в глухих лесах, а живой человек теряет человечность, устраивает бойни. Его влияние ужасно, и он падает в Четыре Злых Пути (四恶道), превращаясь в асура. История знает, что живых асуров обычно убивает Небесное Испытание (天劫). Но до этого они убивают десятки тысяч. Есть даже поговорка: «Один живой человек в демоническом состоянии, миллиарды злых духов заполняют Путь Ада (地狱道)».
— Нельзя ли остановить это?
— Тайная Секта почитает Путь Асуров и стремится к вхождению в демоническое состояние. Процесс необратим. Когда я покидал Токио, у главы уже проявлялись признаки.
— Значит, ты должен был бежать, чтобы не погибнуть?
При этих словах Янь Ланьюй замолчал.
В его глазах мелькнуло нечто неописуемое тяжёлое и усталое. Смотреть на это было больно.
— …Да, — когда Юй Цзинчжун уже решил, что ответа не будет, раздался тихий голос. — Именно так.
Его лицо было бледным. Несмотря на выздоровление, разговор давался тяжело. На миг Юй Цзинчжуну показалось, что он упадёт, но Янь Ланьюй лишь чуть заметно опёрся на подушку и уставился вперёд.
Есть ещё вопросы, но Юй Цзинчжун знал: на сегодня хватит.
— Отдыхай, — он встал, погладил юношу по плечу. — Не волнуйся. Мои связи ещё работают. Постараюсь всё уладить.
Янь Ланьюй слабо улыбнулся.
Это походило на улыбку, но в ней не было ни капли тепла.
— Скорее выздоравливай. Всё устрою. Кстати, если в Пекине негде жить поселись у меня. Удобнее будет.
— Не помешаю? — вежливо спросил Янь Ланьюй.
— Нет. Только я и дочь. Ей два года, в садике большую часть дня. Не побеспокоит.
Янь Ланьюй на миг замер, но быстро скрыл эмоции.
— Спасибо, — сказал он с лёгкой странностью в интонации.
***
Юй Цзинчжун ушёл, но было видно, что тот не спокоен. Скорее всего, как и в прошлые дни, перед уходом зайдёт в кабинет врача, просидит час, а потом уйдёт домой с кипой анализов.
Это стало его ритуалом.
В палате остался только Янь Ланьюй. Он лежал, закрыв глаза. Усталость была невыносимой, но сна не было.
— Значит, ты должен был бежать, чтобы не погибнуть?
Да, но не совсем так.
Несмотря на раннюю осень, Янь Ланьюю стало холодно. Он закутался в одеяло.
Он вспомнил, как перед отъездом Сото Ичиро (相田义) в Китай, поздней ночью, он заметил на теле главы секты распространяющиеся чёрные демонические узоры (魔纹 — иероглифы: 魔 — демон, 纹 — узоры; признак демонического превращения). В Тайной Секте он знал, что это значит. От ужаса он чуть не упал, но глава схватил его.
В темноте глаза мужчины светились зловеще. Янь Ланьюй слышал, как стучат его зубы.
— Не бойся, — сказал глава. — Ещё не время. Но скоро.
Янь Ланьюй в белом хунъи (狩衣 — традиционная японская одежда, здесь — одежда ясновидца) едва не упал на колени. Его лицо было детским от страха, губы дрожали, белее ткани.
— По правде, я должен спросить: хочешь ли стать демоном со мной? Но… пожалуй, нет. Иногда старикам нужно защищать иллюзию собственного достоинства, — с насмешкой улыбнулся глава. — Но когда я стану демоном, не узнаю тебя. Может, убью, даже не заметив.
Янь Ланьюй содрогнулся.
— Не бойся так. Ты же всегда был бесстрашным? Или… боишься умереть, потому что тогда не дождёшься того человека, который обещал приехать два года назад?
Лицо юноши мгновенно побелело. В голове загудело: «Он знает! Он всегда знал!»
Глава погладил его по волосам, пальцы скользнули по щеке и остановились на подбородке.
— Сото Ичиро едет в Китай за «Дишэнтай» (地生胎). Я прикажу тебе идти с ним. Если будет шанс беги. Не возвращайся.
— Глава… — дрожащим голосом прошептал Янь Ланьюй.
— Ты так удивлён, будто я никогда не делал добра. — Глава задумался. — Похоже, тебе я и правда никогда не делал ничего хорошего… Ну что ж. В последний раз дарю тебе шанс на жизнь. Считай это компенсацией за все потраченные годы.
Юноша не знал, что сказать. Он видел, как демонические узоры на теле главы шевелились и процесс шёл. Скоро тот станет ужасом, выходящим за рамки Небесного Порядка (天理).
Страх в глазах Янь Ланьюя был так очевиден, что глава рассмеялся, наклонился и поцеловал его дрожащие, холодные губы.
— В последний раз запомни меня человеком. Скоро никто уже не будет знать, каким я был.
— Этот человек уже стал демоном?
Если да, то Тайная Секта, возможно, пережила резню. Оставайся он в Токио стал бы жертвой. Может, первым за столетия, павшим от руки живого асура.
Значит ли это, что он сейчас спасён?
Янь Ланьюй глубоко вдохнул. Лёгкие жгло.
Ему нравилась эта боль, она напоминала: он жив. Не зомби. Не гниющая куча костей во тьме.
Он закутался в одеяло, свернулся клубком. Постепенно появилось ощущение тепла. В нём он и заснул.
