Экстра Глава 89
21 декабря 2025 г., 22:45
Ад, Кровавое море (血海 — Сюэ Хай: в буддийской космологии — адская область, где грешники страдают в океане крови; также часто используется как название конкретного места в мифологических повествованиях).
Зеленовато-голубое пламя (碧绿色的火焰 — би люй се хо) пересекло небо. Высокая температура мгновенно испарила бушующие волны, превратив их в белый пар, который сформировал великолепную ленту с ореолом сияния.
Сразу же конец этой светящейся ленты взорвался от удара чисто-голубой стрелы (纯青长箭 — чунь цин чан цзянь: стрела, символ чистоты и великой силы; «чунь цин» — оттенок, достигаемый лишь у совершенного мастера, идиоматически означает «высшую степень зрелости»). Наконечник, подобный падающей звезде, рассёк ветер и волны, мгновенно сбив Мо Хэ (摩诃), летевшего в другом конце неба!
Феникс (凤凰 — Фэнхуан: священная птица в китайской мифологии, олицетворяющая возрождение и верховную добродетель) пронёсся сквозь небо с такой скоростью, что его силуэт стал почти невидимым. Следующим движением он схватил Мо, преодолев бушующие потоки воздуха, и с силой придавил его вниз. Два силуэта резко упали с небес и с грохотом врезались в Кровавое море!
Чжоу Хуэй последовал за ними. Он увидел, как морская вода, будто наделённая жизнью, мгновенно расступилась по обе стороны от Мо Хэ и отступила. Чу Хэ (楚河), одной рукой крепко прижимая грудь Мо, падал вместе с ним сквозь величественную водяную стену, пока они не ударились о дно о ровную, обнажённую скалу в глубине моря.
Чжоу Хуэй не раздумывая бросился вниз, но тут же услышал резкий окрик Чу Хэ:
— Не подходи!
— Ты...
— Не подходи, — спокойно сказал Чу Хэ, полуприсев на землю и пристально глядя на Мо Хэ у своих ног: — ...Это дело между мной и Да Мао (大毛 — Да Мао: прозвище Мохэ, букв. «Большой Пушистик»; фамильярное, почти детское обращение).
Чжоу Хуэй замер в нерешительности.
Под давлением божественной силы двух Царей-Мудрости (明王 — Мин Ван: гневные воплощения будд и бодхисаттв в эзотерическом буддизме), все демоны в Кровавом море мгновенно разбежались вдаль. Морская вода, оттеснённая невидимой мощной силой, расступилась в обе стороны, образовав безбрежную, величественную и совершенно пустую водяную стену.
Мо Хэ лежал неподвижно и холодно произнёс:
— Чжоу Хуэй хочет убить меня, мать.
Чу Хэ мягко ответил:
— Он не хочет.
— Почему, когда он пытался убить меня, ты оставался безучастным, а когда я защищаюсь ты меня останавливаешь?
— Он на самом деле не хотел убивать тебя.
Глаза Мо дрогнули, и он, наконец, посмотрел на Феникса.
Лицо Павлина Минвана (孔雀明王 — Конгцюэ Дамин Ван: бодхисаттва мудрости, часто изображается верхом на павлине) сильно напоминало лицо матери, но даже по силуэту было видно явное различие. Взгляд Мо Хэ был острым и немного нервным: уголки глаз слегка приподняты, ресницы почти всегда прищурены. Все его движения были непринуждёнными, речь полна сарказма. Даже сидя молча и неподвижно, он источал внутреннюю злобу и агрессию.
Только в присутствии Феникса это напряжение немного утихало.
— Возможно, такая мысль у него и возникала, но он так и не пошёл на это, — сказал Чу Хэ, сделав паузу. — Поэтому я надеюсь, что твои мысли так и останутся мыслями... Некоторые вещи уже нельзя изменить, но если ты не будешь претворять их в жизнь этого будет вполне достаточно.
Мо Хэ насмешливо произнёс:
— Я думал, вы всегда стремились восстановить гармонию в нашей семье. Так вы теперь и сами признаёте, что некоторые вещи неизменны?
Чу Хэ на мгновение замолчал.
— Это моя вина, — сказал он спустя некоторое время. — Я сам хотел изменить то, что должно было остаться неизменным, и из-за этого всё дошло до нынешнего состояния.
Он отпустил Мо Хэ, сел на землю и небрежно положил руку на согнутое колено, глядя вдаль, на грандиозную водяную стену.
Напряжённая атмосфера внезапно исчезла. Мо почувствовал дискомфорт от этой перемены. Он лежал, моргая, а затем медленно поднялся и сел напротив Чу Хэ, настороженно глядя на мать.
— ...Что ты хочешь сказать?
— Когда тебя поразило Небесная Кара (天谴 — Тяньцянь: кара Небес за нарушение космического порядка), — медленно произнёс Чу Хэ, — я тоже думал, что Чжоу Хуэй действительно хотел твоей смерти.
Мо Хэ оцепенел.
— Это было время, когда я больше всего ненавидел Чжоу Хуэя. Мне казалось, что он, имея возможность спасти тебя, бездействовал и даже мешал мне принять на себя Небесную Кару вместо тебя... В каком-то смысле именно он стал палачом, желающим твоей смерти. Из-за этого моя злоба и ненависть к нему достигли беспрецедентной степени я даже думал расстаться с ним. Даже в тот раз, на Тридцати трёх Небесах (三十三重天 — Сань ши сань чун тянь: высшая небесная сфера в буддийской космологии), перед снежной богиней... —
Мо Хэ внимательно слушал, но Чу Хэ внезапно замолчал.
— Даже та снежная богиня не вызывала во мне такой ясной и глубокой ненависти.
Однако он не произнёс этих слов вслух при Мо Хэ.
— Но со временем... я постепенно понял, что моя злоба на Чжоу Хуэя была больше связана с проекцией и самообманом. В течение сотен лет, пока ты был запечатан в пещере под городом H, я на самом деле ненавидел самого себя того, кто не смог защитить своего ребёнка, того, кто бездействовал, наблюдая, как его дитя тонет в трясине...
— Совсем не так! — резко возразил Мо. — Это не имеет к тебе отношения! Если бы тебя не было с самого детства...
— Именно так, — спокойно перебил его Феникс. — В воспитании тебя я принял слишком много неправильных решений. Именно потому, что не мог смириться с тем, что сам навредил ребёнку, я перенёс всю ненависть на Чжоу Хуэя. «Почему он не помог Мо Хэ? Почему мешал мне принять на себя Небесную Кару?» — но в глубине души я знал: если бы я с первой молнии Небесной Кары взял его на себя, я бы не выдержал до последнего удара: моя душа и дух рассеялись бы, и Чжоу Хуэй тоже не избежал бы ужасной судьбы.
Мо долго молчал.
— А решение Чжоу Хуэя не было ошибкой. Скорее, он выбрал нести бремя ненависти, чтобы сохранить меня...
Феникс сделал паузу, в его голосе прозвучала сложная эмоция.
— Много лет назад я считал, что дети — самое главное, и что связь по крови между тобой и Гарудой (迦楼罗 — Цзялоуло: мифическая птица, враг змей, один из защитников буддизма) делает вашу связь неразрывной. Но с течением времени я понял, что это очень эгоистичная идея. Только потому, что вы связаны кровью, считать эту связь высшей ценностью,а куда при этом девать искреннюю любовь и преданность других?
— В долгой жизни ты всегда можешь найти человека, чьи мысли совпадают с твоими. Ты можешь даровать ему свои чувства и ожидать, что он разделит их до конца твоей жизни. Но этим человеком не обязательно будет твой ребёнок. Дети не обязаны нести бремя чрезмерных эмоциональных ожиданий родителей, как и родители не обязаны жертвовать собою ради детей. Чжоу Хуэй понимал это с самого начала, а я осознал лишь в последний момент.
— ...Я понимаю, что ты хочешь сказать, — произнёс Мо Хэ, глубоко вздохнув, голос его стал хриплым. — Но я всё равно не хочу менять своего мнения...
Он скрестил ноги, тонкие белые пальцы лежали на лодыжке, взгляд был устремлён в землю. Серебристые длинные волосы струились по щеке.
Чу Хэ смотрел на него.
Когда Мо был ещё маленьким павлином, он уже любил сидеть так, скрестив ноги, в углу, увлечённо играя своими перьями.
Тогда он страдал от кошмаров, путаясь между ужасными галлюцинациями и реальностью. Он был раздражительным, тревожным, неровным только в одиночестве мог немного успокоиться.
— Ничего, — вздохнул Чу Хэ спустя время.
— ...
— Я просто хотел объяснить тебе, почему твой отец поступил так во время Небесной Карв... Но ты прав, некоторые вещи уже нельзя изменить.
Они сидели друг напротив друга. Издалека доносился шум моря, разносимый ветром из мрачного неба.
— Давай договоримся о чём-то, — внезапно сказал Чу Хэ.
Мо Хэ поднял голову.
— У Чжоу Хуэя, как у адского демона (地狱魔 — Ди Юй Мо), ограниченный срок жизни. По расчётам, ему осталось ещё столько-то лет, — Чу Хэ показал число пальцами. — А у тебя симптомы Пяти Упадков (天人五衰 — Тяньжэнь у шуай: в буддийской космологии — признаки надвигающейся смерти даже у богов) в Кровавом море ослабли. Ты точно доживёшь до этого времени.
— Ты имеешь в виду, что я смогу нанести последний удар перед его смертью? — спросил Мо Хэ без особой надежды.
— Нет. Я имею в виду, что если ты отныне будешь перемещаться только между мирами богов и демонов и не станешь вторгаться в мир людей, то после смерти Чжоу Хуэя я передам тебе свой Божественный Ранг (神格 — Шэнь Гэ: даосско-буддийское понятие божественной сущности, дающей бессмертие и власть над космосом).
Лицо Чу Хэ было совершенно спокойным, даже темп речи не изменился, казалось, он говорит то же самое, что и «веди себя хорошо» или «мой наследник всё равно будешь ты».
Но для Мо Хэ эти слова прозвучали как взрыв. Он замер в изумлении.
— ...Ты не шутишь?
Чу Хэ серьёзно кивнул:
— Нет.
Губы Мо сжались, лицо побледнело. Он с недоверием смотрел на мать.
Феникс уже говорил нечто подобное, когда поднимался в Бесцветное Небо (无色天 — У се тянь: высшая сфера буддийской космологии), чтобы убить будду, но тогда Мо Хэ воспринял это как шутку.
Это полностью выходило за рамки его понимания. Он не мог представить, что это когда-нибудь произойдёт на самом деле!
Неподалёку Чжоу Хуэй, сидя на корточках, чертил палочкой круги на земле. В этот момент его рука внезапно замерла.
— ...Я думал... — голос Мо Хэ дрожал, в конце фразы слышалась неуверенность, — что ты пойдешь за божественным рангом для отца... или что-то в этом роде...
— Ранг — это не кочан капусты (大白菜 — да бай цай: идиома, означающая «что-то обычное и доступное»), который можно украсть в любой момент? — возразил Чу Хэ. — К тому же рангов, совместимых с адским демоном, крайне мало. Разве я пойду устраивать резню в клане Асура? Или отберу ранг у Гаруды?
Мо Хэ не знал, что ответить. Единственное, что он чувствовал, это абсурдность ситуации.
— Но если так... Твоя жизнь тоже скоро...
— Я знаю. Но так уж устроены дела в мире нет пути, ведущего к идеальному исходу для всех.
Они смотрели друг на друга. Чу Хэ слегка улыбнулся.
— Мо, такие, как мы, боги, живут почти столько же, сколько небо и земля. Поэтому все наши выборы обречены быть лишь мимолётными гостями в нашей жизни. Как хозяин постоялого двора, провожающий бесчисленных путников, приходящих и уходящих, однажды ты встретишь того, с кем захочешь закрыть постоялый двор и отправиться в путь вместе.
— Для меня твой отец изначально занимал лишь определённый отрезок моей жизни. Но для него я занимаю почти бесконечную долю его ограниченной жизни. Это изначально неравная игра. Я просто хочу изменить это неравенство.
В голове Мо Хэ звенело. Он хотел возразить, но Чу Хэ уже встал.
— Ладно, больше не трогай мир людей. Оставайся спокойно в Кровавом море. — Меч в твоих руках — Амэ-но-Муракумо (天丛云剑 — Амэ-но-Муракумо: один из Трёх Сокровищ Японии, меч бога Сусаноо), подаренный Сусаноо (须佐之男 — Сусаноо: японский бог бурь и моря). Он действительно был изгнан отцом из-за тоски по матери. Но тогда его мать уже умерла, а я ещё жив. Так что лучше поменьше устраивать беспорядков.
— ... — смущённо произнёс Мо. — Я не из-за этого меча...
Чу Хэ поднял руку и ласково потрепал его по голове.
Жест был покровительственным, но голос звучал мягко:
— Ты найдёшь того, кто заменит тебе родителей и будет сопровождать тебя до конца. Только этот человек сможет идти с тобой до самого завершения пути. Раньше мои взгляды были ошибочны. Отныне нет.
Чу Хэ повернулся и пошёл сквозь высокую водяную стену к Чжоу Хуэю на другом берегу Кровавого моря.
Мохэ смотрел ему вслед. В этот миг вся злоба и раздражение Павлина Минвана словно испарились, оставив лишь растерянный, потерянный взгляд.
***
Чжоу Хуэй встал. Чу Хэ подошёл к нему. — Пора возвращаться. Там ещё не всё закончилось. Чжоу Хуэй кивнул, задумчиво, всё ещё держа травинку во рту. Чу Хэ сделал вид, что не заметил, и направился к серым, тянущимся вдаль Железным Колёсным Горам (铁轮山 — Тие Лунь Шань: мифическая гора в аду, символ кары и цикличности страданий). Чжоу Хуэй шёл за ним, и спустя некоторое время робко заговорил: — Эээ... Если однажды... — А? — ...Когда я умру... Чу Хэ смотрел вперёд, не выказывая эмоций. Язык Чжоу Хуэя запнулся, и он вместо задуманного выпалил: — Куда, по-твоему, меня лучше похоронить? — .................. — Чу Хэ помолчал и тихо ответил: — На гору Бучжоу (不周山 — Бу Чжоу Шань: мифическая гора в китайской мифологии, опора неба, которую разрушил Гунь; символ хаоса и разлома). — Почему? — Места много. Там поместимся и ты, и я. Ветер дул им навстречу, развевая волосы и полы одежды, отражаясь в глубоких глазах Чжоу Хуэя. Чу Хэ даже не обернулся, лишь протянул руку назад и взял Чжоу Хуэя за ладонь. Их пальцы переплелись, ладони прижались друг к другу. Чжоу Хуэй сделал пару быстрых шагов, чтобы оказаться рядом с ним. Над вершиной Железных Колёсных Гор в небе медленно раскрылся сияющий временной портал. В его недрах появилась белая Стела Человеческого Мира (人界碑 — Жэньцзе бэй: мифический артефакт, регулирующий границы между мирами). Это был вход для новых душ, ежедневно прибывающих в ад из мира людей. Через него можно было вернуться туда, откуда они пришли. — Эй, — наконец произнёс Чжоу Хуэй, не отрывая взгляда от неба. — Насчёт Шакти (莎克提 — Шакти: в индуизме — божественная женская энергия, супруга Шивы) у меня есть, что сказать... Чу Хэ резко оборвал его: — Не надо. — Нет-нет, я долго носил это в себе. Ты знаешь, она сейчас вошла в демоническое состояние (入魔), и, честно говоря, ей стало намного легче раньше она слишком напускала на себя. Я не из тех, кто сплетничает за спиной, и свои глупые поступки не хочу вспоминать, но если тебе это неприятно... — Мне не неприятно. — Нет-нет, даже если неприятно ничего страшного. Я хочу сказать, что всё развивается. Как, например, Шакти за несколько тысяч лет превратилась из вечной заносчивой девы в свободную личность. А я тогда был только что обрёл человеческий облик, чуть-чуть соображал и постоянно зацикливался на ерунде. Теперь понимаю, что надо было подождать, пока созрею, а не лезть к тебе сгоряча... Иногда глупости творишь... — Хватит, — не выдержал Чу Хэ. — Я тогда злился не на неё, а на тебя! Чжоу Хуэй уставился на него с решимостью отчаявшегося человека. — Я боялся, что ты станешь таким же, как Шакьямуни (释迦 — Шицзя: Шакьямуни, основатель буддизма)! — воскликнул Чу Хэ. — Я уже начал подозревать его и боялся, что ты тоже покажешь одно лицо в глаза, а другое за спиной! Сама по себе Снежная Богиня (雪山神女 — Сюэшань шэньнюй: божество, обитающее на священных горах) меня никогда не волновала. Если бы она мне действительно мешала, я бы её убил тысячу раз, а не просто дом сжёг! Так что объяснять нечего. Я искал ответы в других, более важных вещах. Понимаешь? Чжоу Хуэй с недоверием разглядывал его и спустя паузу спросил: — ...Тогда что ты увидел в страхе, когда смотрел в зеркало Шакти? — Как ты режешь Мо Хэ и варишь суп из павлина, — бросил Чу Хэ. Чжоу Хуэй уже собирался разоблачить его ложь, но вдруг Чу Хэ, стоя на склоне, прищурился и воскликнул: — А? — Не пытайся отвлечь... — Нет, — Чу Хэ указал на портал. — Это разве не Янь Сяогэ (颜小哥 — «молодой господин Янь»: уважительное обращение к Янь Ланьюю)? Чжоу Хуэй уже хотел возмутиться, но, обернувшись, тоже застыл. Миллионы душ, словно река, проходили через Стелу Человеческого Мира, устремляясь в ад через временной портал. Среди серых полупрозрачных призраков одна душа сияла, подобно звёздочке в огромной стае рыб. При ближайшем рассмотрении становилось ясно: в груди этой души мерцала пентаграмма (五芒星 — у ман син), но её свет постепенно угасал на глазах. — Это была душа Янь Ланьюя из мира живых (阳世魂 — Ян Ши Хунь: душа умершего, ещё не покинувшая мир живых по причине незавершённых дел или сильной привязанности). — Погоди! — воскликнул Чжоу Хуэй. — Ещё Лао Юй (老于 — «Старый Юй»: фамильярное обращение к Юй Цзинчжуну)! Чу Хэ пригляделся душа Янь Ланьюя смотрела в сторону мира людей, будто не желая уходить. А неподалёку перед ним, сквозь поток душ, протягивала руку другая серо-белая прозрачная душа — это был Юй Цзинчжун! — Ловите их! — заорал Чжоу Хуэй в ярости. — Какого чёрта души этих обоих сюда занесло?! Чу Хэ мгновенно рванул за Чжоу Хуэем. Из-под его плеча вспыхнул ослепительный буддийский свет Феникса Минвана. Там, куда касался этот свет, души мгновенно возносились, освобождаясь от оков ада, и разлетались в мир людей и на Тридцать три Небеса. Весь ад наполнился парящими душами. Полупрозрачная душа Янь Ланьюя начала рассеиваться, но Чу Хэ одним движением схватил её. Призрачная душа оказалась плотной, как тело, в его руке. Он обернулся и увидел, что Чжоу Хуэй уже поймал душу Юй Цзинчуна и, с хлопком, воткнул пальцы прямо в её «мозг». — Ты какого чёрта здесь?! Ты умер?! Как ты умер?! Душа Юй Цзинчжуна болталась из стороны в сторону, тупо глядя на Чжоу Хуэя было ясно, что она вот-вот рассеется. — Возвращаемся в мир людей! — решительно воскликнул Чу Хэ, схватил Чжоу Хуэя и потащил в портал. — Их тела ещё не окончательно мертвы! Есть шанс спасти! Чжоу Хуэй ухватил Чу Хэ за руку. Они держали души заместителя Юя и Янь Ланьюя и с шумом влетели в портал, отброшенные обратной силой. В следующее мгновение они «бух!» рухнули на каменистую землю на горе Исе (伊势山 — Исе Шань: японская священная гора, где расположен главный синтоистский храм). Чжоу Хуэй оказался внизу, поднялся, весь в пыли, и увидел впереди огромную воронку. В её центре лежало тело Янь Ланьюя. Юй Цзинчжун склонился над ним, одной рукой держа его за ладонь, другой застыл в движении, будто пытался в последний миг унести его отсюда. Эта поза была одновременно трагичной и почти гротескной. Чжоу Хуэй взглянул на оцепеневшую душу Юй Цзинчжуна и в бешенстве потащил его в воронку. Не церемонясь, он пнул душу, и та с силой влетела обратно в тело Юя! Вжжж... — при слиянии души и тела раздался звук, будто от удара по металлу, и эхо долго звенело в воздухе. Пальцы Юй Цзинчжуна дрогнули, потом ещё раз. Всё тело резко судорожно сжалось, он схватился за грудь, согнулся и закашлялся: хриплый, искажённый, мучительный кашель! — Кха-кха-кха-кха! Кха-кха-кха! Он дрожа поднялся, но тут же голова закружилась, и он рухнул. Так повторилось два-три раза, пока Чжоу Хуэй, наконец, не сжалился и не схватил его за воротник, подняв с земли. — Янь... кха! Янь Ланьюй... он... кха-кха-кха! Чжоу Хуэй влепил ему пощёчину: — Да сколько тебе лет, чтобы устраивать совместное самоубийство из-за любви! Вон же он, Янь Ланьюй! Юй тяжело дышал, наконец, удалось остановить кашель, почти ломавший рёбра. Он поднял взгляд. Над телом Янь Ланьюя парила душа из мира живых. Теперь она была обычной полупрозрачной, свет пентаграммы полностью исчез. Рядом на одном колене стоял Чу Хэ, бормоча заклинания, и прижимал ладонь к груди души. Его рука окутывалась тёплым сиянием, полностью покрывая душу. Через несколько минут он мягко, но непреклонно вдавил её обратно в уже холодное тело Янь Ланьюя. Юй, спотыкаясь и катясь к ним, бросился вперёд: — Ланьюй! Сияние ещё не рассеялось. Бледные щёки Янь Ланьюя словно окрасились слабым румянцем. Юй Цзинчжун сжал его руку и вдруг почувствовал лёгкое движение под пальцами. — Это был пульс на запястье. Янь Ланьюй медленно открыл глаза. Несколько секунд его зрачки были рассеянными, но постепенно сфокусировались на Юй Цзинчжуне. — ... Его губы слегка шевельнулись, но звука не последовало. Спустя некоторое время на лице появилась усталая улыбка. Юй Цзинчжун глубоко выдохнул, будто с плеч свалилась тысяча цзиней (斤 — цзинь: древнекитайская мера веса, около 600 г), и, пошатнувшись, рухнул на землю.
