Глава 38. Те кровавые истины и сгнившие тайны
21 декабря 2025 г., 14:41
— Фэн Сы!
Чу Хэ будто вдруг что-то услышал и резко обернулся.
Но за его спиной в ином измерении (异度空间, yì dù kōng jiān) царила пустота. Бесчисленные зеркала отражали лишь тьму.
Разве послышалось?.. Чу Хэ повернул голову обратно, взгляд его упал на зеркало перед ним и в следующий миг он оцепенел: за его спиной, откуда ни возьмись, появился силуэт.
Это лицо было таким знакомым, улыбка такой родной, даже самые мелкие черты бровей и уголки глаз совпадали с памятью до мельчайшей детали, словно десятки тысяч лет не оставили на нём ни единого следа.
Глаза Чу Хэ задрожали. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни звука. Только спустя долгое время хриплый, полный сомнения голос вырвался наружу:
— Шакья…?!
Шакья сделал шаг вперёд и положил руку на плечо Чу Хэ.
— Он был не ледяной иллюзией в зеркале, а настоящим, живым человеком. Тепло его ладони сквозь ткань одежды ощущалось чётко и непреложно.
Это тепло было горячее самого пламени. Оно прожигало кожу, обжигало каждую нервную оконечность. Среди острой боли рождалось нечто неописуемое, отчего всё тело Чу Хэ содрогалось.
Дрожь была столь сильной, что он не мог повернуть голову. Он не мог даже слегка наклониться. Он лишь смотрел вперёд на зеркало, на улыбающегося Шакью в отражении и на свою собственную слабость.
— Не оборачивайся, — тихо прошептал Шакья ему на ухо.
— Почему… ты…
Шакья улыбнулся:
— Маленький Феникс, ты вырос.
Чу Хэ тяжело дышал. Ногти впились в ладони так глубоко, что кровь проступила наружу и стекала по линиям ладоней.
— Ты всё ещё… совсем не изменился. Почему…
— Почему я здесь неважно. Важно, почему ты ещё здесь, — улыбнулся Шакья. — Но в такой момент долгожданной встречи не стоит тратить время на глупые вопросы вроде «почему».
Он сделал паузу, и в его голосе зазвучала та же нежная соблазнительность, что и в воспоминаниях юного Чу Хэ:
— Если бы ты был со мной, согласился бы ты вернуться на Небесный Путь, мой дорогой… маленький Феникс?
Смысл этих слов медленно, как слабый электрический ток, проник через нервные окончания в сознание.
— Если бы время повернулось вспять, если бы в тот давний день, когда Феникс-царь рыдал в пустом храме, он услышал эти слова, он бы сочёл, что получил величайшее спасение во всей вселенной Девяти Небес и Десяти Земель. Но прошли десятки тысяч лет. Облака рассеялись, мир изменился. Чу Хэ пристально смотрел на своё бледное отражение в зеркале и не мог вымолвить ни слова.
— Я… я больше не поверю тебе, Шакья… — наконец, словно треснувший лёд, в воздухе прозвучал слабый голос.
— Ты оставил во мне слишком много сомнений. Гнев и ненависть уже полностью разрушили меня… И неважно, что случилось на Сумеру после твоего ухода в Небеса Бесцветного Мира, или как изменились законы Небесного Пути по отношению к Четырём Путям Зла, или даже то, как ты приказал позднему Цзянсаньши…
— Ты ненавидишь Цзянсаньши, — с сожалением сказал Шакья. — Прости, я должен был раньше это понять.
Чу Хэ сглотнул. Язык онемел от напряжения.
— Поэтому после всего этого я не мог больше верить тебе всем сердцем… Но я старался держаться подальше, избегал вызывать буддийские кары (佛劫, fó jié), даже всё, что касается Мо Хэ, скрывал от всех…
— …Я сделал всё, что мог, — он запнулся, тяжело дыша, — кроме… кроме того, что не смог уничтожить собственную жизнь.
Шакья приподнял бровь:
— Ах? Ты даже это пробовал?
— …Да. Много лет назад.
Шакья, казалось, заинтересовался:
— А если бы сейчас именно я пришёл забрать твою жизнь?
Они долго смотрели друг на друга в зеркале. Пространство за спиной было безграничным, вечным и безмолвным.
Чу Хэ смотрел вперёд. Слёзы катились из глаз.
Он сказал:
— Я буду сопротивляться.
***
Шакья выглядел удивлённым. Он долго смотрел на Чу Хэ, но тот смотрел сквозь слёзы: ясно, твёрдо, без тени сомнения. Эта непоколебимая решимость была той же, что и в тот день, когда он шёл по снегу до вершины Сумеру; той же, что и тогда, когда он вырывал из тела двенадцать окровавленных костей Феникса в Кровавом море; той же, что и тогда, когда он ступал в Озеро Кровавых Лотосов, не колеблясь перед тёмным, опасным и неизвестным будущим. — Ты действительно вырос… — Шакья, похоже, был тронут. — Но в некоторых вещах ты совсем не изменился. Найдя новый путь, ты готов идти до конца, даже если под ногами гнилая, вонючая вода Кровавого моря… Неужели я уже опоздал? Он протянул руку к бесчисленным зеркалам, парящим в далёком пространстве, и мягко коснулся одного из них. Мгновенно на всех зеркалах засияли странные и причудливые картины. — Вот зверь, яростно ревущий под золотым колоколом Небесного Пути (天道金钟, tiān dào jīn zhōng), который скорее умрёт, чем преклонит колени; вот демон в бескрайнем Кровавом море, которого не берёт спасение (普渡, pǔ dù), в то время как все остальные принимают Будду; вот мужчина, идущий по треснувшей, дымящейся земле под тусклым небом, и на поле боя, опустившись на одно колено, хриплым, окровавленным голосом говорит: «Я пришёл, чтобы сделать вам предложение…» Ещё дальше зеркала отражали тёплый белый свет. Там все были вместе. Все были счастливы и целы. Там не было ледяного одиночества и горького ожидания. — Это твоя нынешняя вера? — тихо спросил Шакья, склонившись к уху Чу Хэ. — Это та любовь, которую ты, наконец, осознал? Феникс закрыл глаза. Слёзы текли по его бледному, прозрачному лицу и в пустоте превращались в миллионы искр. — Ты боишься признаться, — усмехнулся Шакья, будто находя это крайне забавным. — Ты, действительно, боишься. Он убрал руку с плеча Феникса и расстегнул его одежду. Шея, ключицы, выступающие лопатки и плечи,спина всё обнажилось. В темноте кожа мерцала, завораживая. На вид холодная, как нефрит, но на ощупь невероятно тёплая, нежная и мягкая, словно сердце самого обладателя этого прекрасного тела: хрупкое и уязвимое под толстыми слоями. — А та маленькая птица, которая когда-то осмелилась признаться мне в любви… — Шакья отпустил одежду. Полуобнажённая белая ряса упала на пол. — …Она ещё здесь? Он отвёл длинные волосы Феникса и поцеловал его обнажённое плечо. Чу Хэ попытался оттолкнуть его, но пальцы дрожали и не слушались. Шакья легко схватил его руку, переплел пальцы нежно, страстно, неотрывно. — Помнишь тысячу лет, проведённых на коленях под деревом Бодхисаттвы (菩提树, pú tí shù)? В запретной зоне Небесного Пути, под Саловыми деревьями (娑罗双树, suō luó shuāng shù — саловые деревья, под которыми умер Будда)? Почему именно там? — Если бы я не захотел тебя видеть, ты бы стоял на коленях сотни тысяч лет, пока не умер бы? Чу Хэ не мог ответить. Губы его слегка приоткрылись, тело сотрясалось от неконтролируемой дрожи. Шакья улыбнулся, прикрыл ладонью его расфокусированные глаза. Мокрые ресницы трепетали на его ладони, как последняя бабочка, цепляющаяся за жизнь посреди бури. — Тысячу лет на коленях… — он нежно поцеловал холодные, мягкие губы. — …О чём ты думал под тем деревом? — … — Всё это было обо мне? — … Поцелуй смешал дыхание и стоны. Глухие всхлипы были нежно, но твёрдо заглушены, словно кто-то тайно плакал. Наконец Шакья взял его подбородок, заставив чуть повернуть голову, и мягко спросил: — Ответь мне. Они смотрели друг на друга. В безбрежной тьме иного измерения миллионы зеркал отражали ледяной свет. Мир исчез. Вечность замерла. Казалось, остались только они двое. Все события десятков тысяч лет обратились в прах. — …Это было слишком давно… — наконец хрипло произнёс Чу Хэ. Каждое слово было пропитано кровью. — Я уже… не помню… Шакья слегка замер. В следующий миг в руке Чу Хэ материализовалось серебряное копьё. Он резко повернулся и ударом разнёс бесчисленные зеркала! — Бах! Миллиарды осколков рассыпались, как взорвавшаяся звёздная пыль. Волна, поднятая этим взрывом, пронеслась по всему пространству. Образ Шакьи был отброшен на тысячу метров, но в мгновение ока вернулся перед Чу Хэ, вырос в размерах, как хищная птица, готовая наброситься на добычу. Энергетический поток сжёг последнюю маску, и на его лице открылось истинное лицо Цзянсаньши МинВана! Он смотрел сверху вниз на Чу Хэ и усмехнулся: — Давно не виделись. Надеюсь, вы в добром здравии, Ваше Высочество Феникс? Слова не успели сорваться с его губ, как он вложил всю силу в удар ногой в грудь Чу Хэ! Грохот прокатился эхом. Чу Хэ пролетел сквозь огромное зеркало, не замедляясь, разрушил ещё семь-восемь зеркал подряд и врезался в последнее. Цзянсаньши тут же настиг его, схватил за горло и с грохотом прижал к вершине гладкого зеркала! — Как ты меня узнал? — … — Чу Хэ закашлялся кровью. Спустя долгое молчание он хрипло ответил: — Я не узнал. — Его голос был совершенно спокоен, но смысл был ясен до боли. Цзянсаньши почувствовал нелепость: — Ты что сказал? — Я не узнал тебя. Это совпадение, — голос Чу Хэ, задушенный железной хваткой, звучал странно, почти насмешливо. — Но теперь узнал. Цзянсаньши всматривался в то же самое, неизменное лицо. Он понял, это не ложь. Не потому, что голос звучал естественно или выражение лица было правдоподобным, а из-за презрения... презрения, которое даже не считало нужным скрываться за ложью. Он, наконец, отпустил руку и отступил на два шага. Чу Хэ упал с зеркала, пошатнулся несколько раз, прежде чем устоять, и выплюнул изо рта сгусток крови. — Твой стиль по-прежнему прямолинеен, как десять тысяч лет назад… Но зачем смотреть на меня с таким отвращением? Я ведь специально снял свою Форму Истины (法相, fǎ xiàng), чтобы увидеться с тобой, — Цзянсаньши смотрел сверху вниз на кашляющего Чу Хэ и усмехнулся. — Неужели из-за того, что в прошлый раз я причинил тебе такой глубокий психологический урон, ты до сих пор не можешь забыть? — Ты слишком много думаешь, — Чу Хэ вытер кровь с уголка рта, поправил одежду и выпрямился. — Ах? Тогда ты совсем не удивлён, увидев меня? — Меня удивляет лишь то, что ты осмелился осквернить воплощение Будды (佛祖化身, fó zǔ huà shēn — «воплощение Будды»). К удивлению Чу Хэ, Цзянсаньши не двигался и не стал спорить. Он долго молчал, а потом спокойно сказал: — Ты считаешь, что я осквернил Будду?.. Нет. Я лишь последовал методу Шакьи многотысячелетней давности. Видишь? Ты даже не заметил подвоха. Это значит, ты сам знаешь… Чу Хэ тут же ударил кулаком! Но в мгновение ока его запястье было перехвачено в воздухе. «Бах!» Цзянсаньши прижал его к растрескавшемуся зеркалу. Осколки посыпались на пол! — Ты больной?! — рявкнул Чу Хэ. — Возможно, — у Цзянсаньши появилась странная улыбка. — Но это неважно. Ты, наверное, ещё не знаешь? Я уже впал в демоничество (入魔, rù mó — «впасть в демоничество», термин в даосско-буддийской практике, означающий потерю контроля и переход на сторону тьмы)… Первой реакцией Чу Хэ было «смешно», но он не рассмеялся. Потому что Цзянсаньши расстегнул манжеты. — На его локтевом сгибе чёрные демонические узоры (魔纹, mó wén) образовывали тайный знак Асуров (阿修罗道密咒, ā xiū luó dào mì zhòu). Это был настоящий знак впавшего в демоничество! Чу Хэ пристально смотрел на чёрные узоры. Его лицо, обычно бесстрастное, теперь было ошеломлённым и пустым. — До того как стать знаком, это было раной… Да, раной на теле одного из Пяти Великих МинВанов Тайного Учения (密宗五大正牌明王, mì zōng wǔ dà zhèng pái míng wáng). Ты ведь не знал? Почему с первого дня на Сумеру никто не хотел с тобой сближаться? Почему все смотрели на тебя с отвращением и страхом, шептались за спиной? — Цзянсаньши приблизился к Чу Хэ, его голос стал зловещим. — Ты думал, это из-за твоего злого облика (极恶相, jí è xiàng)? Нет. Не из-за этого. — С первого дня, как ты ступил на Сумеру, на тебя был наложен проклятый знак (咒, zhòu). Любого, кроме избранных, кто пытался сблизиться с тобой, неминуемо ждала беда. Некоторые даже падали с Тридцати трёх небес и страдали в колесе сансары. А эта рана на моей руке появилась в тот самый день, когда ты дал обет очистить Кровавое море… В ушах Чу Хэ зазвенело. Он перестал слышать слова Цзянсаньши. Он забыл вырваться из его хватки. — …Со временем те, кто хотел быть рядом с тобой, стали считать тебя несчастливым знаком. А ты, в окружении отчуждения и холода, мог сближаться только с избранными… — Понимаешь, Ваше Высочество Феникс-царь? — Ты можешь и дальше гордо игнорировать всех, цепляться за свою горькую надежду. Ты никогда не узнаешь тех кровавых истин и сгнивших тайн. Ты навсегда останешься в прекрасной иллюзии, которую для тебя нарисовали другие… — Хватит! — взревел Чу Хэ и резко вырвался из хватки Цзянсаньши! Цзянсаньши не ожидал такого и отступил на несколько шагов. Чу Хэ шагал по осколкам стекла в пустоте, направляясь вдаль. Его ряса и подол развевались за спиной. С этого ракурса чёрные пряди закрывали профиль, и невозможно было разглядеть выражение лица. Но Цзянсаньши вдруг вспомнил похожую сцену много лет назад: Феникс под Саловыми деревьями отрезал волосы, поднялся и пошёл по бескрайним лотосам в красный туман Кровавого моря. Тогда спина юноши была так прямa, будто он мог растоптать всё, что ждёт впереди, какой бы ужасной ни была ухмылка судьбы. Если тогдашняя наивная храбрость была стёрта тысячелетиями, то что теперь даёт ему ещё более сильную, целостную веру? — Ты хочешь найти Чжоу Хуэя? — Цзянсаньши усмехнулся. — Поздно. Эта ловушка создана, чтобы убить его. За пределами Зеркального Мира Тысячи Пределов (千度镜界, qiān dù jìng jiè) повсюду раскинулось Море Смертной Энергии (死气海, sǐ qì hǎi). Чу Хэ замер. Лицо его исказилось. — В Море Смертной Энергии всё разъедается. Плоть и кожа тают. Когти и тела демонов превращаются в пену и падают в Кровавое море, откуда не выбраться и вовек. Цзянсаньши указал вдаль. На обломках парящих зеркал мелькнули образы, и раздался рёв зверя, сотрясающий небеса и землю! — Давай поспорим: сколько этот демон продержится в Море Смертной Энергии? На лице Цзянсаньши появилась насмешливая усмешка: — Раз он родом из Кровавого моря, но представляет Небесный Путь, посмотри-ка на этот раз кто придёт ему на помощь: Кровавое море или Небесный Путь?
